Михаил анищенко шелехметский биография


Михаил Анищенко

 (9.11.1950 – 24.11.2012)

«45»: …круг земного бытия очерчен. Но стихи прекрасного поэта Михаила Анищенко будут жить долго-долго. Весь век нынешний, двадцать первый, это – точно. Тут ни к самовлюблённым критикам, ни к самоуглублённым бабушкам ходить не нужно. И к маститым «первооткрывателям» самарского самородка обращаться не след. Просто нужно знать и любить русскую поэзию, как её знал и любил Михаил Всеволодович. Да, его стихам жить и жить. Убоявшись лукавого слова «вечно», можно продолжить так: классика Михаила Анищенко будут изучать в школах и вузах на протяжении трёх веков… и – далее.

Большой поэт жил и творил вольно, широко, размашисто, разговаривая на берегах Волги со звёздами, богами, стрекозами, Шекспиром, рыбами, русалками, космонавтами, Христом, друзьями, врагами и любимой женщиной, Татьяной, которую называл Омелией… В официальных справках пишут: «Работал фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького…» Но ведь есть исповедальная автобиография Михаила – её-то и советуем найти и перечесть. И ещё: нужно ли перечислять его книги, звания и регалии? Поручим сей труд пристрастным литературоведам и бескорыстным читателям. 

«45»: рекомендуемые ссылки –

Сергей Смирнов: Общество мёртвых поэтов (1 декабря 2013 г.)

Александр Карпенко: Волжский Гамлет, или Живое и Мёртвое (1 декабря 2012 г.)

«45»: «В глухих кабинетах державных прищуров» (№ 9/249)

Сергей Арутюнов: После поэта. Михаил Анищенко (№ 8/248)

«45»: Открытое письмо об увековечении памяти поэта Михаила Всеволодовича Анищенко (№ 36/240)

Опыт автобиографии, фрагмент эссе

Михаил Анищенко – это я, а, может быть, кто-то другой, умный, талантливый, добрый и нежный, входящий в меня и выходящий из меня помимо моей воли и моего желания...

Я родился в бараке сталинской поры и запомнил сиротливое тепло материнского тела, бездомный холод отцовских глаз и тиканье больших настенных часов под названием «ходики».

Здесь, в тесной лубяной комнате, я как-то странно, с недетским, гибельным восторгом, почувствовал, что человеческий возраст не определяется прожитыми летами. Произошло это в те дни, когда мама стала читать русских поэтов: сначала «Руслана и Людмилу», затем – «Валерик» Лермонтова, и что, совершенно удивительно, лирику Тютчева.

Завтра день молитвы и печали,

Завтра память рокового дня…

Ангел мой, где б души не витали,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

В те дни я не только слышал, но и видел!

Сомнений быть не могло. У Руслана было моё лицо. Людмила любила меня и только меня.

Память рокового дня витала надо мной, и это я, а не Тютчев, брёл без веры и надежды по бесконечной русской дороге.

Через много-много лет я узнаю, что память о прошлых жизнях называют глубинной, потому что доступна она не каждому – в отличие от обычной памяти. Не знал я, конечно же, и о том, что Павел Флоренский всю жизнь дышал воздухом шестнадцатого столетия, где были истоки его веры и любви.

Потом, много позже, я буду думать о том, что жизнь человеческая не имеет ни конца, ни начала, и никто не знает, кому сколько лет.

Русские сказки, мифы и легенды были как будто растворены в молоке моей матери. Припадая к её груди, я вбирал в себя любовь к России. Эта Россия, как и материнское молоко, была безмолвной, безымянной, безнадёжной, застенчивой, невидимой, предназначенной только для меня одного.

Сказки – единственная религия моего детства.

Помнится, я любил забираться на материнские колени, и она, поглаживая меня по голове, начинала рассказывать самые необыкновенные, самые волшебные истории, когда-либо просиявшие в потёмках человеческих судеб.

Все свои истории она завершала одними и теми же словами: «Главное, никогда ничего не надо бояться. Сначала надо пойти, а полюбить и поверить можно потом».

– Я никогда ничего не буду бояться, мама! – отвечал я со слезами на глазах.

К пяти моим годам мама стала пересказывать мифы и легенды различных древних народов. Не знаю почему, но самое сильное впечатление на меня произвела история любви Тристана и Изольды, королевы с золотыми волосами.

– А Тристан ответил, – шептал я, вжимаясь в мамины колени: – «Да исполнится уготованное Господом, будь то жизнь или смерть. Не знаю, что будет, но знаю, что такая смерть меня нимало не страшит. И если погибелью моей станет Изольда, я с радостью пойду и на вечную смерть».

Уже в пять лет я решил, что буду достоин такой любви и такой смерти.

Когда мне было шесть лет, бабушка, вдова погибшего на войне комиссара танкового корпуса, взяла меня в невероятное путешествие в Сибирь. Тогда, сидя у окна вагона, я впервые вобрал в себя великие просторы моей Родины. В городе Сталинске мы жили в стареньком финском доме. Я тяжело заболел ангиной и воспалением лёгких, в горячечном бреду прокусил грелку с кипятком и обварил себя от губ до живота. Мучаясь от боли, я не выпускал из рук беленький двухтомник Аркадия Гайдара и плакал над осколками голубой чашки, и задыхался от счастья, когда Чук и Гек слушали куранты Спасской башни.

Дальнейшая жизнь складывалась как у всех. Школа меня не обрадовала. В это время я уже прочитал «Графа Монте-Кристо» и начал писать роман о пяти мушкетёрах. Первая учительница заставляла меня читать по слогам, а я умел читать так же хорошо, как и она. Так я впервые столкнулся с человеческой ненавистью. Однажды она не отпустила меня в туалет, и вскоре классная комната наполнилась запахом детской неожиданности.

Мне захотелось расплакаться, расхохотаться и больше никогда не жить на этой земле.

Но в школу приходилось ходить каждый день. От нашего дома до неё было больше километра. Раньше я мог лететь над дорогой, мог любоваться синим лесом на севере от меня, Бабушкиным озером, где мы с отцом большими самодельными сачками ловили циклопов для аквариумных рыбок….

Теперь эта дорога превратилась в бесконечную дорогу страдания и страха.

Целый год во мне сидел страх, как будто всю человеческую жизнь я видел до того, как появился на свет.

Казалось, что моё детство давно уже перевалило через сто лет; что мои зубы выпадают не от того, что так бывает у всех детей, а от того, что я, как усталый Пушкин, пережил все свои желания и разлюбил все свои мечты.

Может быть, именно тогда я стал писать стихи? Не помню, я ничего не помню о многих последующих годах!

