Ольга свиблова биография личная


Ольга Свиблова – биография, фото, личная жизнь, новости, Инстаграм 2018

Ольга Свиблова: биография

Ольга Львовна Свиблова – заметная персона в кругах отечественной культурной элиты. Имя этой женщины регулярно вносят в топ-50 наиболее влиятельных людей в российском искусстве. А в 2011-ом она вошла в международный рейтинг издания «Le journal des Arts», попав в сотню самых авторитетных персон мирового искусства.

Родилась Ольга Свиблова летом 1953 года в Москве в интеллигентной семье, где мама – филолог, преподаватель немецкого языка в университете, а папа – инженер в космической отрасли, работал в Курчатовском институте. При этом семья жила в коммуналке, где даже ванной не было. Зато в огромной квартире было много детей, а во дворе со старым сараем – собак, которых маленькая Оля обожала. Девочка даже заявила, что, когда вырастет, станет их пастухом.

Искусствовед и кинорежиссёр-документалист Ольга Свиблова

В 4-летнем возрасте Свиблова заболела костно-суставным туберкулезом. Она могла передвигаться с огромным трудом. Наверное, именно тогда у Ольги выработался характер: чтобы стать на ноги и преодолеть последствия страшной болезни, она была вынуждена упорно заниматься спортом, преодолевая боль и слабость.

Родители оказались мудрыми людьми. Они давали дочери возможность развиваться так, как ей хотелось. Никогда не давили и оставляли свободу действия, правильного или неправильного. Так Ольга Свиблова научилась мыслить и выбирать.

Ольга Свиблова

В старших классах математической школы Свиблова выбрала биологию. Поступила с легкостью, но скоро разочаровалась. Девушка ушла, бросив биологию после 3 курса, и поступила на психологический факультет МГУ. Окончила аспирантуру в 1987 году, защитив диссертацию по теме «Метафоризация творческих процессов».

Карьера

Биография Ольги Свибловой начиная с конца 1980-х связана с искусством. История прихода в мир прекрасного довольно проста и одновременно символична. В юности девушка увидела на столичной улице странных людей, которые отличались от общей серой массы. У них были длинные волосы и бороды. Одежда тоже выделяла их из толпы. Заинтересовавшись этими субъектами, девушка отправилась за ними, соблюдая дистанцию. Так Ольга впервые попала на выставку современного искусства. Атмосфера и гости мероприятия так ей понравились, что Свиблова начала регулярно посещать подобные собрания.

Искусствовед Ольга Свиблова

В середине 1980-х Ольга Львовна и сама взялась за организацию художественных выставок. На сегодня она куратор более 500 проектов, среди которых и современное художественное искусство, и фотография.

В 1996 году Свиблова основала Московский дом фотографии, который сегодня носит название «Мультимедиа Арт Музей». А еще она основала ассоциацию «Искусство конца века» и Московскую школу фотографии и мультимедиа имени А. Родченко.

Ольга Свиблова

Искусство фотографии Ольга Львовна выделяет особенно. В стенах возглавляемого ею «Мультимедиа Арт Музея» не так давно состоялась выставка любительских фотографий конца 1980-х. Непрофессиональные снимки, которые принесли люди, оказались необычайно занимательными в плане отображения духа прошедшего времени, той атмосферы и лет, когда стремительно менялась эпоха. Интерес к выставке оказался так высок, что ее признали одной из самых успешных на «Фотобиеннале».

Вторая половина 1990-х принесла Свибловой ряд новых творческих задач. Наряду с организацией экспозиций, Ольга стала художественным директором Московского «Фотобиеннале», конкурса «Серебряная камера» и фестиваля «Мода и стиль в фотографии».

А еще Ольга Львовна Свиблова известна как режиссер-кинематографист. На ее счету несколько работ, которые принесли ей известность далеко за границами России. Дебютный фильм Свибловой – лента «Архитектор Мельников». Спустя год, в 1987-ом, вышла картина под названием «Кривоарбатский переулок, 12». За эту работу Свибловой вручили приз на фестивале документального кино об архитектуре, который прошел в Лозанне.

В 1988 году режиссер представила на суд зрителей документальную картину «Черный квадрат». Фильм рассказывает о русском андеграунде периода с 1953 по 1988 годы. За него Ольга Свиблова была награждена главным призом Чикагского фестиваля документального кино и первым призом Бомбейского фестиваля документалистики. Но самая почетная и престижная награда – «Золотая пластина». Это приз парижской критики Каннского фестиваля.

В 1991-ом и 1995-ом Ольга Свиблова презентовала еще две документальные ленты – «В поисках счастливого конца» и «Дина Верни». Эти картины тоже получили престижные российские и зарубежные награды. Во второй киноленте рассказывалось о жизни музы французского художника Аристида Майоля, участницы французского «Сопротивления», неоднократно спасенной своим покровителем. В память о художнике Дина к 1995 году открыла посвященный его творчеству музей.

На родине труд искусствоведа и режиссера оценили по достоинству: в 2001 году Свиблову наградили орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени.

Искусствовед и кинорежиссёр-документалист Ольга Свиблова

Начиная с 90-х годов Ольга Свиблова сотрудничает с французскими, британскими и исландскими музеями, регулярно становясь куратором выставок. Ольга вывозит в столицу Франции инсталляции российских художников и фотографов, среди которых Валерий Кошляков, Мария Серебрякова, Сергей Чиликов, Александр Родченко и другие. На Венецианском биеннале современного искусства Ольга представляла российский павильон. При участии Свибловой в 2016 году в музее Помпиду в Париже прошла выставка «КОЛЛЕКЦИЯ! Современное искусство в СССР и России 1950–2000: уникальный дар музею», организованная Благотворительным фондом Владимира Потанина.

Ольга Свиблова знаменита собственным стилем, который выработался у нее с годами. Ольга не изменяет многолетней привычке носить эффектные украшения в виде массивных колье и бус. Одно время искусствовед регулярно появлялась с жемчужным колье, основа которого была сделана из сетчатого материала. Позднее Ольга стала отдавать предпочтение бусам, сделанным из крупных прозрачных шаров, которые называла мыльными пузырями. Впервые Свиблова приобрела их в Венеции, в магазинчике сестер Марианны и Сюзанны Сент. Благодаря Ольге Свибловой коллекция вошла в моду и принесла авторам финансовый успех.

Кинорежиссёр-документалист Ольга Свиблова

Из одежды Ольга Львовна предпочитает модели коллекций японских и бельгийских модельеров. Любимый цвет предметов гардероба – черный. По словам Свибловой, вкус ей привила мама, которая водила ее еще девочкой на модные показы в ГУМ. А летом родители привозили вещи из Германии, на турпутевки в которую копили целый год. Благодаря маме Ольга научилась находить в комиссионных магазинах брендовые вещи. Любую депрессию она исцеляет походом в секонд-хенд, чтобы «лечение» не получилось разорительным. А еще Свиблова с детства не выбрасывает одежду, а переделывает ее, так как считает, что с нарядом покупает часть себя.

Личная жизнь

Впервые искусствовед пошла под венец в 18 лет. Но этот опыт оказался печальным. Приближающийся день бракосочетания вызывал в невесте не восторг и радость, а желание все отменить. Но белое платье было куплено, зал заказан, и отступать было некуда. То, что совершает ошибку, Ольга поняла в день бракосочетания. Поэтому сбежала сразу же после торжественного объявления пары мужем и женой. Развод последовал спустя 3 месяца.

Второй раз Ольга Свиблова вышла замуж через несколько лет. Ее мужем стал талантливый и творческий человек, поэт Алексей Парщиков. В 1983 году у пары появился сын Тимофей. Супруги прожили вместе 18 лет, но в результате расстались.

Ольга Свиблова с сыном

Личная жизнь Ольги Свибловой сложилась счастливо после встречи и знакомства с Оливье Мораном, французом по национальности, владельцем страховой компании, директором выставочного центра La Base в Париже и своим единомышленником. Супруга не стало в 2014 году. В третьем браке общих детей не было.

Сын Ольги Свибловой, Тимофей Парщиков, окончил операторский факультет ВГИКа и отучился на высших курсах режиссеров и сценаристов. Позднее стал знаменитым в Москве фотографом.

Ольга Свиблова сейчас

За многолетнее плодотворное сотрудничество Ольга Свиблова в 2017 году удостоилась титула Офицер Ордена Почетного легиона от французского правительства. Сейчас искусствовед продолжает совместную работу по проведению выставок в российских и европейских музеях, о чем свидетельствуют фото в «Инстаграме» Свибловой.

Фото

pitachog.fun

Ольга свиблова - биография знаменитости, личная жизнь, дети - СelebrityBook

Закончив все срочное, я понимаю, что пора выходить к людям. Вопрос уважения к окружающим, несмотря на все стрессы, выпитые с утра витамины и панадол от головной боли, для меня крайне важен. Макияж занимает не более 15 минут, а если отвлекает телефон, то и семь.

Самое страшное в плане косметики — это постоянное появление новинок: когда появляется новый продукт, а ты привык к старому, это дико действует на нервы, но в итоге все равно приходится находить что-то похожее.

Все мои бьюти-закупки происходят в duty free, где за несколько минут я запасаюсь всем необходимым.

Мой классический набор — тональный крем, пудра, компактная палетка теней, которая не будет занимать много места. Тушью я пользоваться не могу, потому что у меня аллергия. Карандаши для губ покупаю всю жизнь в The Body Shop, и чаще всего в том, что рядом с Центром Помпиду.

Вообще с возрастом, казалось бы, уход за собой должен занимать больше времени, но у меня наоборот. Жизнь «спрессовывается», ее остается все меньше, как и времени.

Помню, как раньше, будучи студенткой с повышенной стипендией, я раз в месяц ходила на массаж лица. Сейчас я могу позволить себе салон, но времени нет.

Есть только одно место, где меня ждут до ночи: там раз в несколько месяцев я могу позволить себе маникюр, покраску бровей и ресниц.

У меня страшная аллергия на духи, поэтому с парфюмерией отношения плохие. Есть, конечно, любимые и нелюбимые запахи. Так, мне совсем неприятны пряные ароматы с мускусом, сандалом, все индийское. В последнее время все мои знакомые запахли модными сандаловыми композициями, поэтому целый год пришлось держать дистанцию с другом, прекрасным куратором (смеется).

Я с детства люблю аромат Diorissimo. Недавно хороший знакомый создал аромат мимозы — натуральный и чудесный. Если бы я была парфюмером, то сделала бы композицию именно на основе мимозы.

Я много лет ходила с Eau de Toilette от Kenzo, но вышло множество модификаций, которые мне не идут. Недавно понравился аромат на одной знакомой, это оказалась композиция от Tom Ford, которую мне вскоре и подарили.

Пока люблю ее и с радостью пользуюсь.

Но в целом духи — это всегда какая-нибудь история. Помню, как приехала в 1988 году в Милан, на мне были Poison от Dior. Они мне жутко нравились, этот аромат отлично тонизировал.

В Италии я была месяц, вела лекции, и мне в координаторы дали чудесного молодого человека, который на моих глазах начал заболевать гриппом. Перед отлетом я ему говорю: «Слушай, ну надо как-то твой грипп лечить», — на что он мне отвечает: «Это не грипп, это твои духи.

И хорошо, что ты уезжаешь». Так я поняла, что с ароматом Poison я больше не дружу.

Источник:

“Я живу искусством”: в гостях у Ольги Свибловой в Горках-10

Подмосковный поселок Горки-10, где находится загородный дом Ольги, мы приехали в воскресенье к двум часам дня.

Мне нужно хоть раз в неделю выспаться, – предупредила она перед встречей. – И не везите никаких стилистов и визажистов – я всегда делаю все сама.

Легкий макияж, волосы, мгновенно собранные в пучок, и фирменные бусы – Ольга Свиблова верна своему стилю уже много лет. Она встречает нас на пороге и сразу же говорит фотографу:

Ловите солнце, пока оно не ушло.

Условия съемки диктует хозяйка дома – искусствовед, кинорежиссер-документалист, основатель и директор Мультимедиа Арт Музея. Заслуги Свибловой признаны во всем мире.

В 2011-м она вошла в сотню самых влиятельных деятелей искусства по версии издания Le Journal des Аrts, в том же году получила орден “За заслуги перед Итальянской Республикой” степени командора, а в этом – стала офицером французского ордена Почетного легиона.

С Францией у Ольги особенные отношения. Ее второй муж, владелец культурного центра и страховщик Оливье Моран, был французом, и именно он создавал дом, в который нас пригласили.

Насыщенный зеленый цвет для экстерьера дома и мебели на первом этаже внутри выбран не случайно. Его можно встретить на картинах художника Ильи Кабакова, к творчеству которого был неравнодушен муж Ольги Свибловой, и которого очень любит она сама

Думаю, что главным талантом Оливье, которого, к сожалению, уже три года как нет в живых, было строительство и обустройство разных жизненных пространств. Все наши дома во Франции, включая плавучий домик в Камарге (заповедник на юге Франции. – Ред.), были невероятной красоты.

Плавучий дом Оливье строил для меня, смешивая элементы колониальной архитектуры конца XIX – начала ХХ века и русской деревянной архитектуры. Для юга Франции деревянные постройки нетипичны. Наша подмосковная дача тоже вся из дерева – поэзия простоты и функциональности, то, что мы с Оливье обожали и в жизни, и в искусстве.

Вы видите здесь много зеленого цвета – между собой мы называли его цветом художника Ильи Кабакова, чье творчество для нас очень много значило.

https://www.youtube.com/watch?v=AYPRTzONrd4

И благодаря которому вы влюбились в Оливье?

Я влюбилась в мужа в 1991 году, когда попала в его художественный центр La Base в Париже. Снаружи я увидела огромную зеленую дверь того самого “кабаковского” цвета.

Внутри меня поразило потрясающее художественное пространство “легкого дыхания”, переделанное из промышленного ангара, типичного для французских арт-ателье, со стеклянной крышей. В конце выставочного зала располагалась маленькая лесенка, которая вела во встроенный домик — офис La Base.

Прямо на входе красовались две мои любимые картины Ильи Кабакова из серии “Праздники”. Эти работы я знала еще по Москве, когда Илья Кабаков создавал их в своей мастерской.

А потом появился и сам Оливье: человек, который придумал весь этот центр, который на аукционе купил мои любимые картины и за пять минут приготовил самый вкусный ужин из тех, что я когда-либо пробовала. Я влюбилась в первый раз и с первого взгляда. Оливье обладал удивительным даром art de vivre, который позволял нам быть счастливыми на протяжении 23 лет совместной жизни.

Дом Ольги Свибловой”Дом — единственное место, где я могу побыть одна. Хотя, конечно, мне было бы лучше, если бы я была здесь вместе с мужем”, — говорит Ольга. С Оливье Мораном Ольга Свиблова прожила 23 года, в 2014-м его не сталоОльга Свиблова и Оливье Моран, кадр из архива

Это французское понятие “искусства жизни” вам тоже близко?