И вот только теперь, на исходе жизни, я пишу неизвестно откуда взявшиеся стихи и понимаю, что таким образом бог попустил мне вспоминать свою жизнь. А, может быть, жизни…

Не прогляди поэта, Россия!

…для всех нас и Пушкин, и Лермонтов, и Есенин, и Анна Ахматова, и Пастернак, и Маяковский – это живые, близкие люди, хотя нам известно и про их слабости и недостатки, которые мы им прощаем, как своей родне.

Прозаики же очень редко воссоздают себя полностью. Мы порой запутываемся в их характерах, а вот у больших поэтов всё как на детской открытой ладошке. Знаете, почему у нас после стольких постшестидесятнических поколений никак не могут появиться «красивые, двадцатидвухлетние»? Да потому что они играют в прятки с читателями, вместо того чтобы открыть свою душу, свою жизнь, свою любовь, таятся, ускользают, избегают исповедальности – и интимной, и гражданской, – и как же можно почувствовать их родными людьми, то есть русскими национальными поэтами?

И вот появился поэт, далеко не 22-летний, но красивый своей мудрой детской исповедальностью, поэт не случайный в компании таких бесстрашно бескожих людей, с ханжеской точки зрения, непутевых, зато умевших быть нежными к родине, женщинам и природе, как Сергей Есенин, Николай Рубцов, да и Веничка Ерофеев. Есть у Михаила Анищенко черты и других сильных поэтов – Юрия Кузнецова и Сергея Клычкова, но всё это не вычитанное, а вчитанное.

Когда я прочёл три его стихотворения, напечатанные Олегом Хлебниковым, то сразу понял, что наконец-то пришел долгожданный большой русский поэт. Михаил Анищенко – лучший подарок читателям поэзии за последние лет тридцать, если не больше.

Михаил родился в рабочей семье. Родители были литейщиками, да и он сам – поначалу. Но крестьянская кровь предков сказалась в характере, потянула к природе, к народным песням, а потом уже и к собственным стихам. В 1977 году его приняли в Литинститут. В 1979-м вышла в Самаре первая книга – «Что за горами». ЦК комсомола дал ему премию Николая Островского. Комсомольским боссам требовались поэты, которых можно было бы выставить против шестидесятников. Но Анищенко не давался в руки, как, впрочем, и Рубцов, с которым у меня была самая братская дружба.

Но, как Есенина и Рубцова, московская псевдобогемная воронка закрутила, завертела Мишу. Его трижды исключали из института – за что, объяснять не надо, – и он получил диплом лишь в 1988 году. Каким-то образом во время перестройки стал одним из помощников самарского мэра. Но, увидев, как люди не выдерживают испытания властью и деньгами, проникся идиосинкразией к политике. Уехал в деревню, несколько лет пытался жить одним огородом. Раздражал своей откровенностью и непохожестью тех, кто любит паханствовать. Из зависти и в отместку его начали преследовать, даже избили. Когда я дозвонился до него и спросил, чем он занимается, невесело ответил: «Бомжую…» А потом прислал мне две дискеты со стихами – одно лучше другого…

Такие люди иногда валяются на дорогах.

Но такие поэты на дороге не валяются.

Не прогляди этого поэта, Самара. И ты не прогляди, Россия. Мы же тебя называем Россией-матушкой. Так будь матерью своим поэтам.

Евгений Евтушенко

Первоисточник:

«Новые известия», 3 августа 2007 года,

статья «Веничка Ерофеев из Самары»

Иллюстрации:

фотографии поэта разных лет;

у дома в селе Шелехметь с женой Татьяной-Омелией (фото Николая Крупина);

три поэта на Волге (слева – направо): 

 Михаил Анищенко, Евгений Чепурных (Самара) и Владимир Денисов (Уфа)

К пятой годовщине 

Есть поэты, читая которых – помимо головокружительных, захватывающих ощущений – чувствуешь странное: будто они обошлись без поэтической техники (хотя на самом деле владели ею виртуозно), будто голоса их стихотворений услышаны ими – вероятнее всего в ночи – прямо из бездн: в равной степени световой, и потусторонней.

Михаил Анищенко из их числа, больше того, если говорить о современных поэтах, чьё слово столь связано с запредельным колыханием пластов и мощи языка, его имя приходит на ум первым.

Эпитет Анищенко порой таков, что врезается в память с остротою алмаза, оставляя след, заставляющий переосмысливать своё отношение к тому, или иному явлению.

«Мельхиоровая Лета» протекает меж нас, переливается тугими волнами справедливости меж движущихся теней человеческой кажимости; о! она не из воды, хоть и река – она из того материала, который не определить, но который эпитет поэта обозначает выпукло, хотя и привязав его к земному материалу.

Феноменальность метафор М. Анищенко! Эти виртуозные не сочетаемые сочетания! Волшебные вспышки поэтической мистики, когда реальность озарений становится столь же очевидной, сколь и осязаемой:

Я понимал тайгу, как речь,

Звучащую во сне.

И тишь ложилась, как плита,

Как травы под пятой…

Тот дом любим был и желан,

В стекле и в серебре.

А в доме ты со мной жила,

Как муха в янтаре.

Выписывать можно долго, но – не в этом суть; а в чём? В боли и скорби, святою белизной переполняющих стихи? В сдержанной, рвущейся, мятежной силе голоса, звучащего то истовым благородством, то точно рваным ожившим пунктиром, то богоборчески, то всеприемлюще; в глобальности ощущений, рождаемых стихами?

Поэзия сумма – сумма столь многого, сумма сумм, если угодно; и именно сочетание самых различных достоинств и величин определяет эффект.

Но русский поэт без боли невозможен, поэтому:

Я волк, убивший человека,

Всю жизнь писавшего стихи.

Невозможен и без надежды – тщетной кажется, бесправной в тотальном прагматизме мира, и всё же своим отсутствием сводящей всё дело насмарку, отсюда:

Вставай моя Расеюшка!

Вот платьице, вот меч.

Жизнь Михаила Анищенко, полная полынной горечи, пригибаемая свинцовой тяжестью условий – жизнь ярчайшего светового источника, подключённого к такому генератору питания, что поколениям… предстояло б осваивать его поэзию, осваивать, восхищаясь и замирая, мудрея и скорбя; пришлось бы – когда б не всё тот же прагматизм, выталкивающий даму вечности на обочину яви.

Но дама сия, поэзия – именно вечности.

Александр Балтин

ноябрь 2017

Подборки стихотворений
Поэмы, новеллы и стихи в прозе

45ll.net

Михаил Анищенко-Шелехметский

24 ноября в Самаре от сердечного приступа, в возрасте 63 лет, скончался замечательный русский поэт и прозаик, член Союза писателей России, лауреат им. Николая Островского, Михаил Анищенко. 