Конечно. Сейчас мы показываем в МАММ выставку Константина Бранкузи — знаменитого скульптора, основоположника мирового модернизма. Творчество Бранкузи удивительно гармонично сочеталось с его образом жизни. Именно это заинтриговало меня, когда я начала работу над экспозицией.

Мастерская скульптора, в которой устраивались дружеские вечеринки с вином и зажаренным в большом камине бараном, была центром притяжения для великих художников, писателей, мыслителей, композиторов.

Завещая все свое творчество Центру Помпиду, Бранкузи поставил условие — полная реконструкция его мастерской, где все скульптуры, рабочие инструменты и элементы быта должны оставаться на тех местах, на которых они были при его жизни.

В моем доме во Франции, в квартире в Москве и здесь, на даче, я тоже ничего не меняю. Все остается так, как задумал и создал Оливье.

Вы много времени проводите здесь, в Горках?

Я очень люблю дачу, но при своих переездах и перелетах бываю на ней не так часто, как хотелось бы. Зато каждый день и каждая ночь, проведенные в нашем зеленом домике, для меня — праздник. Летом, в 4-5 часов утра, могу вскочить и радоваться солнечным лучам, пронизывающим дом на восходе.

Ловлю этот момент на телефон, для себя. Именно свет в его изменении дает разные перспективы пространству дома. Здесь мало вещей, только необходимый минимум — они для меня как вторая кожа, в которой я чувствую себя естественно.

Поэтому я обожаю оставаться здесь одна, хотя, конечно, мне было бы лучше вдвоем с Оливье. Вид из окна — русский лес, такой родной для меня, потому что возвращает в детство. Я росла на даче в Болшево с бабушкой и в окна видела такие же сосны и березы.

Поэтому и здесь лес растет в своей естественности. Даже мысль о ландшафтном дизайне для меня ужасна.

“Летом, в 4-5 часов утра, могу вскочить и радоваться солнечным лучам, пронизывающим дом на восходе. Ловлю момент на телефон, для себя”, – говорит Ольга. Стены в доме выкрашены в абсолютно чистый белый цвет. Белое пространство Ольга полюбила, когда впервые увидела его у своих финских друзей в начале 1980-х годов

Почему-то представлялось, что у вас в доме обязательно будет много фотографий или картин, но их почти нет…

У меня много работ, которые я покупала сама или вместе с мужем. В основном вся наша коллекция во Франции. Хотя скоро сюда ко мне пере­едут любимые “Праздники”. Картину из этой серии Илья Кабаков обещал мне с 1988 года. Наконец-то сделал.

Что касается фотографий, то в спальне есть одна работа моего сына (фотографа Тимофея Парщикова. — Ред.), которую он подарил Оливье. Там изображены утки на замерзшей Москве-реке. Оливье был охотником и часто ходил на уток в Камарге, поэтому это фото было для него очень важно.

А другие фотографии, которые есть в доме, все из семейного архива Оливье — на них изображены самолеты Моранов. Его дядей и крестным был один из двух легендарных братьев Моран, которые создали авиа­цию во Франции.

У нас дома в Париже стоит еще и пропеллер самолета Моранов — скульптурная форма божественной красоты. Для меня она ни в чем не уступает скульптурам Бранкузи. После смерти мужа я все собираюсь перевезти этот пропеллер сюда, на дачу. Я тоже люблю самолеты с детства.

Мой папа работал конструктором у Сергея Королева и, когда я была маленькая, часто говорил мне: “Посмотри на небо, какая красота”. Самолеты все время летали над нашей дачей в Болшево, так как неподалеку был военный аэродром.

Сколько часов длится ваш рабочий день?

14–18 часов. Я живу искусством. Я нахожусь или в офисе, который тоже проектировал Оливье, или в выставочном зале. В музее экспозиции сменяют друг друга. Каждая выставка — признание в любви к художнику.

В начале дня я обхожу залы: работы успокаи­вают, настраивают и дают энергию. То же делаю и перед уходом домой. Иногда брожу по выставке одна, иногда — с друзьями. Каждый раз открываю для себя новые смыслы. Заново радуюсь шедеврам на стенах у себя дома — в нашем музее.

Смена экспозиции для меня — трагедия. Я так привыкаю к работам, что нужно найти в себе силы для того, чтобы сконцентрироваться и развесить новую выставку. Залы в музее имеют номера, а я для себя всегда зову их именами художников.

И когда новый артист заезжает в чужую “квартиру”, нужно перевести дух и настроиться на новую волну.

“Мой муж обожал старую посуду. Он 20 лет собирал мне по тарелочке старые сервизы, которые находил на аукционахи блошиных рынках во Франции”

Выставки в вашем музее действительно сменяют одна другую с невероятной быстротой. Как вы живете в таком бешеном ритме?

Жизнь не длится вечно, поэтому за отпущенное время хочется сделать как можно больше. Это инстинкт. Так же, как и инстинкт делиться своим восхищением искусством, поэзией, музыкой, кино, теат­ром. Если что-то приводит меня в восторг, я должна это показать в музее.

Через мои руки в прямом смысле слова прошло более полутора тысяч выставок. Когда по ночам стихают телефоны и ты на монтаже решаешь, как заселить в пространство новые работы — 5 см выше или 7 см левее, это счастье. Белое пространство музея — чистый лист, а каждая выставка — новый текст.

Его нужно правильно написать на белом листе. Я обожаю белое пространство. Помню, как в своей маленькой советской “двушке” в Ясенево в самом начале 1980-х я на девятом месяце беременности красила стены в белый. Этот цвет я подглядела у финских друзей. В Советском Союзе белых стен не было, как и белых обоев.

Поэтому пришлось покупать наиболее светлые и закрашивать. (Смеется.). 

Здесь, в доме, у вас тоже белые стены…

И зеленые стеллажи — проект Оливье. Между книжными полками он встроил манометры, барометры и другие старинные измерительные приборы, которые сегодня потеряли свою функциональность, но не красоту. Их Оливье покупал на блошиных рынках во Франции. Каждую субботу очень рано утром он отправлялся на Marche aux puces.

Лучше всего было прий­ти туда до рассвета: тогда с фонариком можно было первым выбрать наиболее ценные объекты. Между собой мы называли эти его походы “охотой”.

Если меня не было в Париже, я звонила и спрашивала: “Как прошла охота?” Иногда он радовался, потому что удалось купить красивое зеркало или старинный абажур, а иногда приходил с пустыми руками. Я тоже люблю блошиные рынки. Но в отличие от Оливье, который всегда знал, что ищет, я там мгновенно теряюсь.

Глядя на россыпи “бриллиантов”, мне хочется купить или все, или ничего. Уверенно я себя чувствую только в разделе старой одежды. Там я выбираю точно и функционально. Терпения и умения собирать по одной тарелке старые сервизы в течение многих лет, как у Оливье, у меня нет…

“Дача — может быть, единственное пространство, где у меня царит относительный порядок, который меня устраивает. Мне здесь комфортно”, — говорит Ольга. Встроенные в стеллаж манометры муж Ольги покупал на парижском блошином рынке. А картину с фламинго по его заказу нарисовал обычный уличный художник. Этих птиц очень много во французском Камарге, где у Ольги Свибловой есть еще один дом

Ольга, а сложно все время быть первой? Вам часто приходилось пробивать стены, ломать стереотипы?

Я никогда не ставила и не ставлю задачу быть первой. Как писал Мандельштам: “Не сравнивай: живущий несравним”. Каждая жизнь имеет ценность, а социальные награды и рейтинги по гамбургскому счету не имеют никакого смысла. В то же время в детстве я много занималась спортом. На соревнованиях надо выкладываться, даже если до финиша ты добегаешь, харкая кровью. Я — перфекционист.

И, занимаясь любым делом, стараюсь довести его до лучшего результата, хотя иногда это стоит бессонных ночей и дикой затраты усилий. Я очень строгий судья, прежде всего по отношению к самой себе. Это касается и профессиональной деятельности, и мелочей жизни: посуду надо мыть чисто, пыль вытирать до конца. Кстати, нужно срочно положить замачиваться грибы, скоро придут гости.

(Смеется.)

Ваша работоспособность — она от мамы? Я прочитала, что вам удалось заставить ее уйти на пенсию только в 80 лет.

Маме сейчас 92 года, и она, к сожалению, ходит на ходунках, так как в прошлом году сломала шейку бедра. Но до этого она жила абсолютно автономно, и все мои попытки помочь ей или найти помощницу по хозяйству заканчивались ничем.

Маму я действительно в 80 лет оторвала от того, что она делала всю жизнь — учила немецкому языку. Она была гениальным преподавателем, могла стул научить. Но вот меня не научила… На мой вопрос, почему так вышло, она сказала: “А ты не хотела”. Я говорю: “Ну какой же ребенок хочет учиться?” (Смеется.

Читайте также:  Герберт спенсер - биография знаменитости, личная жизнь, дети

) Выйдя на пенсию в 80, мама неожиданно начала писать статьи про кино. Получалось очень неплохо. Порекомендовать ее как журналиста в знакомые мне издания было бы странно. Поэтому на вопрос, где она может опубликовать свои статьи, я посоветовала ей найти сайты про кино.

Она быстро, лучше, чем я, освоила Интернет и нашла два электронных издания, которые печатали ее статьи девять лет. Когда сайты закрылись, а маме было уже 89, она просила меня только об одном: “Найди мне работу, я не могу жить, ничего не делая”. Для меня тоже жизнь и работа — синонимы.

Самое большое интервью, которое я дала с удовольствием, было газете “Есть работа”. Оно называлось: “Счастье — это когда есть работа”.

А когда же вы находите время на себя?

У меня не всегда есть возможность подумать о том, как организована моя жизнь. Муж брал часть этих вопросов на себя, думая о нашем быте. Я бы никогда ничего сама не построила — вот эту дачу, например. У меня на это не хватило бы времени. Я живу на работе.

МАММ сегодня — один из самых посещаемых музеев в России. Значит, то, что мы с коман­дой делаем, кому-то нужно. Это дает силы. Но радоваться успехам у меня тоже нет времени, потому что каждый день нужно делать что-то новое. И лучше, чем вчера.

Будущее всегда интересовало меня больше, чем настоящее.

Источник:

Ольга Свиблова: Фотогеничность дается людям от природы

 Благодаря Ольге Свибловой российская публика узнала имена Хельмута Ньютона, Анри Картье-Брессона, Уильяма Кляйна, Сары Мун, Роберта Мэпплторпа…

Можно сказать и по-другому: благодаря фотоклассикам приобрела известность Ольга Свиблова. Это она выставляла их работы в России. Свиблова – светский персонаж. Участвует в модных тусовках, устраивает частные вечеринки, мелькает в телевизоре и на обложках “глянца”… Наверное, так и надо. Люди, занятые выставочным делом, для успеха этого дела должны время от времени и себя экспонировать миру.

Кстати, о собачках

– Давайте поговорим о фотографии. Хотя столь же естественно было бы побеседовать с вами о падении индекса Доу-Джонса, о зимней ловле на мормышку, о преимуществах мобильника марки N перед мобильником марки Z… Вы даете интервью на любую тему.

– Меня это совершенно не смущает. Больше того, я считаю это очень полезным для дела, которым я занимаюсь. Когда меня приглашают на ток-шоу, я спрашиваю: “Какой собакой я сегодня лаю?” И если надо, я лаю собакой.

То есть разговариваю о собачках, а потом говорю: “Кстати, а вы знаете, у нас сейчас проходит такая-то выставка”. Интервью – неважно на какую тему – это для меня возможность позвать людей на фотовыставку.

Вся публичная составляющая моей жизни подчинена одной простой линии: “Дорогие мои, придите на выставку и посмотрите. Она вам понравится или не понравится, но в любом случае у вас будет повод для дискуссии.

Вместо того чтобы сидеть дома и трепаться по телефону о скидках в магазинах, вы сможете поговорить о том, что выходит за границы вашего повседневного опыта”. Я вот недавно в программу “Малахов+” приехала. Перед эфиром спрашиваю: “О чем будем беседовать?” Мне говорят: “Надо сказать, что рыба интереснее, чем мясо”.

– “О кей, я скажу про рыбу, но при условии, что вдобавок скажу: “А духовная пища все-таки лучше, поэтому, дорогие телезрители, приходите на нашу выставку!” В подобных случаях я всегда перво-наперво интересуюсь, пройдет упоминание о фотовыставке или не пройдет. Если пройдет, я и про рыбу расскажу, и про то, как я ее готовлю.

“Я хожу только туда, где я работаю”

– Сейчас вы скажете, что посещать светские вечеринки вам тоже особого удовольствия не доставляет и что это для вас такая же рутинная обязанность, как и давать интервью.

– Я не хожу никуда, где я не работаю.

– Отметить своим присутствием показ последней коллекции Валентино или Версаче – это работа?

– Абсолютно. При том, что я очень редко в свет выхожу. Я хожу только туда, где я работаю.

– Дружба с властью тоже входит в ваше рабочее расписание?

– Я не дружу с властью.

– Вы дружите с мэром Москвы.

– Я глубоко уважаю Юрия Михайловича Лужкова. Но общаюсь с ним крайне редко. У меня нет времени пробираться к нему через аппаратные кордоны. Да мэр и не должен лично решать мои вопросы.

Их нормально решает департамент культуры. Я там появляюсь два-три раза в год, когда у меня накапливаются насущные проблемы.

Например, когда мне нужно, чтобы в музей поступило энное количество компьютеров или чтобы в Школе фотографии наконец заработало отопление.

– А с ответными просьбами власть обращается к вам?

– Ни мэр лично, ни представители городского правительства никогда ни о чем меня не просили и не пытались оказать влияние на художественную программу московского Дома фотографии. Все достижения – это наши достижения. Все ошибки – это наши ошибки. Но город при этом выделяет финансирование. Оно не ахти какое, но с привлечением партнеров мы свои задачи решаем.

Сор истории

– В России сформировался фотографический зритель?

– Да, конечно.

– Его ведь до начала 90-х, по сути, не было.

– Это не совсем так. Он всегда был. Просто он не знал про себя, что он – есть.

– Когда вы создавали московский Дом фотографии, вы на такого – достаточно малочисленного – зрителя рассчитывали?

– Тут были и случайные попадания в аудиторию, а были и очень точно выверенные вещи. Я, например, четко понимала, что, прежде чем создавать музей, надо провести фотофестиваль. И провести его как фестиваль искусства. Потому что хорошая фотография – это искусство. Так было и в девятнадцатом, и в двадцатом веках, так продолжается и сейчас.

На фотобиеннале, устроенном мной в 1996 году, одной из тем, предложенных для дискуссии, была такая: “Фотография: миф или реальность?” А я тогда часто бывала во Франции, подолгу там жила и видела, как в этой стране относятся к фотографии. Франция и Америка – вот две страны, где фотография была впервые поднята на музейный пьедестал.