Его имя ставят в одном ряду с именами Сергея Есенина, Николая Рубцова, Юрия Кузнецова... Последний был его «крестным отцом» в литературе.

Михаил Анищенко был известен не только своими стихами, собранными в сборники «Оберег», «Поющая половица» и другие, но и как автор романов и биографического исследования о жизни Вильяма Шекспира «Открылась бездна звезд полна».

Михаил Всеволодович Анищенко родился в 1950 году в Куйбышеве. Работал фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Первая книга стихов «Что за горами» вышла в 1979 году. Затем появились «Не ровен час» (1989), «Ласточкино поле» (1990), «Оберег» (2008) и другие. Печатал стихи в журнале «НС» (1999, №9; 2000, №5, 12). Лауреат Всесоюзной премии им.Николая Островского (1980), премия журнала «НС» (2000), по данным «Биографии.ру».

По мнению председателя правления Самарского областного отделения Союза писателей России Александра Громова, уход Михаила Анищенко из жизни - большая потеря для русской литературы, «масштаб которой мы еще не осознали».

Предлагаем читателям подборку стихов поэта.

* * *

Не напрасно дорога по свету металась,

Неразгаданной тайною душу маня...

Ни врагов, ни друзей на земле не осталось...

Ничего! никого! - кто бы вспомнил меня!

Я пытался хвататься за тень и за отзвук,

Я прошел этот мир от креста до гурта...

В беспросветных людей я входил, словно воздух,

И назад вырывался, как пар изо рта.

Переполненный зал... Приближенье развязки...

Запах клея, бумаги и хохот гвоздей...

Никого на земле! Только слепки и маски,

Только точные копии с мёртвых людей.

Только горькая суть рокового подлога

И безумная вера - от мира сего.

Подменили мне Русь, подменили мне Бога,

Подменили мне мать и меня самого.

Никого на земле... Лишь одни квартирьеры...

Только чуткая дрожь бесконечных сетей...

И глядят на меня из огня староверы,

Прижимая к груди нерождённых детей.

БАРЫНЯ Боль запоздалая. Совесть невнятная.

Тьма над страною, но мысли темней.

Что же ты, Родина невероятная,

Переселяешься в область теней?

Не уходи, оставайся, пожалуйста,

Мёрзни на холоде, мокни в дожди,

Падай и ври, притворяйся и жалуйся,

Только, пожалуйста, не уходи.

Родина милая! В страхе и ярости

Дай разобраться во всём самому...

Или и я обречён по ментальности

Вечно топить собачонку Муму?

Плещется речка и в утреннем мареве

Прямо ко мне чей-то голос летит: 

«Надо убить не собаку, а барыню,

Ваня Тургенев поймёт и простит».

РОДИНЕ Я ступаю по тонкому льду

Над твоею холодной водою.

Только чувствую: эту беду

Не утянешь на дно за собою.

Впереди - беспросветная ночь,

За спиною - полоска разлада.

Дорогая, хорошая! Прочь!

Ничего от тебя мне не надо!

Я прощаюсь с твоей красотой,

С незадачей твоей избяною...

Я не знаю, что стало с тобой,

Ты не знаешь, что будет со мною.

Не жалей, не зови, не кричи.

Никуда возвращаться не надо.

В тихом омуте стынут ключи

От небесного рая и ада.

Мне теперь что назад, что вперёд,

Спотыкаться, скользить и кружиться...

Но на веру твою, как на лёд,

Я уже не могу положиться.

Оглянусь: ты стоишь у плетня,

Ожидая, что всё-таки струшу...

И жалеешь, и любишь меня,

Как свою уходящую душу. 

ТРОИЦА 

 1.

Я разговор о Боге не веду,

Но, господа, скажите мне на милость:

От грешников, сгорающих в аду,

Кому из вас теплее становилось?

Я выйду вон, напьюсь и упаду,

Но я не Бог, и я не стану злее.

От грешников, сгорающих в аду,

Мне никогда не делалось теплее.

2.

Хотя б напоследок - у гроба,

Над вечным посевом костей,

Подняться на цыпочки, чтобы

Стать выше проклятых страстей.

Подняться туда, где и должно

Всю жизнь находиться душе.

Но это уже невозможно,

Почти невозможно уже.

3.

ПРОЩЕВАЙ

Прощевай, моя опушка,

Прощевай, тропа в бору!

Ухожу... Но, словно Пушкин,

Весь я тоже не умру.

Положил себя, как требу,

Я на камушек лесной...

Журавли летят по небу,

Словно ангелы, - за мной.

В час распада и распыла

Грешный мир нам не указ.

Не страшусь... Всё это было

И со мною много раз.

Поклонюсь Борису, Глебу...

И над Родиной святой

Буду гром возить по небу

На телеге золотой! 

ЧИЧИКОВ КУПИЛ

Родина - опасная, как бритва,

Мне грозит сумою и тюрьмой.

Кажется, спасения не видно,

Но чудесен промысел святой!

Зарастает рана ножевая,

Гильотина горло не берёт.

Тот, кто умер, снова оживает.

Тот, кто ожил, снова не умрёт.

Не подвластны мороку и зелью,

Сиротливо помня обо всём,

Мы, как снег, спускаемся на землю,

Как морозы, зреем и растём.

Пусть сменились облики и лица,

Подчиняясь беглым временам.

Мы приходим к тем, кто нас боится.

Мы их знаем всех по именам.

Мы идём меж пепла и окалин,

Как когда-то Разин на Москву.

Так коса ломается о камень,

Так алмаз проходит по стеклу.

Не спасут ни доллары, ни злато

Тех, кто мир насилия лепил.

Вот и всё, наперсники разврата.

Бог вас выдал. Чичиков купил.

 * * *

Опускай меня в землю, товарищ,

 Заноси над бессмертием лом.

 Словно искорка русских пожарищ

 Я лечу над сгоревшим селом.

 Вот и кончились думы о хлебе,

 О добре и немереном зле...

 Дым отечества сладок на небе,

 Но дышать не даёт на земле.

Комментарии

ruskline.ru

«Весь я тоже не умру!»

Завершился земной путь известного самарского поэта Михаила Анищенко.

24 ноября на 63-м году жизни от инфаркта скончался поэт Михаил Всеволодович Анищенко. Один из лучших поэтов не обиженной талантами Самарской земли. А может быть и всей России… Во всяким случае, так считал поэт Евгений Евтушенко. «Михаил Анищенко — лучший подарок читателям поэзии за последние лет тридцать, если не больше», — писал он. К сожалению, большинство наших сограждан ничего не слышали об этом большом поэте. И наверняка бы спутали его, услышав об Анищенко, с гораздо более известным в стране главным санитарным врачом, который носит почти ту же фамилию.

Умер Михаил Анищенко в русском селе с поэтичным названием Шелехметь, где жил последние годы. И потому не случайно многие любители его творчества делают к его фамилии географическую приписку: Анищенко-Шелехметский. Это еще надо суметь — так слиться с родной почвой, с русским селом, чтобы оно стало частью имени…

Он — сумел…

Михаил Анищенко родился в Куйбышеве в 1950 году. Закончил Литературный институт имени Горького. Издал несколько поэтических сборников. Член Союза писателей России. В причудливой биографии поэта был и такой довольно удивительный факт. Во всех некрологах Анищенко указывается, что он «работал фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом». Все это так, конечно. Но когда мы с ним познакомились, он работал советником Главы города Самары (в ту пору мэром был Г.С. Лиманский). Как уж попал моцартовски-талантливый поэт на административную должность, мне не известно. Из-за отсутствия у нас как тогда, так и теперь «социальных лифтов», это можно было бы назвать каким-то чудом. Хотя в веселые 90-е таких рядовых чудес все-таки происходило немало… Но долго он там не продержался, конечно. Поскучал чуть больше года во властных коридорах и вернулся к прежней нечиновной жизни.

Мы познакомились зимой 1997 года, почти случайно. Просто в ту пору жили по соседству в районе улицы Чернореченской (не лучшее название улицы для поэта — на Черной речке был смертельно ранен на дуэли Пушкин). И тогда встречались мы почти каждое утро. Я бежал на остановку, машины тогда еще не было, — чтобы ехать в редакцию. А он в это же время поэтически-несуетно выгуливал своего большого серого дога. Перебрасывались мы с Михаилом на ходу парой фраз, обсуждали какие-то незначительные новости. И только один раз я спросил его о чем-то более-менее серьезном. Незадолго до нашего знакомства он по благословению Митрополита Иоанна (Снычева) издавал очень патриотичную, русскую, острую газету. Ее тогда широко обсуждали в самых разных кругах. Но вскоре газета закончилась…

И вот я спросил его, почему он прекратил печатать газету.

— Я думал: скажу свое слово, и народ это слово подхватит, понесет и все сразу изменится. Не изменилось! — с грустью сказал он. — И потому я закрыл газету. Не время еще.

Думаю, эта его позиция была весьма характерна для тех романтических лет. Тогда многим из нас казалось, что вот сейчас, вот еще немного — и все у нас наладится. По щучьему веленью! Но не тут-то было… Бог ждет от нас не каких-то эффектных судьбоносных поступков, а черновой, тяжелой, порой неблагодарной пахоты…

Вскоре я купил автомобиль и с ним больше не виделся. А может быть, это у него куда-то подевалась собака, и некого стало выгуливать по утрам.

Однажды он принес — всего один раз! — в нашу редакцию подборку своих замечательных стихотворений. Но это были такие стихи, что мы их и спустя 15 лет не забыли. Его стихотворение «Пастушок» вошло в нашу юбилейную книгу «Золотые страницы Благовеста». Особенно помнятся мне последние строки:

И я поднимаю заблудших овец,

Мне большего счастья не надо!

Куда мне вести это стадо, Отец,

Куда мне вести это стадо?

И еще про Царя-Мученика Николая:

Снимите шапки: в небе плачет

Последний русский Государь.

С тех пор мы виделись с ним всего пару раз, на писательских праздниках. Он хотя и кивал мне приветливо, но все же как-то держался особняком. Не очень-то хотел общаться с простыми смертными. Помню, как на поэтическом вечере Анищенко и другой замечательный поэт, Владимир Осипов, через наши головы поэтически перебрасывались друг с другом, как равный с равным, своими замечательными стихами… Видимо, Шелехметь открыла Михаилу Анищенко какие-то новые горизонты. А тому, к кому приблизилось небо, становится скучно с людьми…

Прощевай, моя опушка,

Прощевай, тропа в бору!

Ухожу… Но, словно Пушкин,

Весь я тоже не умру.

Не думаю, что он умер воцерковленным человеком. Не думаю, что он считал себя образцовым Православным. Напротив, даже считаю, что за некоторые его неудачные, необдуманные строки предстоит ему держать ответ перед Всевышним. Но лучшие его стихи, лучшее его русское слово было о Боге и обращено к Богу. Не случайно его отпевали в храме с таким поэтическим именем в честь Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Где само имя храма учит главным Христианским добродетелям. Всю ночь над гробом раба Божия Михаила читали Псалтирь. Словно один, большой Поэт, псалмопевец Царь Давид, напутствовал перед встречей с Господом своего младшего собрата… Так что уроки поэту Михаилу Анищенко не закончились даже с его смертью. Вечная ему память!

Антон Жоголев

Я воду ношу Я воду ношу, раздвигая сугробы. Мне воду носить всё трудней и трудней. Но как бы ни стало и ни было что бы, Я буду носить её милой моей. Река холоднее небесного одра. Я прорубь рублю от зари до зари. Бери, моя радость, хрустальные вёдра, Хрусти леденцами, стирай и вари. Уйду от сугроба, дойду до сугроба, Три раза позволю себе покурить. Я воду ношу — до порога, до гроба, А дальше не знаю, кто будет носить. А дальше — вот в том-то и смертная мука, Увижу ли, как ты одна в январе Стоишь над рекой, как любовь и разлука, Забыв, что вода замерзает в ведре… Но это ещё не теперь, и дорога Протоптана мною в снегу и во мгле… И смотрит Господь удивлённо и строго,

И знает, зачем я живу на Земле.

Преображение Я подкову прибью над порогом. И, забросив за плечи суму, Буду долго шагать по дорогам

К твоему золотому ярму.

Чуров лес… Чаровница излука… Боже мой! Колобродя, спеша, Я не знал, что такое разлука,

Что такое в разлуке — душа.

Я шатался по свету, покуда Не прошёл этот мир поперёк. Но теперь я надеюсь на чудо,

Как из клетки сбежавший зверёк.

И мне видится свет над порогом, Где скажу в предначертанный час: Я пришёл к тебе с Господом Богом,

Так встречай, как положено, нас!

Гром ударит средь тёмного неба, Тонкий месяц взойдёт из-за гор. И, как запах горячего хлеба,

Ты из кухни метнёшься во двор.

Оглядишься тревожно и строго, Сиротливо замрёшь у плетня… Но в сиянии Господа Бога Ты уже не узнаешь меня. *** И в этот год нам нет прощенья, Опять дороги спутал бес. Всё Рождество и всё Крещенье

Солёный дождик льёт с небес.

И в ночь кромешную не спится, И днём не справиться с тоской. Чужие вывески и лица

На испоганенной Тверской.

Везде дыханье балагана, На волоске повисла жизнь. А возле кладбища реклама

Зовёт покойников в круиз.