Во Франции к тому же особенно развита материальная культура, все, что составляет предметную ткань истории. У нас этого практически нет. У меня от бабушки не осталось ничего. Ни одной вещи. Родители-шестидесятники считали, что все это сор истории. В России все вещественные приметы времени уничтожались – сначала по надобности, потом по халатности.

Вот я сейчас работаю с архивами 50-х, 70-х, 80-х годов… И дикое время уходит на атрибутику. Берешь, например, архив фотографа Тарасевича. У него каждый негатив – в конверте. Но ни одна фотография не подписана. Мы не понимаем, кто снят, когда, где. И приходится проделывать огромную работу, погружаясь в прессу того времени, обращаясь к архивам…

Ведь эти снимки только тогда приобретут настоящую ценность, когда они будут атрибутированы.

– Тарасевич, наверное, не предполагал, что его фотографии через несколько десятков лет будут кому-нибудь интересны. Поэтому не стремился оснастить их пояснительной информацией.

– Это не ошибка фотографа Тарасевича – в таком состоянии находится большинство советских архивов. И это свидетельство того, что наша страна долгие годы жила вне времени. Совершенно конкретные вещи – что, где, когда – они были не важны. Они не отлагались как некая важная информация ни в массовом сознании, ни в голове того или иного человека, в том числе и фотографа.

Я поняла, что мне нужна запечатленная история. Что она мне безумно интересна. И что она будет интересна не только мне. Музеев современного искусства в России тогда не было, регулярных выставок – тоже. Мне хотелось показать современное искусство через фотографию.

Я через фотографию формировала будущую публику современного искусства, понимаете? А фотография, конечно, оказалась востребована. Да на нее всегда был спрос, просто раньше ее не выставляли как положено. Фотография – очень тонкая вещь. Вот она висит в интерьере и дает тебе возможность быть свободным от нее. Она не давит на тебя, как способен давить огромный слой живописи.

Она тактична. Если ты хочешь – она к тебе приходит и открывается. Если нет – висит себе, никому не мешает.

“В объектив попадает масса случайного”

– Сейчас на цифру снимают все. Фотография стала повальным увлечением. Двадцать первый век имеет больше шансов запечатлеться в снимках, нежели два века предыдущих?

– Само наличие и популярность фотоаппаратов, которые сегодня есть у каждого, отнюдь не приводят к наращиванию нашей памяти. Люди щелкают затворами совершенно бездумно, снимают непонятно что, непонятно зачем, в объектив попадает масса случайного, потом 90 процентов этой информации теряется.

Легкость получения снимка на цифровом аппарате – это абсолютная иллюзия. Ведь 50 процентов успеха в фотографическом деле – это отбор. Например, Анри Картье-Брессон, мировой классик, авторизовал лишь 370 своих фотографий, закрыв для публикации всю остальную часть собственного архива, в котором более полутора миллионов негативов.

Он владел искусством отбора. Поэтому он гениальный фотохудожник.

“Запечатленный миф – это тоже реальность”

– Можно ли относиться к фотографии как к документу? На ваш взгляд, это фиксация реальности или интерпретация ее?

– Даже когда фотография являет собой запечатленный миф, это все равно отражение реальности. Чем был в Советском Союзе в 30-е годы постановочный репортаж? Только ли продуктом мифотворчества? Вспомним знаменитую фотопубликацию “Один день из жизни семьи Филипповых”.

Это чисто постановочный репортаж, созданный, кстати, не для советского, а для немецкого издания.

Вот муж и жена Филипповы, как тогда говорили, несут трудовую вахту, вот они что-то покупают в магазине, вот кто-то из них посетил поликлинику, а вот вся семья культурно проводит досуг… Но даже в этих постановочных фотографиях схвачено время.

Парады физкультурников, военные парады, счастливые лица передовиков труда – никаких других снимков от эпохи 30-х годов практически не сохранилось, хотя фотоаппараты были в это время у значительной части населения.

– Мне кажется, тому есть объяснение. Фиксировать на фотопленке свою частную жизнь люди просто боялись.

– Да, возможно, это тоже одна из причин. Я уж не говорю о том, что раскулаченные крестьяне ехали в Сибирь явно без фотоаппаратов, а расстрел врагов народа производился не под фотокамеры.

Но даже если фотографии, сохранившиеся от того времени, – не вся правда, то это и не стопроцентная ложь. Оптимизм, написанный на лицах физкультурников и передовиков труда, был все-таки подлинным, что там ни говори.

Так что любой снимок, даже самый что ни на есть постановочный, он тоже свидетельство эпохи.

Взгляните на лицо

– Фотография может что-то изменить в человеке, в обществе?

– Конечно. В этом смысле она ничем не отличается от любого другого вида искусства, скажем, музыки или театра. А с другой стороны, у фотографии есть весомая социальная составляющая, поскольку это искусство документальное.

– По лицам, запечатленным на фотографиях, по тому, как менялись выражения этих лиц, можно проследить эволюцию страны, общества?

– Да, это всегда считывается. Я, например, делала выставку Жигайловых – отца и сына. Она охватывала период с 1961-го по 1991-й. Шестидесятые годы – разгар хрущевской оттепели – снимал Жигайлов-старший. На снимках, сделанных тогда, – светящиеся лица. Люди улыбаются.

Причем улыбаются не так, как в тридцатые годы, а совершенно по-другому. Уже нет той толпы, где все улыбались общей, единой улыбкой. Мы видим пробуждение индивидуального начала. А потом – бац, семидесятые годы. И уже никаких улыбок. Хмурые, погасшие лица. А потом – 1991-й год. И на лицах опять живой интерес к жизни.

Вот вам наглядная эволюция страны и общества.

Фотогеничный Путин

– Вы однажды сказали, что Путин очень фотогеничен.

– Это правда. Путин – абсолютно фотогеничный человек.

– По каким признакам выясняется, кто фотогеничен, а кто – нет?

– Это трудно сформулировать. Просто одного человека фотокамера любит, а другого не любит. Вот я, например, совершенно нефотогенична. Мои друзья-киношники не однажды приглашали меня на пробы, и ни разу я эти пробы не прошла. Кроме того, меня бесконечно снимали фотографы. Например, много лет назад Володя Фридкис сделал мой очень хороший портрет.

Я спрашиваю Володю: “Почему меня трудно снимать?” Он говорит: “Понимаешь, у тебя очень подвижное лицо, оно как бы не работает в статике”. Ну не работает и не работает. Можно и так объяснить. На самом деле фотогеничность – это генетически данное свойство. Вот мы недавно делали выставку “Изабель Юппер: женщина со множеством лиц”.

Экспонировалось более ста портретов этой выдающейся французской актрисы. Ее снимали все фотографические корифеи. Ее снимала Анни Лейбовиц… Ее снимал Картье-Брессон… Когда она начинает говорить, все вокруг как бы исчезает, уходит в нерезкость, а на первый план выступает ее лицо. Ты попадаешь под невероятное обаяние этой удивительной женщины.

Но ее еще и камера любит.

– Путина тоже камера любит?

– Да. К тому же он научился управлять своим лицом. Он им управляет как хороший актер. Он умеет артикулировать и контролировать каждую эмоцию. Делает это, подчас даже не зная, попадает он в объектив или нет. При этом он очень разный. Словом, фотогеничность дается людям от природы.

“Иногда мне нравится то, что я снимаю”

– Вы, я знаю, тоже снимаете. К тому, что из этого получается, как относитесь?

– С юмором. Я вообще к себе с юмором отношусь. Хотя иногда мне нравится то, что я снимаю. Но к собственному щелканью затвором я отношусь как к хобби. И как к способу реагирования на изменчивый мир.

– Вы способны взглянуть на свои фотографии как бы со стороны, оценить их взглядом куратора выставки?

– Не знаю. Я ведь многое могу делать отлично. Я и свои документальные фильмы хорошо делала, и они не случайно получили кучу призов. Но я не фотограф. Поэтому даже при всем моем желании не могла бы заниматься фотографией так, как занимаются ею настоящие мастера. Я терпеть не могу некачественное искусство.

После “Черного квадрата”

В 1987 году Ольга Свиблова в качестве режиссера сняла документальный фильм “Черный квадрат”, завоевавший награды на фестивалях в Каннах, Лондоне, Чикаго, Бомбее и сделавший ее имя известным. Чуть раньше о Свибловой узнали герои “Черного квадрата” – русские художники-авангардисты.

В разгар перестройки, когда начался небывалый успех современного русского искусства на Западе и бешеный спрос на него, Ольга Свиблова стала куратором выставок русских художников.

Организация фестиваля нового русского искусства в финском городе Иматра в 1988 году закрепила за ней славу менеджера, успешно распространяющего на Западе оригинальные находки отечественной культуры.

В середине 90-х годов за организацию персональных выставок русских художников в парижской галерее, принадлежащей ее мужу, владельцу страховой компании Оливье Морану, Ольга Свиблова была награждена медалью мэрии Парижа “За вклад в сотрудничество России и Франции в области культуры”.

Источник:

Ольга Свиблова о жизни и о себе

Есть люди, которые на генетическом уровне несут в себе высокую культуру и, благодаря этому сохраняют нас нашу национальную идентификацию. Люди, корни которых уходят в исторический аристократизм.

Читайте также:  Дина корзун - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Сегодня, когда разгулялось хамство и во многом утрачиваются высокие традиции русского народа, в век малообразованных в культурном отношении масс, эти люди как драгоценные бриллианты сверкают и светят нам уже подзабытой красивой русской речью.

Вот такой бриллиант Ольга Свиблова – режиссер-документалист, создатель Московского дома фотографии, Академик Российской академии художеств, руководитель мультимедиа Арт-музея.

В родительском доме не было разговора о деньгах. Их часто не было, но о них все равно не говорили. Этот урок я усвоила.

Все материальное считалось неважным: дети играли с бабушкиными драгоценностями и остатками антиквариата. Что-то терялось. Что-то ломалось.

Что-то выкидывалось родителями, поскольку не вписывалось в яростно создававшийся папой и мамой новый дизайн. Родителям казалось, что мир надо ­построить за­ново и он будет прекрасен.

По выходным мы ходили обедать к бабушке. Она окончила Смольный институт. И всю жизнь преподавала французский, в том числе Вале Терешковой. Меня она учила пользоваться большим количеством ножей, вилок и вилочек.

Даже если есть было нечего, сервировка и ритуал сохранялись неукоснительно.

Я отчаянно сопротивлялась и теперь жалею: до сих пор на важных приемах я не знаю, что каким столовым прибором надо брать, и до сих пор подглядываю, как мои сотрапезники управляются с этим набором ритуальных инструментов.

Моя учительница литературы научила ­меня художественному анализу. ­Пере­нести эти знания в область фотографии и изобразительного искусства не ­соста­вило труда. В любом произведении искусства или просто в жизненной ситуации я выделяю, что сделано, для чего и каким способом.

В 1956 году в Москве случился ­Между­народный фестиваль молодежи и ­сту­дентов, который раскрыл границы страны и принес эпидемию полиомиелита. Мальчик, мой соcед по даче, заболел и остался калекой. Я же вылезла из болезни благодаря умному врачу, который сказал моим родителям: «Девочку немедленно надо ставить на лед и кормить квашеной капустой».

Квашеную капусту люблю до сих пор. На лед поставили в четыре года: два тренера катили меня, так как ноги были почти парализованы. А мама каждое утро ставила меня на табурет­ку и стояла рядом с палкой. Она говорила: «Не сделаешь двадцать «пистолетиков», не спустишься».

Я плакала, крича­ла, что все болит, а потом привыкла, и мне понравилось преодолевать боль.

Меня научили любить людей по самым их важным качествам. Мир организован пи­рамидально, и очень важно уви­деть в ми­ре — и в людях — самое луч­шее. Я обучена схемам ментального ­анализа и люблю не­эмоционально. Всегда могу объяснить, ­почему мне ­нравит­ся эта работа, а не та.

В 1995 году я сняла документальный фильм о Дине Верни — натурщице и музе Майоля, Боннара, Матисса, основательнице самого крупного в Париже ­част­ного музея — художественного фонда.

В ее огромной коллекции — лучшие работы Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Владимира Янкилевского, которых она когда-то открыла и поддержала. Возможно, без ее поддержки, случившейся в тяже­лые семидесятые годы, их жизнь и творчество сложились бы иначе.

 Поддержать вовре­мя — очень важно. Иначе человек просто схлопнется. Всегда проще не замечать.

В 19 лет я вышла замуж за поэта Алексея Парщикова, которому было 18. Сначала было знакомство с тетрадкой стихов, которую мне показал однокурсник. Через несколько месяцев я встретила их автора. Я точно знала, что брак с русской поэзией продлится дольше, чем мой предыдущий опыт: в восемнадцать лет я уже дошла до загса с красивым и добрым юношей.

Накануне этого похода, обещанного и ему, и родителям, я четко осознала, что делать этого не надо, так как моя странная природа взорвала бы тихий, домашний уют без большой перспективы дальнейшего развития. Выходом были таблетки: когда откачали, мои первые слова были: «Замуж не хочу!» В ход пошел аргумент ниже пояса — необходимость жениха ехать на картошку.

До загса я все-таки дошла и тут же из него сбежала.

В юности я шла по улице и увидела странно одетых, волосатых и бородатых людей; они сильно выделялись из общей массы прохожих, и я пошла за ними, держась на некотором расстоянии.

И при­шла на первую квартирную выставку, где в числе прочих выставлялся Оскар Ра­бин. Я совершенно не знала, зачем я иду за этими странными людьми. Я и не предполагала, что попаду на выставку.

Мне ­просто по­нравился их необычный вид. Так ко мне пришло современное искусство.

Мне до сих пор кажется, что деньги и ис­кусство несовместны. Конечно, я могу использовать разные аргументы и говорить, что работа именно этого художника столько стоит, потому что он самый быстрый. Но считать искусство в условных ­единицах мне до сих пор кажется абсурд­ным — именно поэтому у меня никогда не будет собственной галереи и я никогда не буду арт-дилером.

Моя мама — филолог, специалист по особенностям строения немецкого языка. Сейчас ей восемьдесят три года, и я уговорила ее перестать преподавать в трех университетах. Она начала писать кинорецензии. Освоила интернет; печатается на сайте «Синефантома» и постоянно рассказывает мне о фильмах, которые видела.

У меня нет проблем с подарками — я дарю ей диски и видеокассеты. Она стала кинокритиком, что меня полностью устраивает. Нельзя сказать, что я общаюсь с ней столько времени, сколько бы ей хотелось, но теперь у нее есть коллеги, есть интернет, и все у нее получилось. Ей до сих пор интересно жить.

У нее есть надежда на то, что и у нее, и у всей страны в целом все будет хорошо.

Интуиция досталась мне от отца.

Инженер, он работал в космической промышленности, изобретал турбины для лопаток, для разных самолетов и кораблей, у него была масса авторских свидетельств и патентов, и когда мы жили на даче в Болшево, и над нашим участком с грохотом пролетали самолеты с соседнего аэропорта, папа всегда говорил мне: «Ольга, смотри! Какая же это красота!» Он относился к своей работе очень эстетически.