Какая страшная усталость! И ничего не изменить. За то, что жизнь не состоялась,

Пожалуй, некого винить.

Да и могло ли быть иначе? Кровавый след уводит в старь… Снимите шапки. В небе плачет Последний русский Государь. *** Обросла столица мхами, На поток пошли гробы. Не спасти души стихами

За пределами судьбы.

Там — рога, а здесь — копытца. Пир в преддверии чумы… В чёрной хате бы закрыться

Да напиться сулемы.

Не заплачет о поэте Русь, ушедшая в полон… В чёрной хате бы… Но дети…

Без опоры, без икон…

Боже правый! Дай мне силы, Дай мне удали твоей, Чтоб подняться из могилы

Посреди нетопырей.

Чтобы цепи рвать и сети, И живьём гореть во мгле, Чтобы знали наши дети, Как мы жили на земле.

Половодье

Склоны сопок оползли, В воду канули деревья. Пядь за пядью край земли

Приближается к деревне.

Поздно, милый, морщить лоб, Лодку старую латая. Это даже не потоп,

Это ненависть святая.

В небе грозно и светло. Напрочь срезана дорога. Позабыв про барахло,

Люди вспомнили про Бога.

И сосед мой в небеса Смотрит грустно, как калека… За такие вот глаза Бог и любит человека. *** Россия, Русь! В тоске величья, В кругу неверия и лжи, Меняй одежды и обличья,

Но дух нетронутым держи!

Среди земных и горних множеств, Объятых тьмою и огнём, Ты велика, как безнадёжность,

Что в сердце вызрела моём.

Пройдут наркоз и летаргия, Взойдут из пепла зеленя… Храни, храни свой дух, Россия, Хотя бы в сердце у меня!

Элегия

Надрывается ветер заблудший, Колобродит всю ночь в камыше. И чем хуже погода, тем лучше

Почему-то теперь на душе.

Ничего, я с дороги не сбился, И совсем не знаком с ворожбой. Я в счастливой рубахе родился

И снимал её только с тобой.

А теперь возле дома слепого Я хожу, словно вор, без огня… Хорошо, что ты любишь другого,

Как когда-то любила меня.

Хорошо, что без боли и страху Ты мне машешь рукой на ходу, Что мою голубую рубаху Носит пугало в вашем саду.

Богородка

Будет мало надежды и света. И в смешной перелётной тоске Ты меня, не признав за поэта, По задворкам проводишь к реке. И, прощаясь у старенькой лодки, Как упавшую с неба зарю, Семь соцветий травы богородки Я на память тебе подарю. Уходящему дню потакая, Ты мне скажешь над тёмной рекой: — Что за травка смешная такая, Никогда не видала такой! Засмеёшься и спустишься в лодку, Уплывёшь в колдовской городок. И поставишь траву богородку На окно, что глядит на восток. Я писать тебе писем не буду, Я ведь знаю, куда ты гребешь… И меня, как простую простуду, Ты, наверное, переживёшь. Но однажды — печально и кротко, В час, когда я умру без тебя, Расцветёт на окне богородка, Словно память того сентября, Где, недолгому дню потакая, Ты смеялась над чёрной рекой: — Что за странная травка такая, Никогда не видала такой!

В поезде

Мне ни чаю, ни водки не надо. Всё проходит: хмелей — не хмелей. Как поэт, убежавший из ада, Я печально смотрю на людей. Они ждут небывалого чуда, Их волнует ночная езда… Я не с ними. Я еду оттуда. А они ещё едут туда.

Запомни

Вот так вся жизнь — круги и петли, Туман, мерцающий вдали… Куда спешить тебе? Помедли,

Постой на краешке земли.

Одно мгновение хотя бы Не забывай в стране чужой: Стоит вода, стоит сентябрь, Стоит звезда над головой.

Дьякон

Возле церкви, на Полянке, Где торговля и разбой, Не с похмелья, не по пьянке Плачет дьякон с бородой. Под усмешки и улыбки Тех, кто выдержан и крут, Его слёзы, как улитки, Во все стороны ползут. Плачет батюшка воочью, Плачет долго, словно спит. Что ты плачешь, милый отче? — Я всё понял… — говорит. Он стоит худой, безвестный, Сам с собою не в ладу. Но сияет крест наперсный, Словно праведник в аду. Кто-то злится и зевает, Уходя отсюда вон… Ну, а тот, кто понимает, Плачет так же, как и он.

Пускай!

Забудь слова, приметы, лица, И, счёты с миром не сводя, Попробуй взять и раствориться В холодных капельках дождя. Попробуй тихо, неумело Войти в деревья и ветра. Пусть без тебя побудет тело На мокрой лавке до утра. Пускай тебе легко летится Над безпризорною судьбой, Пускай сверчки, цветы и птицы Легко становятся тобой. Лети божественным созданьем, Позёмкой лунною пыля, Когда одним твоим дыханьем Согреты небо и земля. И пусть, как ниточка, порвётся Нездешней жизни волшебство… Но в тело грешное вернётся Не то, что вышло из него. Отныне в нём легко и строго Огонь божественный горит. Плывёт туман. Пылит дорога. Звезда с звездою говорит. *** Хотя б напоследок — у гроба, Над вечным посевом костей, Подняться на цыпочки, чтобы

Стать выше проклятых страстей.

Подняться туда, где и должно Всю жизнь находиться душе. Но это уже невозможно, Почти невозможно уже.

Прощевай

Прощевай, моя опушка, Прощевай, тропа в бору! Ухожу… Но, словно Пушкин,

Весь я тоже не умру.

Положил себя, как требу, Я на камушек лесной… Журавли летят по небу,

Словно ангелы — за мной.

В час распада и распыла Грешный мир нам не указ. Не страшусь… Всё это было

И со мною много раз.

Поклонюсь Борису, Глебу… И над Родиной святой Буду гром возить по небу На телеге золотой!

Курочка Ряба

Наталье Бобровой Старик и старуха у печки сидят, И тихо о жизни они говорят. — Земля погибает от крови и зла… — А Курочка Ряба яичко снесла… — Река обмелела и лодка сгнила… — А Курочка Ряба яичко снесла… — Твой сын куролесит похлеще козла… — А Курочка Ряба яичко снесла… — Обрушится небо, Бог вновь к нам придет… — А Курочка Ряба яичко снесёт… — Да где же снесёт, коли лопнет земля? — Найдёт, где снести, поперечная тля! Снесёт под сиренью и возле крыльца… — Так что же, старуха, не будет конца? — Не знаю, не знаю… Но ты помолчи… И молча сидят у горячей печи. Сидят и молчат под скорлупкой яйца И нет нам начала, и нет нам конца.