Они с мамой были абсолютно сумасшедшими, и в то же время нормальными людьми — например, постоянно ходили в турпоходы. Я выросла в турлагерях. Всегда была кашеваром. Я почему-то очень любила готовить, и всегда отвечала за пропитание всех и вся. Потом, когда я вышла замуж, то по инерции лет десять готовила на двадцать едоков. Я знала только коллективные рецепты.

Я помню комнату в четырнадцать метров, в которой я росла. Большую часть этой комнаты занимало пианино. На нем был черный чехол, который наша кошка Брыська использовала для туалета. До сих пор, когда я слушаю Шумана, я чувствую сильный кошачий запах.

Когда мы переехали в измайловскую пятиэтажку, у нас была невероятно прогрессивная по тем временам мебель и абстрактного рисунка разноцветные обои. Всю мебель сколотил мой папа. Сейчас похожую продают в магазине IKEA.

Временами папа очень сильно пил, пьянство, собственно, и положило конец его карьере: однажды он сказал своей парторганизации все, что о ней думает. Потерял партбилет, а вместе с ним и работу — и потом начинал всю жизнь заново, электриком на заводе. Его очень сильно все любили — везде и всегда.

Последние восемь лет он лежал в раковом корпусе на Каширке, и до сих пор, когда я туда прихожу, его помнят все врачи и медсестры. Потому что он прибил драный линолеум в операционной так, чтобы он не отваливался.

Я в детстве очень хотела вступить в комсомол. С температурой под сорок я выпрыгнула из окна нашей квартиры и побежала фотографироваться на комсомольский билет. Несмотря на категорический протест своих родителей. Мне очень хотелось своими руками менять жизнь к лучшему. До сих пор интересы коллектива и общества ставлю выше собственных. Из меня нельзя это выбить.

Я люблю моменты стрессовой концентрации — когда ты собираешь всю себя в кулак и все получается. Могу преодолевать характером физические недостатки. Меня научили этому спорт и походы. Я люблю труд, конечным итогом которого ставится физический результат: мне потребовалось некоторое время, чтобы научиться получать удовольствие от физического напряжения, от крепатуры.

На биофак я пришла потому, что мне хотелось заниматься грибами. Я до сих пор их безумно люблю и мечтала о том времени, когда их можно будет растить. Вот сейчас продают вешенки — какое счастье! На биофаке я провела три года, а потом ушла. Мне не нравилось, как там пахло. Я всегда была чувствительна к запахам.

В школе меня научили системному мышлению. В детстве — любить изобразительное искусство. Я прожила все детство в театре, я ходила на курсы в Третьяковку. Но главное — меня научили любить людей по самым их важным качествам. Мир все-таки организован пирамидально, и очень важно увидеть в мире — и в людях — самое лучшее.

Я обучена схемам ментального анализа и люблю неэмоционально. Всегда могу объяснить, почему мне нравится эта работа, а не та. Почему с этим человеком стоит иметь дело, а с этим — ни за что. И почему, когда две балерины технически одинаково исполняют одну партию, то в одном случае это искусство, а в другом — нет.

Окончив психфак, я защитила диссертацию по теме «Метафоризация творческих процессов» — в сущности, метафоризация лежит в основе каждого дела. Можно творчески мести двор, можно — писать книгу. Я очень четко чувствую творческое начало и наличие таланта.

И, может, это заявление и будет несколько нескромным, но я знаю, что делаю свое дело очень хорошо. При этом я знаю, что есть вещи, мне неподвластные.

В искусстве меня восхищает то, что дает Бог. Дает необязательно на всю жизнь; я условно называю этот подарок «бриллиантом безумия». Это что-то, что ты рационально породить не можешь, чем владеет кто-то другой. Бриллиант может блеснуть в любой области творчества — в том числе и в фотографии. Она ведь тоже искусство, медиа. Нет никакой разницы между ней и карандашом с бумагой.

Меня всегда окружали художники. Я шестнадцать лет прожила с поэтом Парщиковым, и у нас вечно дома собиралось человек двадцать-тридцать со всей России. У многих не было ни кола ни двора.

И я четко знала, кто из них гений — даже без того, чтобы это звание было четко легитимизировано и подкреплено обществом различными наградами и званиями. Это доставляет мне дикое удовольствие и радость.

А я люблю делиться радостью с другими — что и делаю через выставки, которые устраиваю. Любому человеку, который пришел ко мне на выставку просто с улицы, должно быть понятно, что он видит что-то исключительное. При этом я понимаю, что восприятие искусства — это кропотливая работа.

Парщиков говорил мне: «Не читай плохое, а то запомнишь». Это правда: надо запоминать только стоящее. Я никогда не планирую свою жизнь. Всегда реагирую на то, что меня восхищает.

Если меня что-то возмущает, я сразу же пытаюсь все исправить. Это как с грязной посудой: куда бы я ни пришла, хоть в дом своих друзей, хоть в кафе, я сразу начинаю мыть грязную посуду. Все должно быть чисто. Плохо сделанный фестиваль, выставка с огрехами, некачественное кино доставляют мне физическое мучение. Мне больно от глупости, больно от несовершенства.

Я стала заниматься фотографией во Франции, где в какой-то момент проводила больше времени, чем в Москве. Мой второй муж — француз, он придумал и открыл громадный центр современного искусства «Ля Баз», то есть — «База».

Очень красивое пространство с очень правильной аурой. Мой муж молчалив и спокоен. Он видит картину в целом, я — в деталях. Он делает по дому практически все, потому что многие вещи у него получаются лучше. Он готовит — я мою листья для салата.

Все, что он делает, вызывает у меня восхищение.

Я не любила Францию, хотя она меня хорошо приняла — за мой документальный фильм о Кабакове «Черный квадрат» мне дали премию на Каннском кинофестивале; я не поехала ее получать, потому что считала свой фильм плохим. Мне было некомфортно во Франции: мне казалось, что в стране с таким напластованием культуры просто нет места современному искусству. Я бы никогда не жила во Франции, если бы она очень многому меня не научила.

Александр Родченко — великий фотограф. Он был единственным из русских художников, кто реально рефлексировал. Во-первых, он писал манифесты. Во-вторых, он написал великолепные дневники. Это моя настольная книга.

Никто из фотографов больше не писал — в массе своей они были людьми необразованными. Когда я делала выставку Дмитрия Бальтерманца, ко мне пришли фотографы, которые его знали.

Они сказали: «Вы не представляете, как много для нас значит его выставка!» Он ведь был единственным фотографом с высшим образованием. Очень неплохим математиком.

Источник

Телепередача «Школа злословия». В гостях Ольга Свиблова

Уиджи «Обнаженный город»

Источник:

Свиблова Ольга Львовна

Про корни Меня вырастила бабушка с маминой стороны. Она дала мне то количество любви, которое нужно человеку, чтобы он вырос нормальным,— нас, как цветы, надо поливать вначале, в сенситивном возрасте. Бабушка была фантастической женщиной, из семьи, где было 16 детей. Папа ее работал каким-то начальником таможни в городе Нежин и мог их всех прокормить.

Но однажды случилась трагедия, странная. У них была любимая сиамская кошка, она спала с отцом. В один прекрасный день утром пришли в комнату и видят — кошка лежит у него на горле и лижет кровь. Перекусила ему артерию во сне… Поэтому я не люблю сиамских кошек. Дедушка с маминой стороны — комбриг Косматов. Был генералом Белой армии, потом генералом Красной армии.

У него была открытая форма туберкулеза, и, когда в конце 1930-х сгустились тучи, он этим воспользовался и уехал в Среднюю Азию, что помогло ему умереть в 1942 году своей смертью. Папа мой работал в Курчатовском институте, делал какие-то лопатки для реактивных двигателей и мечтал, чтобы я была инженером.

Имел огромное количество авторских свидетельств, медалей за изобретения… Я папу обожала, он был теплый. Чужие люди, друзья, дети, собаки — все его любили. Папа умирал в раковом центре, лежал там месяцами, и до сих пор, когда я прихожу на Каширку, меня там все знают — из-за него. Потому что люди с тяжелыми заболеваниями, как правило, думают о себе.

А папа, лежа в больнице, все вокруг чинил. Я там несколько лет назад была, и мне опять показали: “Вот линолеум, который ваш папа залатал, вот стиральная машина — до сих пор работает, вот утюг, который он починил”. Он своими руками делал ремонт, создавал какие-то фантастические дизайнерские люстры из железа, найденного на помойках. У папы был вкус, интуиция на прекрасное.

Если бы он еще не пил, было бы совсем хорошо… Маму безумно любил, она над ним царила. Мама всегда работала,— как лошадь, на трех работах. Она гениальный преподаватель, может стул научить немецкому языку. Никогда не говорила мне, что делать. Когда я спрашивала: “Мама, как поступить в этой ситуации?”, она всегда говорила: “Решай сама”.

Я дико обижалась, думала, что она меня не любит. А сегодня говорю — спасибо мамочка, спасибо. Ты мне дала главное — я умею решать сама.

Читайте также:  Морган фримен - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Про детство

Мы жили в замечательной коммуналке, где не было ванной, то есть была, но в ней тоже кто-то жил. В квартире была куча детей и жена милиционера, тетя Клава, такая настоящая русская женщина из какой-то прекрасной деревни, поила нас своим грудным молоком — у нее родилась дочка и молока было столько, что девать некуда.

Во дворе был сарай, рядом всегда туча прирученных дворовых собак, я ужасно их любила. Говорила, что вырасту и буду пастухом собак. Во время фестиваля молодежи и студентов я заболела туберкулезом, ножки отнимались. Врач сказал, что мне надо есть кислую капусту — я ее с тех пор видеть не могу — и заниматься спортом.

В Марьиной Роще на искусственном льду меня водили с двух сторон два тренера — ноги мои были абсолютно диагональные и подкашивались. Дома мама ставила меня на табуретку, сама с палкой стояла и говорила: “Сделаешь пять пистолетиков”. Потом шесть, потом сорок — это она из меня выбивала. Я плакала, а она повторяла: “Не сделаешь — с табуретки не слезешь”.

И до сих пор я глубоко уверена, что в детей кое-что надо вбивать.

Про учение

На психологический, куда я хотела поступать, надо было сдавать биологию. Мама дала мне деньги на частного преподавателя и год ходила без зимнего пальто… Я влюбилась в биологию — цикл развития кольчатых червей казался мне прекрасней, чем музыка сфер. И решила поступать на биофак.

На первом курсе ставила опыт по полиплоидии с бобовыми — у меня была дикой красоты теория, которую бобы должны были подтвердить. Бобы проросли абсолютно не тем образом, и для меня это была трагедия. Но я сделала вывод, что жизнь всегда права.

В результате все-таки ушла на психфак, где у меня была гениальная профессура, большие ученые — Блюма Вульфовна Зейгарник, Гальперин, Лурия, Эльконин, Леонтьев…

Про дружбу

Старых дружб у меня немного, и я совсем не ностальгирую по счастливым 1970-м или 1960-м, когда жили только дружбой. Все равно все, что ты делаешь, ты делаешь только для внутренне очень близкого референтного круга. И мое ближайшее окружение — это люди, которые живут во мне, неважно, общаемся мы при этом или нет.

Там мой бывший муж Алеша Парщиков, которого нет уже пять лет, там мои преподаватели, там художники… Я не могу сказать, что дружу с Ильей Кабаковым, но этот человек изменил мой мир. Нас свел Иосиф Бакштейн, тогда влюбленный в меня.

На нескончаемой лестнице в Доме России, ведущей к мастерской Кабакова, он останавливался на каждой ступеньке и целовал мне ушко. Когда я увидела работы Кабакова — это был шок. Мы проговорили до 6 утра и мир переменился…

Где-то в моей голове живет Паша Лунгин, и я не только смотрю его фильмы, нет, я его глазами всматриваюсь в какой-то кусочек жизни. И мне не нужно с ним для этого каждый день общаться. Я уверена, что личность формируется благодаря встречам с такими масштабными людьми. В моей жизни их было много.

Мы нечасто видимся, они разбросаны по миру, но я точно знаю — это братство. Здесь работает очень звериный инстинкт: выбираешь равных. Только желательно выбирать не равных, а тех, кто больше и выше тебя, тех, кто тебя заряжает…

Про любовь

В 18 лет я собралась под венец с хорошим мальчиком. Для меня первый мужчина и штамп в паспорте — это были совпадающие вещи: я же хотела строить коммунизм, я была моральной девочкой. И вот уже есть дата регистрации в загсе, а я чувствую, что мне все хуже. Вроде бы влюблена, и есть белое платье, и фата, и все как положено.

Но при этом понимаю, что мне не надо за этого человека выходить. Что он хочет детей, а я хочу собачку. И я отравилась — наглоталась снотворного. Мама меня откачала. Я спрашиваю: “Ну что, идти в загс?” Она говорит: “Решай сама”. Так у меня появился штамп в паспорте. Но в тот же вечер, понимая, что за штампом последует все остальное, я сбежала.

Пришла через три месяца разводиться, смотрю на него и думаю: “Боже, какой чужой человек”… А через год появился Алеша Парщиков. Когда нас регистрировали, на вопрос типа: “Согласны ли вы до конца жизни быть вместе?” — он сказал: “Мы попробуем”. Попробовали. Это затянулось на 18 лет. Все эти годы я очень много плакала.

Когда я оказалась без Алеши и обнаружила, что можно не плакать,— это было удивительным открытием. Но я бы не отдала ни дня, ни минуты из тех, что мы были вместе. На свадьбу я связала Алеше шарф с двумя буквами “М” — Мастеру от Маргариты. Я не могла просто жить с мужчиной, мне надо было служить. Это был мой выбор, смысл жизни был в Алеше.

Его поэзия вытесняла все, она мне безумно много дала, построила мой мозг в другом направлении. Хотя когда я его встретила, то была гораздо более образованной девочкой, чем он: знала наизусть половину Цветаевой, Пастернака и так далее. А Алеше незадолго до нашего знакомства друг сказал: “Слушай, твои стихи похожи на Пастернака”.

Он ответил: “Так возьмем водки, пойдем к Пастернаку, выпьем”… Понимаете? Он был гений как бы без культурной прослойки. Но сколько я ему могла служить, столько я служила. Алеша не мог любить, он мог быть влюбленным. А я его любила. Это было то самое сумасшествие, о котором непонятно — продуктивно оно или нет. Просто я знала, что этот человек мне послан.

Я его любила, а вот влюбилась в другого. У него были дети, у меня был Алеша. И было довольно трудно пережить эту влюбленность так, чтобы она никого… чтобы никому не сделать больно. И Алеша… Я думаю, что он даже не догадывался об этом, и соответственно надеюсь, что не сделала больно и семье того человека, который в конце концов все равно с ней расстался.

Бывает наваждение, и ты через него проходишь. Потом в моей жизни появился Оливье Моран, и я смогла полюбить — мужчину, который мне это чувство возвращает. Эта любовь 22 года стоит за мной, любовь человека, которого я не так часто вижу… Не было бы ничего — ни музеев, ни меня сегодняшней, если бы не он. Все, что я сделала, сделано с Оливье.

Не потому, что он давал деньги на этот музей,— это совершенно неважно. Первым его подарком мне был факс, по которому он мне стал посылать: “Люблю, люблю, люблю…” — целые страницы. И так каждый день, и сегодня тоже. Ты, конечно, подпитываешься — от искусства, еще от чего-то, но все-таки любовь — это главный ресурс.

Про успех

Я не понимаю, что такое успех. Моя жизнь — это хождение по минному полю, каждый день здесь что-то взрывается. То, что я обязана быть публичным человеком, да, это обязательство, которое я взяла, когда открыла музей.

Вся цепь моих жизненных событий: математическая школа, факультет психологии, документальное кино, Каннский приз, и приз в Чикаго, и этот музей — все как бы цепь случайностей, но это, конечно, не случайно. Каждый раз я влезала туда, где, мне казалось, зияет дыра.

Можно называть это успехом, но для меня это просто способ существования.

Про главное

Я получаю дикое удовольствие, когда у других что-то хорошо сделано. Меня так научила мама, и спасибо ей за это. Восхищаясь тем, что делают другие, ты сам растешь. В детстве на уроках литературы я серьезно разбирала Чернышевского, это до сих пор один из любимых писателей.

И больше всего мне нравится его теория разумного эгоизма: мы делаем что-то для других не потому, что мы такие хорошие, нет, ни фига. Мы это делаем для себя. Просто одному для себя нужно попасть в список Форбса, а другому нужно, по крайней мере, оберечь свою душу от говна.

Про Бога

За и противЗА У каждого направления есть свой зритель… Наиболее распространен сейчас формат фотографий… Благодаря Ольге Свибловой, создавшей Московский дом фотографии и организующей раз в два года фотобиеннале, это наиболее популярная и узнаваемая форма. Василий Церетели, исполнительный директор Московского музея современного искусства

ПРОТИВ

Моя работа с тенями на выставке в МАММ (Мультимедиа Арт Музее, Москва.— “О”) отцензурирована самым беспощадным образом, изменен сам смысл высказывания! Музей изменил название видеоинсталляции на простое “Без названия”, вместо моего “Пропаганда гомосексуализма” — сослались на какой-то новый закон, не уверен, что такой существует.

Давид Тер-Оганьян, художник Я думаю, что верю, а вот что думают там, наверху, проверим, когда встретимся. В юности мне казалось, что вокруг меня есть стакан стеклянный, такая оберега, понимаете? Вот ты идешь, а между тобой и миром есть странная невидимая сфера — мой ангел-хранитель, как бы он ни назывался. И я помню, как это разбилось.

Как много лет я мучительно собирала эти осколки, как выстраивала себя заново, потому что сделала то, что не укладывалось в мои представления. Это не было страшным, так поступают миллионы, это касается какой-то там личной жизни, неважно. Никому не было больно, никто ничего не заметил, но поступать так было не надо. И я за это долго платила.

Про свободу

Я всегда была абсолютно свободной, во мне это растили — спасибо маме и папе. И этот заряд очень трудно растерять. Сегодня, конечно, свободы у меня меньше. Во-первых, потому что больше опыта — лучшие вещи возникают тогда, когда ты еще не знаешь, чего тебе нельзя. Но, в отличие от многих, я считаю, что уроки истории учат.

Так что, исходя из русской истории, надо понимать, что весна, осень, заморозки — это нормальный цикл. Я точно знаю, что мы нормально пройдем свой кусок спирали. Конечно, это оптимистичный прогноз, просто в России надо жить долго. Когда-то на даче Вознесенского мы спорили — надолго ли открылась дверь. Мы думали, что этот глоток свободы во время горбачевской оттепели, он лет на семь.

Надо было спешить, потому что все были уверены, что дверь снова закроется. И, может быть, это дало мне дикий импульс работать. А нам отвалили столько свободы, о чем мы и не мечтали. Ну а то, что началось на Болотной,— я знала, чем закончится. Это нормальная ситуация, ее надо просто пережить, сохранить человеческий потенциал. Все зависит от нас.

Можно сидеть и стонать бесконечно — свобода, несвобода. Но, в конце концов, каждый делает жизнь своими руками.

Про страх

О своей смерти мне думать некогда, но вот близкие — чтобы они не болели, не мучились,— меня этот вопрос очень волнует. Первое желание всегда — чтобы были здоровы те, кто рядом. А на остальные страхи, наверное, у меня просто нет времени. Ну или сил — точнее, есть, но жалко их на это тратить. Про деньги Я много лет была одета из комиссионки на Герцена.

Два раза в год — весной одеться на лето и осенью на зиму — я шла туда, мой лимит был 14 рублей. Я и сейчас могу носить юбку за 10 долларов, мне не всегда нужна вещь с лейблом. Сегодня я покупаю очень разумно, потому что у меня всегда есть карточка мужа. Покупаю редко, потому что вещь должна войти с тобой в контакт, прирасти, как кожа.

Долго идешь к пониманию себя, но когда ты понял — исчезает потребность каждый день менять стиль. Если бы денег свалилось много — я бы купила частный самолет: ненавижу аэропорты, особенно все эти антитеррористические меры, которые мне всегда унизительно проходить.

Еще я покупала бы много искусства, чтобы подарить его в музей, потому что другой ценности для него не вижу. Я, наверное, и должность директора музея выбрала, потому что знала, что никогда не буду большим коллекционером, иначе разорю себя, мужа и всех вокруг. Но я не боюсь бедности: умею сварить кашу из топора, могу работать уборщицей, могу дворником.

Мне не важен социальный статус, не нужны власть и деньги — я не люблю ни то, ни другое.

Про детей

Глубоко уверена, что детям не надо оставлять большого наследства, потому что это их разрушит. Мы должны дать им только образование — вот здесь надо все заложить, лечь костьми, но дать лучшее. А дальше пусть сами выкручиваются. Хорошая ли я мать — не знаю, надо у Тимофея спрашивать.

Думаю, я могла бы дать ему больше времени и наваливать на него меньше своих проблем, взрослых и личных, с момента, когда он родился. И сейчас я каждый день пытаюсь… Вот он сегодня ждет моего звонка, а уже полночь.

Он мне вчера позвонил, но я была настолько уставшая, что не могла говорить. Но он знает, что надо ждать. Другой вопрос — приятно ли ему? Смею надеяться, что он меня понимает.

А что касается дела, которым он занимается, мое отношение будет всегда не материнским, а только профессиональным — как к любому художнику, по гамбургскому счету.

Три слова о себе

Я живая, я люблю future. Это единственное, что мне интересно, и думаю, что мне удается его чувствовать. Во всяком случае — пока. А еще, думаю, что мне дан дар — восхищаться даром других. Служить ему — огромное удовольствие.

Свиблова Ольга ЛьвовнаОфициально

Родилась 6 июня 1953 года в Москве. В 1978-м окончила факультет психологии МГУ, позже обучалась в аспирантуре, где писала диссертацию по психологии творчества. С конца 1980-х до середины 1990-х Ольга Свиблова активно занималась документальным кино об искусстве. Ее режиссерские работы “Кривоарбатский переулок, 12” (1987), “Черный квадрат” (1988), “В поисках счастливого конца” (1991), “Дина Верни” (1995) отмечены призами на фестивалях в Лозанне, Канне, Чикаго, Бомбее, Париже. Свиблова с середины 1980-х годов занимается кураторской деятельностью: на ее счету более 500 проектов в области современного искусства и фотографии. В 1996-м она основала и возглавила Московский дом фотографии (в начале 2000-х был объединен с созданным Мультимедиа Арт Музеем в Мультимедийный комплекс актуальных искусств). Во второй половине 1990-х Свиблова организовала и стала постоянным художественным директором Московской фотобиеннале, конкурса “Серебряная камера”, фестиваля “Мода и стиль в фотографии”. В 2006-м открыла Школу фотографии и мультимедиа им. А. Родченко. В 2007 и 2009 годах — куратор павильона России на Венецианской биеннале современного искусства. С 2012-го Свиблова входит в Общественную палату РФ. Член Российской академии художеств. Имеет отечественные и зарубежные награды, в том числе орден “За заслуги перед Отечеством” II степени, орден Дружбы, является кавалером ордена Почетного легиона (Франция), командором ордена “За заслуги перед Итальянской Республикой”, лауреатом премии “За вклад в области культуры” им. В. Де Сика (Италия), премии в области современного искусства “Инновация” (РФ). Замужем за французом Оливье Мораном, имеет сына от предыдущего брака, Тимофея Парщикова (фотограф). Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/2335743

Источник:

yutais.ru

Ольга Свиблова – биография, фото, личная жизнь, новости, Инстаграм 2018 | Биографии

Ольга Свиблова: биография

Ольга Львовна Свиблова – заметная персона в кругах отечественной культурной элиты. Имя этой женщины регулярно вносят в топ-50 наиболее влиятельных людей в российском искусстве. А в 2011-ом она вошла в международный рейтинг издания «Le journal des Arts», попав в сотню самых авторитетных персон мирового искусства.

Родилась Ольга Свиблова летом 1953 года в Москве в интеллигентной семье, где мама – филолог, преподаватель немецкого языка в университете, а папа – инженер в космической отрасли, работал в Курчатовском институте. При этом семья жила в коммуналке, где даже ванной не было. Зато в огромной квартире было много детей, а во дворе со старым сараем – собак, которых маленькая Оля обожала. Девочка даже заявила, что, когда вырастет, станет их пастухом.

Искусствовед и кинорежиссёр-документалист Ольга Свиблова

В 4-летнем возрасте Свиблова заболела костно-суставным туберкулезом. Она могла передвигаться с огромным трудом. Наверное, именно тогда у Ольги выработался характер: чтобы стать на ноги и преодолеть последствия страшной болезни, она была вынуждена упорно заниматься спортом, преодолевая боль и слабость.

Родители оказались мудрыми людьми. Они давали дочери возможность развиваться так, как ей хотелось. Никогда не давили и оставляли свободу действия, правильного или неправильного. Так Ольга Свиблова научилась мыслить и выбирать.

Ольга Свиблова

В старших классах математической школы Свиблова выбрала биологию. Поступила с легкостью, но скоро разочаровалась. Девушка ушла, бросив биологию после 3 курса, и поступила на психологический факультет МГУ. Окончила аспирантуру в 1987 году, защитив диссертацию по теме «Метафоризация творческих процессов».

Карьера

Биография Ольги Свибловой начиная с конца 1980-х связана с искусством. История прихода в мир прекрасного довольно проста и одновременно символична. В юности девушка увидела на столичной улице странных людей, которые отличались от общей серой массы. У них были длинные волосы и бороды. Одежда тоже выделяла их из толпы. Заинтересовавшись этими субъектами, девушка отправилась за ними, соблюдая дистанцию. Так Ольга впервые попала на выставку современного искусства. Атмосфера и гости мероприятия так ей понравились, что Свиблова начала регулярно посещать подобные собрания.

Искусствовед Ольга Свиблова

В середине 1980-х Ольга Львовна и сама взялась за организацию художественных выставок. На сегодня она куратор более 500 проектов, среди которых и современное художественное искусство, и фотография.

В 1996 году Свиблова основала Московский дом фотографии, который сегодня носит название «Мультимедиа Арт Музей». А еще она основала ассоциацию «Искусство конца века» и Московскую школу фотографии и мультимедиа имени А. Родченко.

Ольга Свиблова

Искусство фотографии Ольга Львовна выделяет особенно. В стенах возглавляемого ею «Мультимедиа Арт Музея» не так давно состоялась выставка любительских фотографий конца 1980-х. Непрофессиональные снимки, которые принесли люди, оказались необычайно занимательными в плане отображения духа прошедшего времени, той атмосферы и лет, когда стремительно менялась эпоха. Интерес к выставке оказался так высок, что ее признали одной из самых успешных на «Фотобиеннале».

Вторая половина 1990-х принесла Свибловой ряд новых творческих задач. Наряду с организацией экспозиций, Ольга стала художественным директором Московского «Фотобиеннале», конкурса «Серебряная камера» и фестиваля «Мода и стиль в фотографии».

А еще Ольга Львовна Свиблова известна как режиссер-кинематографист. На ее счету несколько работ, которые принесли ей известность далеко за границами России. Дебютный фильм Свибловой – лента «Архитектор Мельников». Спустя год, в 1987-ом, вышла картина под названием «Кривоарбатский переулок, 12». За эту работу Свибловой вручили приз на фестивале документального кино об архитектуре, который прошел в Лозанне.

В 1988 году режиссер представила на суд зрителей документальную картину «Черный квадрат». Фильм рассказывает о русском андеграунде периода с 1953 по 1988 годы. За него Ольга Свиблова была награждена главным призом Чикагского фестиваля документального кино и первым призом Бомбейского фестиваля документалистики. Но самая почетная и престижная награда – «Золотая пластина». Это приз парижской критики Каннского фестиваля.

В 1991-ом и 1995-ом Ольга Свиблова презентовала еще две документальные ленты – «В поисках счастливого конца» и «Дина Верни». Эти картины тоже получили престижные российские и зарубежные награды. Во второй киноленте рассказывалось о жизни музы французского художника Аристида Майоля, участницы французского «Сопротивления», неоднократно спасенной своим покровителем. В память о художнике Дина к 1995 году открыла посвященный его творчеству музей.

На родине труд искусствоведа и режиссера оценили по достоинству: в 2001 году Свиблову наградили орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени.

Искусствовед и кинорежиссёр-документалист Ольга Свиблова

Начиная с 90-х годов Ольга Свиблова сотрудничает с французскими, британскими и исландскими музеями, регулярно становясь куратором выставок. Ольга вывозит в столицу Франции инсталляции российских художников и фотографов, среди которых Валерий Кошляков, Мария Серебрякова, Сергей Чиликов, Александр Родченко и другие. На Венецианском биеннале современного искусства Ольга представляла российский павильон. При участии Свибловой в 2016 году в музее Помпиду в Париже прошла выставка «КОЛЛЕКЦИЯ! Современное искусство в СССР и России 1950–2000: уникальный дар музею», организованная Благотворительным фондом Владимира Потанина.

Ольга Свиблова знаменита собственным стилем, который выработался у нее с годами. Ольга не изменяет многолетней привычке носить эффектные украшения в виде массивных колье и бус. Одно время искусствовед регулярно появлялась с жемчужным колье, основа которого была сделана из сетчатого материала. Позднее Ольга стала отдавать предпочтение бусам, сделанным из крупных прозрачных шаров, которые называла мыльными пузырями. Впервые Свиблова приобрела их в Венеции, в магазинчике сестер Марианны и Сюзанны Сент. Благодаря Ольге Свибловой коллекция вошла в моду и принесла авторам финансовый успех.