Сон в мёртвой деревне

Разомкнётся мой круг. И опять безпощадные пальцы Веки Вию подымут. Он выдохнет: — Вижу его! И почувствую я, что с земли мне уже не подняться,

И увижу всю Русь, где уже моего — ничего…

Ничего? Это бред! Это бред, что приподняты веки! Я подумаю так. Но за несколько жутких минут Пожелтеют леса. Вспять рванут почерневшие реки,

И до пояса в землю забитые избы уйдут.

И подумаю я: — Не страшусь, что приспела могила! Но, родная земля, за какие-такие грехи Душит так же, как раньше, в полях нас нечистая сила,

Но уже не поют так, как раньше, твои петухи?

И проснусь на лугу, где заря лебеду оросила, Где под каждой берёзой ключи ледяные журчат… Ну и сон увидал! Но всё ближе нечистая сила… О, родная земля, отчего петухи не кричат? *** В зоне заклятого круга Я объяснить не могу Ненависть лучшего друга,

Теплые чувства к врагу.

Память проходит по венам, Ночи проходят без сна. Жизнь, словно явка с повинной,

Мне в наказанье дана.

Господи, так не бывает, Господи, что за туман?! Поезд в Москву прибывает,

А за окном — Магадан.

Стынут в потемках солдаты, Судьбы идут на излом; Трижды забытые даты

Стянуты мертвым узлом.

Вот оно — место для казни, Прежние трупы во рву… Господи! Я ведь на праздник

Ехал с женою в Москву!

Что же напуган зевака, Кто там стоит за спиной?.. Словно выходят из мрака

Люди, убитые мной.

Словно под яркие вспышки Старый кондитер на торт Лепит бараки и вышки,

Сопки и Ванинский порт.

Ваньки, Борисы и Кацы, Баржи, могилы, кресты… Воздух царапают пальцы,

Рвутся от ужаса рты.

И под тоской журавлиной Длится в безвинной судьбе Вечная явка с повинной К Родине, к Богу, к себе.

Вишенка

Наклонилась вишенка. Смотрит и сопит. Михаил Анищенко

Спит себе и спит.

День уже кончается. Сына ищет мать. А над ним качается

Божья благодать.

И звучит над кручами Голос неземной: «Это сын мой мученик,

Пьяный и босой».

И заходит солнышко За гнилой умёт. И всё так же матушка

Сына не найдёт.

Даром эта лишенка Бродит по Руси. Михаил Анищенко, Господи, спаси…

Михаил Анищенко.

Понравилось? Поделитесь с другими:

См. также:

2 комментария

xn--80aaaabhgr4cps3ajao.xn--p1ai

Памяти Михаила Анищенко-Шелехметского

Мила Андрианова: литературный дневник

9 ноября 1950 г. родился великий русский ПОЭТ Михаил Анищенко.

***

ДЕВЯТОЕ НОЯБРЯ

Мне нравится лунная сырость, Что дождик строчит и поёт, Как будто одежду на вырост

Мне мама на кухоньке шьёт.

Высокая топится печка, Беспечен и молод отец, И тихо стоит на крылечке

Неведомый день-реченец.

А дождик все тише и тише, У бабушки слезы текут... И я уже знаю, что Мишей

Сегодня меня нарекут.

В окошке осколки от солнца. Куда не посмотришь – родня. И смерть из отцовского сердца

С восторгом глядит на меня.

/Михаил Анищенко-Шелехметский/

*** http://www.stihi.ru/avtor/sevapastushok

Из моих любимых стихотворений Михаила:

ПОЭЗИЯ

Рассветы и ночи прогоркли, Я жалок и чёрен, как тать. За месяц, от корки до корки,

Исписана мною тетрадь.

Под богом, под яростным сводом, Поэзия, свет в парандже… Я всё тебе, милая, отдал,

Я всё тебе отдал уже.

Свалившись под стол и под лавку, В дорожной пыли и в крови, Лежат, как солдаты, вповалку

Все лучше чувства мои.

Пилотка, письмо-треугольник, Остывшая печка, зола… Я раб, яремник и невольник,

Во тьме своего ремесла.

Душа моя плачет солдаткой, Стареет… А в небе ночном Летит Каллиопа над схваткой,

Как будто она не причём.

***

Входит матушка...

Чтоб войти и поклониться, тихо скрипнет половица – В невесомости. Сердце сердцу откричало. Нет конца и нет начала Поздней повести. Что за звуки? Что за лица? Плакать мне или молиться? Входит матушка. Руки пахнут чем-то пряным, позабытым, безымянным… - Где ты, лапушка? Хлопнут двери за порогом, вместе с дьяволом и богом Входит батюшка. Руки пахнут давним лугом, подпоясанный испугом… - Где ты, лапушка? Конь заржёт у коновязи. Из тумана, как из казни, Входит дедушка. Руки пахнут, как напасти, весь разорванный на части… - Где ты, лапушка? Даль туманом полонится. Снова скрипнет половица. Входит бабушка. Руки пахнут Ленинградом, ожиданием и адом… - Где ты, лапушка? Пахнет порохом и сеном, и расколотым поленом, Дымом космоса… То ли очи? То ли зенки? И стоят они у стенки, Все без голоса… Я смотрю в худые лица, вот отец в окне клубится, Тает бабушка. Что за муки? Что за повесть? То ли морок? То ли совесть?

- Где ты, лапушка?

***

Бегство

Пробираюсь к ночному Бресту, по болотам в былое бреду, Потерял я свою невесту в девятьсот роковом году.

Я меняю лицо и походку, давний воздух вдыхаю вольно. Вижу речку и старую лодку, вижу дом на окраине. Но…

Полыхнуло огнем по детству, полетел с головы картуз. Я убит при попытке к бегству… Из России – в Советский Союз.

***

Любовь

И женщина стала моей.

Там, где река не знает броду, Где мост гремучий арки гнул, Я камень взял и бросил в воду,

Но он в воде не утонул.

Я всё развеял и запутал… Внимая звукам окарин, Я Трою вымыслом окутал,

И Троя встала из руин.

И слову, что пришло из Мекки, Уснув навеки молодым, Я в темноте погладил веки

И слово сделалось живым.

Я пел, бесился, купоросил, Звенел цепями и уздой… Но в небо женщину подбросил,

И стала женщина звездой.

***

ПРИЗНАНИЕ

Не смотри, не смотри ты вослед журавлю, Не грусти у ночного порога... Всё равно я тебя больше жизни люблю,

Больше Родины, неба и Бога!

Я на вечные веки запомнил одно: Как сгорают надежды и свечки, И как небом, упавшим на самое дно,

Освещается домик у речки.

Возле мокрых заборов, соломы и слег Я люблю тебя тихо и нежно – Не за то, не за то, что, как дождик и снег,

Ты была на земле неизбежна.