Кинорежиссёр-документалист Ольга Свиблова

Из одежды Ольга Львовна предпочитает модели коллекций японских и бельгийских модельеров. Любимый цвет предметов гардероба – черный. По словам Свибловой, вкус ей привила мама, которая водила ее еще девочкой на модные показы в ГУМ. А летом родители привозили вещи из Германии, на турпутевки в которую копили целый год. Благодаря маме Ольга научилась находить в комиссионных магазинах брендовые вещи. Любую депрессию она исцеляет походом в секонд-хенд, чтобы «лечение» не получилось разорительным. А еще Свиблова с детства не выбрасывает одежду, а переделывает ее, так как считает, что с нарядом покупает часть себя.

Личная жизнь

Впервые искусствовед пошла под венец в 18 лет. Но этот опыт оказался печальным. Приближающийся день бракосочетания вызывал в невесте не восторг и радость, а желание все отменить. Но белое платье было куплено, зал заказан, и отступать было некуда. То, что совершает ошибку, Ольга поняла в день бракосочетания. Поэтому сбежала сразу же после торжественного объявления пары мужем и женой. Развод последовал спустя 3 месяца.

Второй раз Ольга Свиблова вышла замуж через несколько лет. Ее мужем стал талантливый и творческий человек, поэт Алексей Парщиков. В 1983 году у пары появился сын Тимофей. Супруги прожили вместе 18 лет, но в результате расстались.

Ольга Свиблова с сыном

Личная жизнь Ольги Свибловой сложилась счастливо после встречи и знакомства с Оливье Мораном, французом по национальности, владельцем страховой компании, директором выставочного центра La Base в Париже и своим единомышленником. Супруга не стало в 2014 году. В третьем браке общих детей не было.

Сын Ольги Свибловой, Тимофей Парщиков, окончил операторский факультет ВГИКа и отучился на высших курсах режиссеров и сценаристов. Позднее стал знаменитым в Москве фотографом.

Ольга Свиблова сейчас

За многолетнее плодотворное сотрудничество Ольга Свиблова в 2017 году удостоилась титула Офицер Ордена Почетного легиона от французского правительства. Сейчас искусствовед продолжает совместную работу по проведению выставок в российских и европейских музеях, о чем свидетельствуют фото в «Инстаграме» Свибловой.

Фото

biografii.net

История успеха Ольги Свибловой

Ольга Свиблова – российский кинорежиссёр-документалист, директор «Мультимедиа Арт Музея, Москва», почетный академик Российской академии художеств, искусствовед  — одна из тех немногих женщин, которые могут часами говорить об искусстве. Когда стараниями Свибловой что ни год стали проходить грандиозные фестивали фотографии, и стало казаться, что фотография вдруг превратилась для нас в важнейшее из искусств, все задались вопросом: а откуда, собственно, взялась Свиблова? «Не было, не было,- говорили о ней многие,- и вдруг появилась». На самом деле просвещенное большинство ошибалось. Свиблова была всегда. Просто знало об этом сначала лишь просвещенное меньшинство. Сегодня эту стильную, невероятно деятельную, успешную и красивую женщину знает и ценит каждый, кто имеет хоть какое-то отношение к прекрасному. Именно благодаря ей искусство фотографии в постсоветской России стало востребованным и значимым. «Я не терплю некачественного искусства», — не раз заявляла Ольга Львовна, и во многом благодаря такому неприятию «халтуры» на свет появилось великое множество грандиозных проектов.

Она почти всегда в черном, элегантна и красива. Ее знают не только в России, но и по всей Европе. Она одной из первых в России доказала, что куратор может быть таким же полноправным творцом, как и художник. Доктор философии, академик РАЕН, куратор более 500 проектов в области современного искусства и фотографии в России и за рубежом – и это лишь малая доля того, что можно сказать об этой выдающейся женщине.

История успеха, Биография Ольги Свибловой

Ольга Львовна Свиблова родилась 6 июня 1953 года в Москве. Ее отец – инженер в космической промышленности, а мать – филолог, специалист по особенностям строения немецкого языка.

Будучи ребенком, Ольга Свиблова посещала курсы при Третьяковской галерее, и была частым гостем на театральных представлениях. Рассказывая о людях, сформировавших ее личность, Ольга Свиблова в первую очередь упоминает о своей семье – обеих бабушках и родителях. «Все материальное не играло никакой роли, но все, что касалось жизни, культуры, общения – это все было», — говорит она. Ольга Свиблова вспоминает и о повседневных ритуалах, которые в детстве казались нудными, но оказались очень важной частью жизни, и о концертах классической музыки в Консерватории, и о том, как ей спасли здоровье, а может быть – и жизнь: «Когда у меня был полиомиелит, мама нашла врача, который посоветовал ей поставить ребенка на коньки и кормить квашеной капустой. Квашеную капусту я до сих пор люблю, а спорт – вообще великая вещь, потому что закаляет характер и дает запас энергии».

Огромную роль в жизни Свибловой сыграла школа. «Спасибо 44й математической школе, — искренне говорит она много лет спустя, — без того, чему меня там научили, я бы не могла заниматься тем, чем занимаюсь. Они дали мне не только знания и умения, которые пригождаются до сих пор, но и понимание жизни. Учителя не просто работали, они нами жили». Очень важными оказались турпоходы и этнографические экспедиции школьных лет: благодаря им Ольга Свиблова поняла, что в мире нет ничего случайного, и все культурные явления связаны между собой.

Главное правило Ольги Свибловой – «В жизни интересно то, что выпадает из правил». Это касается, прежде всего, неофициальной культуры.  Вот как Ольга Свиблова рассказывает о моменте, когда в ее жизнь пришло современное искусство – «В юности я шла по улице и увидела странно одетых, волосатых и бородатых людей; они сильно выделялись из общей массы прохожих, и я пошла за ними, держась на некотором расстоянии. И пришла на первую квартирную выставку, где в числе прочих выставлялся Оскар Рабин. Я совершенно не знала, зачем я иду за этими странными людьми. Я и не предполагала, что попаду на выставку. Мне просто понравился их необычный вид.»

После школы Свиблова поступила на биофак МГУ. Как она призналась в одном из интервью, ей страстно хотелось заниматься грибами. На биофаке она провела три года, а потом ушла, по причине того, что ей не нравилось, как там пахло, а она всегда была чувствительна к запахам.

В 1978 году Ольга с отличием окончила факультет психологии МГУ им. Ломоносова, а в 1987 году, уже вполне погрузившись в мир современного искусства, все-таки нашла возможность окончить и аспирантуру при том же факультете по специализации «Метафоризация творческих процессов». Впрочем, Ольга признается, что несколько разочаровалась в психологии, так что защищаться не стала  — «Мне люди просто неинтересны. Поэтому я ушла из психологии. Надо очень любить человека, бесконечно им интересоваться, чтобы с ним долго работать. Мне скучен человек вне дела! А когда он в деле – мне интересен результат, который будет достигнут».

Хоть по профессии Свиблова никогда и не работала, зато отлично сумела применить свои знания на практике — изучая психологию собственного мужа и его друзей (в 19 лет Ольга вышла замуж за поэта Алексея Парщикова) – «У нас вечно дома собиралось человек двадцать-тридцать со всей России. У многих не было ни кола ни двора. И я четко знала, кто из них гений — даже без того, чтобы это звание было четко легитимизировано и подкреплено обществом различными наградами и званиями.»

Гостей Свиблова с Парщиковым принимали в свободное от работы время. На работе же они занимались уборкой улиц и дворов. Это им в свое время Андрей Вознесенский посвятил проникновенное стихотворение об уходящей в дворники интеллигенции. Но романтика была лишь в поэзии — в жизни работа оказалась нелегкой и прозаичной, особенно когда выпадал снег. Свиблова потом еще долго вспоминала тяжесть этого труда и никому из своих знакомых-безработных в дворники идти не советовала. Сама же безработной подолгу не бывала — всегда умела каким-то образом зарабатывать деньги (она была хорошим репетитором, преподавая биологию и химию), содержать дом, оберегая мужа от этих забот. Его заботой было только писать стихи. Все хлопоты по переговорам с издательствами и журналами, по налаживанию нужных связей Ольга брала на себя. Собственной карьерой она не занималась: ее карьерой стала карьера мужа. И она ее сделала, насколько это было возможно по тем временам. Парщиков стал знаменем новой поэзии, Андреем Вознесенским 80-х. На его вечера собирались толпы, имя было на слуху даже у тех, кто не прочитал ни строчки.

В 1984 году Свиблова родила сына Тимофея. Даже близкие друзья не знали, существует ли «изнанка» этого брака, ссорятся ли они, выясняют ли отношения, изменяют ли друг другу. Ольга и Алексей всегда представали идеальной парой, излучающей флюиды счастья и будущего большого успеха. Никто, конечно, и помыслить не мог о том, что успех этот будет раздельным, как современный санузел, и что большая часть его достанется Ольге.

Рассказывают, первый муж Ольги Свибловой однажды сказал ей, что жена такого великого русского поэта, как он, должна быть богатой иностранкой. После чего они расстались. Парщиков уехал из страны, Ольга осталась. С этого момента и началась ее карьера. Любопытно, что в итоге она стала таки и богатой, и иностранкой.

Говорят, что женщина, целиком посвятившая себя мужу, после развода теряется и редко когда приходит в себя. Ольга Свиблова – сама самодостаточность и абсолютное опровержение этого постулата. В 80-е годы Ольга входит в мир современного искусства уже на правах участника. Но не творца, а исследователя и куратора. Первой ее работой в этом качестве стали однодневные выставки молодежного современного искусства в выставочном зале Московского союза художников на Кузнецком мосту. Это был 1984 год.

С середины 1980-х годов, когда пришла перестройка, а вместе с нею русский бум, то есть бешеный, небывалый успех современного русского искусства на Западе и большой спрос на него, Свиблова с легкостью освоила новый имидж — незамужней деловой женщины, и новую профессию — куратора выставок современного искусства. Она первой стала собирать работы современных русских художников для корпоративных, то есть банковских, коллекций. Тогда ее заказчиком была компания «Ринако». Свиблова с легкостью завязала массу международных связей и одной из первых стала много ездить по миру (кстати, во время одной из поездок Ольга и познакомилась со своим вторым мужем Оливье).

В 1987 году она получила возможность поработать сразу с несколькими арт-проектами: организовала и провела фестиваль в финском городе Иматре, а также две программы — поэтическую и кинематографическую — для легендарной 17-й молодежной выставки, на которой впервые в большом количестве  были показаны работы неофициальных художников. Писала, одна из первых, про этих художников в перестроечную прессу, а также в профессиональные издания по искусству.

В том же 1987 году Ольга Свиблова сняла свой первый документальный фильм — «Кривоарбатский переулок, 12», завоевавший приз на фестивале документального кино об архитектуре в Лозанне.

В следующем году вновь были выставки в Финляндии, первая выставка в Париже, а также была завершена работа над документальным фильмом «Черный квадрат», рассказывающем о советском андеграундном искусстве 1953-1988 годов. Этот фильм завоевал большое количество наград — приз парижской критики на Каннском фестивале, главный приз фестиваля в Чикаго, главный приз 1-го Всесоюзного фестиваля документального кино и другие. «Черный квадрат» сделал имя Ольги Свибловой знаменитым на весь мир. Затем были знаменитые киноленты «В поисках счастливого конца» (1991) и «Дина Верни» (1995).

В 1993 году Свиблова курировала проекты «Искусство как власть. Власть как искусство» в ЦДХ и «Искусство как деньги. Деньги как искусство», подготовленные для Всемирного экономического форума в Давосе.

«Мне до сих пор кажется, что деньги и искусство несовместны. Конечно, я могу использовать разные аргументы и говорить, что работа именно этого художника столько стоит, потому что он самый быстрый. Но считать искусство в условных ­единицах мне до сих пор кажется абсурдным — именно поэтому у меня никогда не будет собственной галереи и я никогда не буду артдилером.»

В 1996 году Ольга Свиблова сделала, пожалуй, самый значимый для ценителей искусства фотографии подарок: основала совместно с правительством Москвы Московский Дом фотографии, переименованный в последствии в «Мультимедиа Арт Музей, Москва». Он стал первым российским музеем, специализирующимся на фотографии, а также культурным центром с обширной просветительской программой. В частности, именно там проводится Московское Фотобиеннале. А в 2006 году при музеи открылась Московская школа фотографии и мультимедиа.

На вопрос сложно ли было с нуля создавать новый музей, Свиблова отвечает – «Когда я начала делать Дом фотографии, ситуация в современном искусстве у нас была — швах. Кто мог — уехал, международный рынок рухнул, специализированных институций в стране не было. Надо было сначала что-то так глубоко посадить в почву, чтобы разрослась корневая система, поэтому сначала была основана московская фотобиеннале в 1996 году. Когда случился огромный успех, я написала в правительство Москвы письмо, что нам необходим Московский дом фотографии. Чем хорошо быть женщиной? Если ты женщина, у тебя есть а) здравый смысл, б) страсть и в) умение ждать и проходить разные препятствия, то есть быть стойким оловянным солдатиком и не ломаться.

Исходя из того опыта, что мы видели за рубежом, мы приняли модель и до сих пор ей пользуемся, справляемся без услуг управленческого консалтинга — у нас половина работ на биеннале интернациональные, половина – национальные, половина из каждой половины — это звезды международной фотографии или российские, другая часть — это young generation, новая кровь. Процентный состав мы каждый раз держим. Не надо менять то, что разумно. Но каждый раз, когда ты делаешь программу биеннале, ты смотришь тематически, что «звенит». Иногда ты собираешь ее 5 лет, иногда 10. И здесь мы помогаем художникам и из Москвы, и из Санкт-Петербурга, и из регионов – мы за это время сделали более трех тысяч выставок. И уже через год, в 1997 году, когда у нас еще не было выставочных залов, мы начали программу «История России в фотографиях», ради которой вообще можно было организовать МДФ.»

В ее адрес сказано немало благодарностей. «Ольга Свиблова и Московский дом фотографии сделали свое черно-белое и цветное дело, — сказал как-то известный фотограф Георгий Пинхасов. — Они в хорошем смысле навязали российскому зрителю интерес к фотографии. Когда я уезжал из России в 80-е годы, в этой области была пустота, просто ноль».

За семнадцать прошедших с того времени лет Домом фотографии реализовано примерно 3000 российских и зарубежных проектов как в области фото, так и в области современного искусства.

Такие грандиозные достижения не могли остаться незамеченными: Ольга Свиблова удостоена огромного количества наград. Среди самых значимых — Орден «За заслуги перед Отечеством» II степени, Орден Дружбы, медаль парижской мэрии «За вклад в сотрудничество России и Франции в области культуры» и многие другие. В 2008 Свиблова вошла в число двенадцати самых успешных женщин в рейтинге журнала «Карьера».

Сегодня под патронажем Свибловой проходят два крупнейших фотофестиваля – «Фотобиеннале» и «Мода и стиль в фотографии». В рамках фотофестивалей предоставлены работы крупнейших фотографов мира, особое место уделяется французской фотографии, и не случайно. По мнению Ольги Львовны, Франция и США — две страны, где фотография впервые была поднята на музейный пьедестал. Причем во Франции особенно развита материальная культура и все, что составляет предметную ткань истории.

Личная жизнь Ольги Свибловой

Жизнь Ольги Свибловой проходит в постоянных перелетах и переездах, тем более, что у Свибловой два дома: Москва и Париж. Часто не хватает времени на семью, в чем она не раз признавалась — «У меня времени не хватает ни на семью, ни на здоровый сон… Я всем своим сотрудникам говорю: чем больше работаете, тем меньше скандалов дома. Тебя же там нет – так чего скандалить?»

К слову, второй муж Ольги – французский бизнесмен Оливье Моран – также близок к искусству: он владеет галереей в Париже — «Мой муж чистокровный француз. Познакомились в 91-м году. С тех пор неразлучны, живем вместе, счастливы. Жизнь с человеком другой национальности всегда непростая вещь: менталитет разный. Я думаю, я счастлива, потому что мой муж уважает мою русскую душу… Когда мы познакомились, у него был центр современного искусства. Он любит современное искусство».

На вопросы, что еще вас объединяет с мужем кроме искусства и рабочего интереса, Ольга Свиблова отвечает – «Ну вы знаете, это же жизнь. Мы одинаково относимся к ней, у нас одинаковые представления о добре и зле, о женском и мужском. Я считаю, что мужчина – глава семьи, поэтому в нашем доме все подчинено тому, как хочет мой муж. На работе я командую, я отвечаю. А в доме командует муж – я подчиняюсь. Во-первых, мне все нравится, что он делает, и это вызывает у меня восхищение. Он думает обо всем от начала и до конца: от постройки дома до его оснащения стульями и тарелками: все, что есть в нашем доме, куплено моим мужем, и мне это нравится. Я даже отказалась от готовки, хотя я очень люблю готовить и всегда думала, что я вкусно готовлю, но… Мой муж готовит вкуснее, и он обожает это делать, поэтому мне пришлось сделать над собой усилие и уступить ему кухню. Мне достаются какие-то «частные» работы, например, салат помыть, овощи нарезать… Сначала я очень болезненно это переживала, потому что от меня отрезали какой-то кусок моей женской функции, но потом в какой-то момент я поняла, что нужно кому-то другому что-то доверить и разделить обязанности. Мы разделили, и я бесконечно счастлива.»

Секреты успеха Ольги Свибловой в цитатах

Те, кому доводилось работать с Ольгой Львовной, не раз отмечали, насколько неутомимым и энергичным человеком она является — «Я люблю моменты стрессовой концентрации — когда ты собираешь всю себя в кулак и все получается. Могу преодолевать характером физические недостатки. Меня научили этому спорт и походы. Я люблю труд, конечным итогом которого ставится физический результат: мне потребовалось некоторое время, чтобы научиться получать удовольствие от физического напряжения, от крепатуры.»

«Важно просто любить то, что ты делаешь, никакого секрета нет. Сейчас, проведя девять месяцев на стройке нового Дома Фотографии, я могу сказать честно — я полюбила строительное дело. Я знаю о нем все: от виброзащиты, термошока и того, как устанавливаются плинтуса, до того, сколько кладется известки в раствор. Мне вообще интересен мир, мне интересны люди… до определенной степени.»

«Я не только создатель культурных проектов, но и благодарный потребитель: зритель, читатель, слушатель. Для того чтобы думать самому, тебе постоянно нужна подпитка. Так или иначе, если я в выходные в Москве, то объезжаю все проекты своих коллег. Я ложусь спать все-таки с книжкой, прочитав семь газет от корки до корки.»

 «Восприятие искусства — это кропотливая работа. Парщиков говорил мне: «Не читай плохое, а то запомнишь». Это правда: надо запоминать только стоящее. Я никогда не планирую свою жизнь. Всегда реагирую на то, что меня восхищает.»

«Я обучена схемам ментального анализа. Всегда могу объяснить, почему мне нравится эта работа, а не та. Почему с этим человеком стоит иметь дело, а с этим — ни за что. И почему, когда две балерины технически одинаково исполняют одну партию, то в одном случае это искусство, а в другом — нет.»

«Нельзя прожить жизнь, не совершая ошибок. Важно из них вынести определенный опыт. Самое страшное — закрывать глаза на реальность. Но жизнь такая как есть — прекрасна: в ней всегда есть нормальные люди.»

«Я думаю, что счастье это когда ты не задаешь себе вопрос, что это такое.»

«Я крайне мало собой занимаюсь, потому что у меня просто нет времени. Я крайне редко делаю шопинг, что вы могли заметить по моим нарядам: они меняются нечасто. Я люблю вещи, как люблю старых друзей: они живут со мной годами, десятилетиями. Могу забыть о существовании какой-то вещи, а потом найти ее, достать из шкафа и относить целый сезон. У меня нет времени думать каждое утро, как нужно одеться, и я прекрасно себя чувствую в образе, который создался, и мне не надо его каждый день менять. В какой-то момент жизни ты сам с собой совпадаешь, а когда ты совпал, не надо идти на ухищрения. У меня не чешется каждый день вдруг надеть красное, розовое или зеленое. Я спокойно отношусь к своим морщинам, потому что они очень гармоничны со мной. Если у человека есть недостатки, важно не фиксироваться на них, превращать их в достоинство, однажды найдя общий язык с самим собой.»

У нас в стране не умеют носить возраст. Женщины в 45 либо безудержно молодятся, либо сдают позиции. Свиблова привлекательна в свои 60 лет и будет поражать нас яркой харизмой, думаю, еще не один десяток лет. Но самое главное – она ЖИВАЯ, в отличие от многих мумифицированных героев рубрики Иконы стиля. Восхищает манера этой женщины держаться. Ее можно узнать в толпе даже со спины, и не нужно долго искать поводы, чтобы применять эпитеты – элегантная, аристократичная, утонченная.

Викиум

constructorus.ru

Ольга Свиблова: личная жизнь

Ольга Свиблова появилась на свет 6 июня 1953 года в Москве. Семья была очень интеллигентная, папа трудился инженером, а мама преподавала в университете немецкий язык. Семья проживала в своей столичной коммуналке. С детства девочка любила посещать всевозможные курсы, которые проходили в Третьяковской галерее. Личная жизнь Ольги Свибловой интересует поклонников не меньше, чем ее творчество.

Летом 1957 года с Ольгой приключилось несчастье: девочка заболела туберкулезом кости. Ее конечности настолько ослабли, что она с большим трудом могла передвигаться. Однако девочка не сдалась и начала упорно заниматься специальными физическими упражнениями, потом записалась на спортивные занятия. Заболевание удалось побороть.

После окончания специализированной математической школы Ольга приняла решение поступить на биологический факультет известного вуза, однако после третьего курса решила сменить направление на психологию. По этой специальности она даже окончила аспирантуру.

Выбранная профессия не удовлетворила девушку, она чувствовала в себе другие таланты. Ее манило искусство. Уже в 1984 году ей удалось стать куратором на многочисленных выставках художников и фотографов, а через пару лет она уже выступила как режиссер и сценарист. Ее работы были признаны на международном уровне.

Личная жизнь Ольги начала строиться стремительно и быстро. Ее брак был довольно ранним: в девятнадцать лет девушка вышла замуж. Ее избранником стал поэт Алексей Парщиков. Первоначально супруги подрабатывали тем, что убирали улицы и дворы. Ольга своей карьерой практически не занималась, она всячески содействовала творческому развитию мужа.

Свиблова взяла на себя не только обязанности по зарабатыванию денег, домашние хлопоты, но также занималась организацией встреч и прочими делами по продвижению мужа и всячески содействовала росту его популярности. В 1984 году в семье появилось пополнение: родился сын Тимофей.

В молодой семье начали появляться существенные разногласия, муж почувствовал, что такое слава и начал высказывать определенные претензии. В результате брак Ольги Свибловой распался. В начале 1990-х Ольга вновь вышла замуж за французского бизнесмена. Этот брак оказался для нее счастливым, в семье царит полное взаимопонимание и уважение. Возможно вас также заинтересует статья Анастасия Панина: личная жизнь

lichnaya-zhizn.ru

«Я знала, что он уйдет с прекрасным лицом». Ольга Свиблова о смерти мужа

Синдеева: Если мне встречались в жизни энергичные люди, знаешь, электровеники, то их было не очень много. Оля – человек, который заставил просто полюбить фотографию, который много-много лет назад привнес в нашу жизнь, в нашу культурную жизнь фотографию, любовь к фотографии. Оля – мама, женщина и тот самый электровеник, который заражает всех своей энергией все вокруг. Когда попадаешь в твое поле, у меня такое ощущение, что я попала в миксер. Главное – не сопротивляться, потому что все равно тебе перемелет и ничего от тебя не оставит, но в хорошем смысле.

Свиблова: Но все-таки от точки А до точки Б мы осмысленно дойдем. Главное – не крутить воду в ступе.

Синдеева: Миксер всегда несет в себе созидание, потому что ты, с одной стороны, разрушаешь, с другой стороны, получаешь прекрасный мир.

Свиблова: Я ничего не разрушаю и, более того, я принципиально не согласна с тем, что я кого-то заставила полюбить фотографию, потому что заставить полюбить культуру нельзя. Слово «культура» и «искусство» и слово «заставить» - они в разных…

Синдеева: Можно поправлюсь? Привила.

Свиблова: Привить можно. Если осторожно прививать, если следовать логике саморазвития и художественного процесса и самих зрителей, которым в принципе, я психолог по образованию, есть понятие «зона ближайшего развития», и эту зону артикулировать на горизонте, то люди туда идут, но люди туда идут только по любви. Я как раз против всего, что касается заставлять, когда дело идет о культуре. Это два диапазона словаря, и они нигде не сходятся, если мы берем территорию культуры. Культура – это то, что для любви, то, что с любовью. И это самое главное.

Синдеева: Любая культура?

Свиблова: Любая. Если мы не влюблены, культура – это для влюбления, она нас влюбляет в себя. На каждую женщину… Мы же тоже по-разному. Женщина бывает attractive object и находит своего мужчину. Поэтому в этом смысле каждый художник находит своего зрителя, по крайней мере, мы им помогаем. Люди, которые занимаются кураторством, я директор музея, мы медиаторы, мы помогаем встретиться, с одной стороны, с тем, что мы любим в культуре и в искусстве, с другой стороны…

Ты знаешь, что влюбленные люди, они в принципе лучше, потому что самые страшные люди – это люди недолюбленные и нелюбящие. Они вредны себе, они опасны для себя, они саморазрушают себя и разрушают все вокруг. А люди, которые влюблены, которые долюблены, они, во-первых, бережно относятся и к себе, и к окружающим, во-вторых, у них есть какая-то созидательная энергия. Мне кажется, что через культуру и искусство мы дарим это тепло, которое многим из нас не хватает, которое помогает потом просто по жизни идти.

У меня такое свойство дурацкое, если мне что-то нравится, я хожу и всем  рассказываю. На меня произвела впечатление лекция Димы Гутова. Честно, не самого моего любимого художника, но я уже три дня хожу и всем рассказываю. Более того, я уже договорилась, где он читает лекции, где он делает выставки. Понимаешь, это инстинкт, тебе нравится – ты делишься. Есть люди, которым нравится, но они молчат. Если мне нравится, то я хочу поделиться. Более того, когда меня что-то интригует, мне что-то нравится, мне всегда хочется понять больше и лучше. Лучший способ понять – это сделать что-то совместно. И тогда ты делаешь проект. Пока ты его делаешь, ты попадаешь в ауру данного художника, данного куратора, данного периода искусства. Я очень разное люблю. Я люблю Брейгеля, это один из моих любимых художников, или Фра Анджелико, который расписал в Милане эти кельи, и я обожаю при этом «Тюльпаны» Кунса.

 Я в 1995 году случайно найденная на улице делегацией московского департамента по культуре, меня попросили перевести. Я пришла в MEP - Европейский дом фотографий, который был на стройке. На нас одели каски, мы там ползаем. В машине для официальных гостей мне с директором MEP не хватило места, а я знала его фестиваль прекрасно - Месяц фотографии в Париже. И мы с ним до его зала, где он временно работал, шли пешком, минут 30 шли, может, 25. Я за это время у него все расспросила, как он туда – философ – попал, как он все сделал. Я спросила, главное что делать, он сказал: «Главное – уметь не спать». Все, мне было все понятно. 

Синдеева: Когда мы с Ольгой иногда разговариваем, Ольга обязательно мне успевает сказать: «Ты знаешь, я вчера в 5 утра посмотрела вашу программу», и я говорю: «Подожди, я понимаю, что ты электрический веник, я понимаю твою энергию»…

Свиблова: А когда я это могу смотреть? Я в два вернулась, и у меня как раз время просмотра, я читаю за это время. Слушай, я же не только делаю культурные новости, я их еще и потребляю, я не могу не потреблять. И я – благодарный зритель, я тут же перезвоню, скажу, что мне понравилось. Я книжку прочитала – я тут же поделюсь.

Синдеева: Ты такой настоящий медиатор, это правда.

Свиблова: Это для меня естественно – поделиться. И тогда, когда в России не было никакого современного искусства, потому что художники уехали, рынок международный упал, рынок российский не родился, институций нет никаких государственных, галерей нет, художников нет, во-первых, было логично сделать то, что можно подготовить публику и критику. Потому что надо понимать, что если ты говоришь с людьми, которые не понимают языка художественного, то предмет для них закрыт. Его можно быстро выучить, но нужно хотя бы первый шаг сделать. Если ты не знаешь, что устрицы – это вкусно и полезно, ты никогда не пробовал, то там лежит какой-то мерзкий моллюск.

Синдеева: Но первый раз, как правило, не нравится, их надо раскушать.

Свиблова: Да, люди на это смотрят с опасением. Надо попробовать. И мне казалось, что фотография – это способ, через который я могу говорить. Фотография – это часть современного искусства всегда была, есть и будет, в 19 веке, в начале 20. Иногда она - ведущее медиа. Если мы возьмем модернизм, без русского авангарда и русских фото-модернистов - Родченко, Игнатовича, Шайхета, Петрусова, мы не поймем его. Сюрреализм – то же самое, основное стоит на фотографии. Берем конец 20 века, а задумывала я музей в конце 20 века, это конец 90-х, середина 90-х. С конца 20 века, с середины 80-х современное искусство, следую логике саморазвития… Понимаешь, это бред, который есть у всех, что можно прийти в культуру и начать делать структурные изменения, начать ей руководить, я пришел из леса и тут прямо все, она у тебя лежит на руках. Нет, она все-таки достаточно профессиональная. У искусства есть логика саморазвития, как у науки. Ты не получишь Нобелевскую премию, если изобретешь велосипед. Хоть сколько колес, можешь без колеса, хоть 100 колес. Есть вещи, которые саморазвиваются. Саморазвитие искусства в конце 80-х годов привело к тому, что в топе стояла дюссельдорфская школа фотографии такая гипердистанцированная, гипер объективистская фотография. Мы можем говорить о Бейхерах, Гурском, Кандиде Хофер. С другой стороны была беспредельно личная и гиперискренняя Нан Голдин, которая снимала все, что с ней происходит вообще, без дистанции. Была Синди Шерман, которая занялась построением масок, человек как маска, как образ. А меня это интриговало, с одной стороны.