Не за то, что сгорала со мною дотла И неслышно в сторонке дышала, А за то, что всё время со мною была,

И как смерть – мне ни в чём не мешала!

Так нальём же в былые бокалы вино, Сядем рядом у старенькой печки… И пускай только небом, упавшим на дно,

Освещается домик у речки.

***

Я печально меняю суму на тюрьму, Подчиняюсь конвою и бою. Я не знаю – зачем, я не знаю – к чему

Это всё, что зовётся судьбою.

Мне мои горизонты почти не видны. Слеп я сердцем, душою и глазом. И виновен я в том, что не помню вины,

За которую жизнью наказан.

***

Ты ушла...

Потемнели алые Стожары. Встали разом стрелки на часах, И шагреневые площади Самары

Уменьшались прямо на глазах.

Ты не знала вымыслов и выгод, И ушла без слёз и маяты. Вот и всё. И мне пора на выход,

На мороз моей неправоты.

Этот снег не помощь, не укрепа, Коли жизнь исчерпана до дна… Женщина, спустившаяся с неба,

Топает по городу одна.

Под наклоном мёрзнущих акаций Ей хватает стойкости во мгле, Чтобы пять минут не спотыкаться,

Пять минут не плакать на земле.

Не сбылась случайная прилука. Шаг ещё – и скрылась за стеной… Между нами ширится разлука,

Что когда-то звали простиной.

Что за слово? Господи, не знаю. Отчего спокоен я и нем? Вот стою. Живу. Не умираю.

А она уходит между тем.

***

Дуда зовущая

Только слышится ночью осеннею, Как бывает во сне и в бреду, Что опять за крыльцом, за деревнею Кто-то дует и дует в дуду. Что же там – за дождем, за потёмками, За мучительным скрипом плетня? Что за странные люди с котомками Дожидаются снова меня? То ли ночь, то ли жизнь на исходе… Для чего же мне рваться туда? Я ведь знаю, что тот, кто уходит, Всё равно не придет никуда. Надо жить, как цветы и деревья, Надо падать в свою борозду… Так зачем же опять за деревнею

Кто-то дует и дует в дуду?

***

РАВНОВЕСИЕ

Дмитрию Муратову

Мать честная да лыко-мочало, Да звенящая попусту гнусь... Перепутав концы и начала,

Я не знаю, на что пригожусь.

То целую икону святую, То нечистых дразню, как гусей. И прощаю врагов подчистую,

И гною по темницам друзей...

То умён, как последнее слово, То – Емеля, дурак, ветрогон... Гой ты Русь! Золотая подкова,

Под которой сидит скорпион.

И по сёлам, где слёз не осталось, По сурепке и по лебеде Темнота, перешедшая в святость,

Разошлась, как круги по воде.

Хохотали по просекам черти, Обрывалась волшебная нить... Равновесие жизни и смерти

Я хотел на земле сохранить.

И пускай мною песенка спета На идущей под воду корме... Я люблю темноту после света

И рождение света во тьме!

***

Черепаха

Живём мы, любимая, в страхе, Под панцирем зла и молвы, Как будто в одной черепахе

Скрываются две головы.

Под панцирем тихо и тесно, Мы спим и играем в лото, Как будто бы в царстве небесном,

Где нас не достанет никто.

Всё общее – скука и грёзы, И небо из костной брони… И думать не надо про слёзы,

Твои ли, мои ли они?

***

Коровий колокольчик •

И снег, и дождь… Растерзанный причал Уводит в даль потешный ледокольчик… А в темноте скитается печаль,

Звенит, звенит коровий колокольчик.

Я жду тебя. Я жду тебя и жду Из всех твоих немыслимых америк. Лишь ты одна по тоненькому льду

Ходить умела с берега на берег.

Лишь ты одна – летящая душа! – Бежала мне навстречу и кричала… А в этот год ты так и не дошла

До нашего последнего причала.

Я жду тебя. Я жду тебя и жду, Тревожа заживающую рану… Я сам пойду по тоненькому льду,

Как только ждать и верить перестану.

Ну а пока – растерзанный причал Уводит вдаль потешный ледокольчик… А в темноте скитается печаль,

Звенит, звенит коровий колокольчик.

***

РУССКИЙ ДОМ Ночью, в России, ловлю отголоски Ропота черни и звона цепей. Холодом каторги папа Домбровский

Дышит над чёрной лежанкой моей.

Где-то жуют ананасы буржуи, Жареных рябчиков в глотки маня… Мама Цветаева корку ржаную

Парит в горячей воде для меня.

Жалкие плечи, седеющий локон, Пёрышко лука на зимнем окне; И фотография дедушки Блока,

Вместо иконы на жёлтой стене.

Беглость объятий и лёд поцелуев, Запах картошки на ржавом ноже. Вот и двоюродный дедушка Клюев

Тоже от голода пухнет уже.

Больше не слышится голос кукушкин, Зябликов ловят голодные пси. Месяц на небе сияет, как Пушкин,

Лермонтов вьюгой идёт по Руси.

Будто бы тысячу вечных вопросов, От золотой головы отстраня, В печку кидает парик Ломоносов,

Чтобы согреть хоть немного меня.

Я в неизвестность гляжу из тулупа, Вижу другую Россию сквозь мрак. Где-то в тарелках горячего супа

Плавает ранний и злой пастернак.

Я уже плачу, но плача не слышу. Мама тревожно глядит мне в зрачки. Бродят в потёмках голодные мыши,

Мёрзнут за печкой ручные сверчки.

Нет у нас хлеба, свечей и одежды, Только вода на седьмом киселе... Гибель любви, прозябанье надежды,

Видишь ли, Господи, Ты на земле?

Чу! За окном суматоха и ржанье! Кто-то идёт, раздвигая пургу… Дверь открывается. Входит Державин.

Весь в золотом Царскосельском снегу!

Господи Боже! Горят канделябры! Мёд вересковый течёт по устам! Значит, пора мне вставать и карябать

Вечным пером по тетрадным листам.

Значит, ещё нас косой не скосили, Значит, ещё нас не выжгли огнём. Дедушка, бабушка, мама, Россия,

Любим, надеемся, верим, живём!

***

Облако •

Ты была родной и милой, Лёгкой-лёгкой… Оттого Стало облако могилой

Для дыханья твоего.

После славы, боли, риска, Что осталось? Только дым, Да измятая записка,

С детским почерком твоим.

Я не плачу, не алкаю, Не кляну свою беду. Тень от облака ласкаю,

По земле за ней иду.

***

Некуда небу пойти

Скучно скитаться по датам, Позднюю славу блюсти… Есть куда тучам податься,

Некуда небу пойти.

Лошадь по улице скачет, Девочка машет рукой. Но не смеется, не плачет,

Домик над черной Окой.