С другой стороны, фотография – это история всегда, даже если она постановочная, даже если она сконструирована с помощью компьютера. Мне дико важна история. Меня не докормили историей в детстве.

Синдеева: Оля, все, что ты говоришь, это в плоскости культурологически высокой. Чтобы создать музей, его надо было построить. Надо было найти деньги, убедить правительство Москвы, Юрия Михайловича Лужкова.

Свиблова: Я могу сказать, что, во-первых, я очень точно знала, что нужно сделать. У меня было понимание, что нужно сделать now, и что будет tomorrow, и как это tomorrow будет разворачиваться. Я когда к этому пришла, за мной стоял опыт огромного количества международных проектов и за рубежом, и проектов здесь,  с международными звездами, работа с русскими художниками. Я все-таки не из леса пришла, я знала, как существуют международные художественные институты, разные кунстхалле, музеи. Я понимала, что в этих условиях надо построить сначала фотобиеннале и через него попытаться вернуть людям свою историю, открыть мир. Середина 90-х – у людей о том, что происходит за пределами границ, впечатление либо там ад, либо там рай, и никто не понимает, что там жизнь, просто жизнь, там такие же люди, с такими же проблемами, комплексами, талантами. Открыв им историю фотографий, можно было им открыть историю миру и открыть еще историю эстетических ходов, потому что эстетический вкус воспитывается. Его с неба в джунглях не возьмешь, это то, что дает воспитание, это то, что нас меняет. Меня каждый день меняет каждый новый проект.

Синдеева: Как ты построила музей?

Свиблова: Я понимала, что мы построим музей фотографий, который будет выполнять две простейшие вещи, я исхожу всегда из того, что мне нужно, а дальше я думаю, это нужно кому-то еще. Я понимала: России нужна ее собственная история, и через историю русской фотографии ее можно и необходимо вернуть. Поэтому с 1997 года я работаю, как попка-дурак, только сейчас я услышана. Мне пообещали финансирование, но пообещали – не значит, что дали, но немножко дали все-таки. Мы получили небольшой, но получили гранд президента на портал.

Синдеева: Попала, наконец-то, в тренд.

Свиблова: Ну подожди, с 1997 года добиться в одиночку без копейки денег, все тебя слышат и говорят: «Отлично». Вот мы сейчас третий том издали «История России в фотографиях», сейчас мы готовим выставку. Но главное, что у нас уже сайт, на котором больше ста тысяч единиц. Я понимаю, как он будет развиваться. Чтобы его открыть для публики надо, чтобы он был не полдела, а дело, в нем должно быть еще огромное количество интерактивных функций, потому что люди должны быть в него втянуты. Но когда у нас есть огромное количество архивов, на которое государство тратит деньги, может, маленькие деньги тратит, но лучше не иметь столько архивов, чем не тратить деньги, чтобы они не умирали. Есть архивы в более-менее нормальном состоянии. Их надо собрать, надо, чтобы они работали. Они работать могут сегодня только через интернет, поэтому этот портал мы строим, и меня никто не собьет с пути. Он нужен мне, я хочу знать, как жила Россия, условно говоря, в городе Омске в 1963. Я хочу кликнуть, получить и я хочу гулять и иметь свободу строить разные сценарии из этих фотографий. Это для меня было важно.

С другой стороны, мне было важно через историю фотографий, которую я показываю… У меня вообще дикий ужас – 18 лет музею, в котором у нас выставки, сейчас у нас гениальный Шайхет. Ну просто вот последние дни стоит, и это уникальная возможность увидеть шедевры Шайхета, вот лучший. 1932-1941 год, у него уже сила, он эстетически понимает, что он может сделать все, и там, конечно, шедевры. Кроме того, это интересно, время интересное. В 1932 году спустили основы соцреализма на Россию, как железную рубашку. И мы понимаем, как модернист Шайхет, если он был в другой группе, чем Родченко, не в группе «Октябрь», та же диагональ, тот же вектор движения, тот же крупный ракурс, у него все было, и как он меняется через 1936-ой, 1937-ой к 1941-у. Это безумно интересно. Пропустить, конечно же, нельзя. И ты вот эти разные ручейки собираешь и делаешь из этого историю русских фотографий. Ты показываешь историю мировой. У меня дикая проблема, как искать новые проекты. Я по всему миру должна мотаться как багаж, потому что за 18 лет фестивалей, у меня их два, у меня два биеннале.

Синдеева: Как происходит отбор?

Свиблова: Во-первых, я должна понять, к чему готово время, ситуация, публика.

Синдеева: К чему сейчас время готово? И какой сейчас будет биеннале?

Свиблова: Сейчас у меня модный стиль фотографии, это биеннале, который существует с 1999 года. У меня всегда там время. Например, в 2001 году я делала «Цирк как жизнь и жизнь как цирк». Я знала, что цирк развивается, инородная культура, кабаре и так далее в самые кризисные моменты. Вот германские кабаре…

Синдеева: Какое сейчас время здесь, Оля, скажи.

Свиблова: Какое сейчас время? Время тяжелое, именно в это время… Время бывает тяжелое по двум параметрам. Есть параметры объективные, есть параметры субъективные. Вот сейчас у всех коллективная истерика, она вообще захватывает весь мир. Я только что приехала из Вены, до этого была в Лондоне, а до этого в Париже. Это коллективная истерика, и она здесь тоже. Это когда у людей дрожат руки, и они не могут ни на чем сосредоточиться. Это ужас. Это разлитый страх. И этот страх разлит сегодня везде, от него сегодня сбежать нельзя ни на Гаити, ни в Сингапур, ни на какие-нибудь острова.

Синдеева: Какая нужна тогда сейчас культура?

Свиблова: Я нашла гениальный проект сейчас, который я буду показывать, молодой американской художницы, в Вене нашла, совсем молодой. Я думаю, что сейчас, как в 20-е годы, будет процветать абсурд. Я такую художницу нашла в Вене. Папа – сириец, рождена в Чехословакии, выросла в Греции, живет и работает в Вене. Абсолютно гениальная девочка.

Синдеева: Ты же сказала, что американка.

Свиблова: Еще есть американка. У меня сейчас стоит гениальная выставка, называется «Дорогая, я передал коллекцию». Замечательный французский коллекционер, доктор. Без огромных денег собрал за 5 лет коллекцию фантастическую.

Синдеева: Какая культура нужна, Оль?

Свиблова: Там есть Маккели. Маккели как бы – это история клоуна, когда он сам колун. У нас. Кстати, клоунские костюмы висят, я одевала – пробовала. Я думаю, что культура клоуна культурологически безумно важна. Это самое трагическое и самое комическое. Я думаю, что трагедия – это то, что дает катарсис, и катарсис – это очень важно. И ничего другого нельзя про искусство сказать, как Аристотель сказал: «Для чего это нам нужно», я думаю, нужен катарсис. А, с другой стороны, есть эта клоунская позиция, когда человек смотрит сам на себя, как в песни «Пускай капризен успех, он выбирает из тех, кто может первым посмеяться над собой». Мы зашли сегодня все в тупик, когда человек стоит в углу, он приперт в угол, он становится опасным. От него идет только агрессия. Если человека запереть в угол, в лучшем случае он будет огрызаться, как правило, это будет непродуктивная стратегия. Сегодня все зашли в такой угол.

На твой вопрос, что мы будем делать в этом году со стратегическим направлением, по крайней мере, биеннале. Я думаю, что мы будем искать новые формы концептуализации, не боясь обратиться к практикам, неоабсурд, неокарнавал. В 1999 году мы начали этот фестиваль «Мода и стиль фотографии», где слово «стиль» гораздо важнее, чем мода. Это был момент кризиса, 1998 год – кризис. Во время праздника открытия ко мне подошли два человека, они не знали друг друга и каждый из них сказал мне: «Слушай, кажется, кризис кончился», я говорю: «Почему?», - «Праздник начался». Мне кажется, что в этом есть какой-то смысл.

Синдеева: Устроим цирк, сумасшедший дом.

Свиблова: Я думаю, что расшатать те стенки, в которые нас всех загнали в угол, это очень важно. Потому что если мы не выйдем и не посмотрим на себя со стороны и на мир, в котором мы производим какие-то действия, я думаю, это будет непродуктивное и депрессивное.

Синдеева: Мы сейчас оказались в ситуации, когда государство заказывает культурную политику, информационную политику. То, что мы наблюдаем за последнее время, очень часто вызывает недоумение, я так мягко скажу. Ты, так или иначе, являешься государственным музеем, несмотря на то, что, я так понимаю, финансируешь ты во многом благодаря своей энергии, связям, потому что находишь спонсоров. У тебя тьфу-тьфу, слава Богу, всегда есть у музея спонсоры.

Свиблова: У меня первый раз дефицит за 18 лет, и я не буду говорить, кого я персонально за это благодарю.

Синдеева: Я знаю твою энергию и думаю, что ты все равно найдешь этих спонсоров, которые поддерживают вас.

Свиблова: Понимаешь, есть лимит, без которого ты хорошую пищу не сделаешь. Я могу из гречки сделать 15 блюд, из картошки я не буду говорить сколько. Но если ты не купил гречку…

Синдеева: Ты сейчас хочешь сказать, что лимит по финансированию…

Свиблова: Я хочу сказать, что можно двумя путями удушить институт по разным причинам, он может мешать, потому что очень хорошо работает и потому что очень плохо. И то, и другое одинаково опасно. И ты это понимаешь. Хорошо работать так же опасно, как очень плохо работать. Лучше спать, и никто не видит. Но есть определенный минимум, без которого ты культурного качества продукт определенный не дашь.

Синдеева: Финансирование сейчас есть московское?

Свиблова: Да.

Синдеева: Хватает? Судя по всему, не хватает.

Свиблова: Я первый раз в дефиците. Ни одну копейку на закупку в этом году музей не получил.

Синдеева: И как ты выкручиваешься?

Свиблова: Никак.

Синдеева: Спонсоры, которые есть коммерческие, все равно не позволяют покрыть?

Свиблова: Нет. Никак. Это первый год, когда на протяжении десяти месяцев я ничего не покупала.

Синдеева: Сергей Александрович Капков, обращаюсь к вам, объясните мне, почему один из лучших музеев, который существует уже 18 лет, в который мы все с удовольствием ходим, не получает финансирования в этом году.

Свиблова: На закупки. Понимаешь, Сергей Александрович делает все возможное для того, чтобы структурно сфера культуры в Москве перестраивалась. Думаю, что его структурные усилия по перестройке этой сферы дают результат.

Синдеева: Они дают результаты, потому что мы видим много позитивных сдвигов и хороших изменений. Но то, что ты сейчас сказала, что вам не хватает финансирования, оно даже при Лужкове было.

Свиблова: На самом деле, как при Лужкове было, так и есть. У нас и при Сергее Александровиче были закупки, например, в прошлом году, а в этом году пока нет.

Синдеева: Сергей Александрович, услышьте нас, пожалуйста.

Свиблова: Сергей Александрович, я думаю, также чешет репу каждый день, где взять деньги и как профинансировать огромное количество инициатив, тем более новых, которые к нему приходят. Я вообще привыкла с пониманием относиться. Я с пониманием отношусь.

Синдеева: Я понимаю, что ты готова войти в любую ситуацию, ждать.

Свиблова: Я готова войти в любую ситуацию и понять, что люди заняты, что у людей есть более важные стратегические идеи, поэтому я толерантно отношусь, с пониманием ко всему, что происходит. Я понимаю, что никто ничего никому не должен. Это мой принцип.

Синдеева: Вот представь, что придет заказ из Министерства культуры федерального, потому что вряд ли Капков до этого додумается, и попросит провести выставку под условным названием «Крым наш».

Свиблова: Я делала выставку в Крыму.

Синдеева: Когда?

Свиблова: Недавно.

Синдеева: Это почему было, это был заказ?

Свиблова: Нет, потому что у меня замечательный материал по Крыму, по обороне Севастополя. Я его показывала до, показываю сейчас и буду показывать.

Синдеева: Но это же не был заказ.

Свиблова: Нет, на самом деле меня попросили сделать эту выставку.

Синдеева: Из тех материалов, которые у тебя уже были?

Свиблова: Да. Мне сказали: «У вас есть что-нибудь?», я сказала: «Есть. С удовольствием покажу». Я до этого показывала, сейчас показываю и будут показывать. Так что ты с Крымом не попала.

Синдеева: Не попала. Хорошо, не с Крымом, но ты же понимаешь, о чем я говорю. Я говорю о том, что в какой-то момент тебе нужно взять и пойти на какой-то компромисс.

Свиблова: Наташа, я исхожу из того, что есть сказка, которую я в детстве читала и очень хорошо запомнила. Если я выйду замуж, у меня родится ребенок, помнишь, это про горшочки, я пойду в подвал, и горшочек упадет на меня. Вот когда мы до этого дойдем, мы будем конкретно с этим разбираться. Я должна сказать спасибо Москве за 18 лет. Мне никто никогда не советовал, какой должна быть арт-программа музея. Да, нам советуют зарабатывать самим, что на самом деле абсолютный бред, потому что ни один музей мира не зарабатывает сам. И тем более, когда у тебя 2 000 квадратных метров выставочной площади, а не 20 с лишним, то сдавать тебе под дискотеку нечего. Тут или мы сдаемся, а сегодня даже дискотеки превысили, или не сдаемся. Финансово можно удушить кого угодно чем угодно, но если говорить о заданиях таких, то меня никогда ни о чем не просили.

Синдеева: Ну и слава Богу.

Свиблова: Министерство культуры иногда дает предложения. Дает предложение сделать выставку срочно. Это единственное, что меня раздражает, что все срочно. Вот через две недели надо сделать выставку в Шанхае «История русско-шанхайских отношений». Она интересная, и я знаю, где найти материал. Мы его нашли и показали в отличном выставочном месте. Но когда тебе звонят 6 мая, а выставка, условно говоря, должна быть 18 в Шанхае… Есть люди, которые занимаются экстремальными видами спорта, это приблизительно то же самое.

Синдеева: Это ты.

Свиблова: Пока я не была в ситуации, где я должна была сказать: «На этот компромисс я не пойду». И я не хочу кликать. Потому что есть стихотворение Вознесенского «Только подумаю, что ты порежешься – Боже! Вбежала с порезанным пальцем!». Я не хочу об этом думать, потому что, чем больше мы думаем, чем больше мы накликиваем.

Комментарии ()

tvrain.ru


Смотрите также