Скоро запечье остынет, Тени в ночи загалдят, Пол превратится в пустыню,

Стены листвой зашумят.

Выйдет луна из тумана, Даль на пороге зевнет. Спросит прохожая дама:

– Кто в этом доме живет?

Скажет река на закате: – Глупая птица! Лети! Небо лежит на кровати,

Некуда небу пойти!

***

Платьице и меч

Я всё прошёл. Все тяготы. Пробил в тумане брешь. Поешь волшебной ягоды,

Пожалуйста, поешь.

Вставай, моя хорошая. Печалясь и любя, Я платьице в горошину

Надену на тебя.

Я шёл к тебе по бережку, Сто лет не мог прилечь. Вставай, моя Рассеюшка!

Вот платьице. Вот – меч.

***

Блик Петербурга Михаил Анищенко-Шелехметский • Мучилась, а не корила, Мыла полы, как трон. Верно сказал Корнилов: Горлица среди ворон. Мир мой качала в зыбке, Верила в дар судьбы, Торкнувшись по ошибке, В темень моей избы. Будни казались снами, Время обратно шло. Как же всё это с нами Вышло-произошло? В мареве Петербурга, Через дворцовый вздор, Спрыгнула с рук Ликурга Прямо ко мне во двор. К ликам моих молелен, К плёсам моей реки, Где октябрём побелен Сад золотой тоски. Нынче же комом в горле Память стоит без сил… Конь мой, каурый Орлик,

Только тебя любил.

***

ДУША

По улицам дура гуляет. Опавшей листвою шурша, Танцует, поёт и не знает

О том, как она хороша.

Не знаю, что будет в итоге, Но вижу чудесный пролог: Какой-то дурак на дороге

Целует следы её ног.

Целует и след пропадает, С дороги ведет в облака. Смешно вам? А дура летает

По небу того дурака.

***

Я воду ношу

Я воду ношу, раздвигая сугробы. Мне воду носить все трудней и трудней. Но как бы ни стало и ни было что бы, Я буду носить ее милой моей. Река холоднее небесного одра. Я прорубь рублю от зари до зари. Бери, моя радость, хрустальные ведра, Хрусти леденцами, стирай и вари. Уйду от сугроба, дойду до сугроба, Три раза позволю себе покурить. Я воду ношу – до порога, до гроба, А дальше не знаю, кто будет носить. А дальше – вот в том-то и смертная мука, Увижу ли, как ты одна в январе, Стоишь над рекой, как любовь и разлука, Забыв, что вода замерзает в ведре… Но это еще не теперь, и дорога Протоптана мною в снегу и во мгле… И смотрит Господь удивленно и строго,

И знает, зачем я живу на Земле.

***

Странная ночь

Прощаясь за тёмной избою, Где мрачно шумела ветла, Сказал он: «Я буду с тобою. Останься такой, как была!» Мгновения были так зыбки, А в небе сияла луна… Он слёз ожидал и улыбки, Но долго молчала она. Во тьму утекала глазами, Куда-то бессильно плыла… И думала: «Разве я знаю,

Какой я с тобою была?»

***

Крик

Под полуночный крик петухов Он на жизнь свою плюнул и дунул, И великую темень стихов

В разъяренную печку засунул.

Волновались под лавками мхи, Шла гроза над пустынею Воли. С тихим гулом горели стихи,

Лишь одно закричало от боли.

Он стряхнул беспросветную сонь! Увидав исключенье из правил, Погрузился по локоть в огонь,

Но уже ничего не исправил.

Покатилась планета во тьму, В равнодушных созвездьях скитаться… Что за строки кричали ему

Десять лет он не мог догадаться.

Жизнь рассыпалась, словно пшено, Разлетелась, как пух по юдоли… Он сказал перед смертью одно:

«Лишь одно закричало от боли!»

***

ПОСОХ

Больше не было вздора и страха, И, внимая твоей красоте, Мотыльки поднимались из паха И летали в моем животе. Я тонул в твоих солнечных косах, Говорил неизбывное «да»… И вздохнул мой ореховый посох, Плюнул в печь, и ушел навсегда. Он ушел, и закрылась калитка. И не знал я, что сразу за сим, Из шкатулки суровая нитка

Потянулась из дома за ним.

***

ПАМЯТЬ

Вечером, в поезде, после вокзала, Где возносились кларнет и труба, Ты загрустила и тихо сказала:

«Дай мне сойти у любого столба»

Господи Боже, опять захотела, Так уже было когда-то давно! Что там – по ходу? Стекло запотело.

Словно с тобою оно заодно…

Что-то живёт, не сгорая, не тая, Видимо, снова я гол, как сокол… Ты сумасшедшая или святая?

Бросила бусы и шпильки на стол.

Снова волнение, будто бы в шлюпке, Снова все тот же душевный разбой… Анна Каренина в джинсовой юбке,

Что же мне делать, родная, с тобой?

Вспомнив про птицу, про черную кошку, Крикнув, что я безголовый баран, Ты уже в тамбуре бьешь по окошку,

Словно курок, нажимаешь стоп-кран.

Тёмная суть рокового возврата, Или бессмертно безумье одно? Это ведь было с тобою когда-то,

Господи! Как это было давно!

Значит, не кончилось? Тянется, длится Всё, что в тебе я пытался убить … Поезд корежит. Кричит проводница.

Бросились к насыпи – память ловить.

***

ПОГОДИ. ПОМОЛЧИ.

Погоди. Помолчи. Что ты хочешь сказать? Не о том ли, Что горит наша роща, горит, словно ведьма, живьём, Что октябрь-инквизитор рыдает от собственной боли, И что небо в проколе, и снег примирился с дождём? Не о том ли, былом, что глядит из тумана в окошки, Не о том ли святом, что росло на лугах и цвело, Где росу на цветах мы с тобою лизали, как кошки, Где от пальцев твоих волновалось, как мальчик, весло… Не о том ли, о, боль, что мы век доживаем в неволе, Что уже не ослабить московских удавок и пут, Что дорога мокра, что сидят мотыльки на подоле, На подоле твоем, где ещё незабудки цветут… Не о том ли, что путь уходящих людей необъятен, Не о том ли, что там, за рекою, клубится содом, Что уже прилетел из-за речки знакомый наш дятел,

Слышишь, горе моё? Он уже забивает наш дом…

«Не о том, не о том!» - ты не веришь печальной развязке. «Не о том, не о том!» - ты рукою разводишь дожди…

«Так живи же, живи! И ослабь до предела завязки, Чтобы билось легко твоё глупое сердце в груди!»

***

Девочка

Ещё не сломана, как веточка, Еще в близи, не вдалеке, Во тьме России ходит девочка,

С пломбиром сливочным в руке.

Еще смешная и беспечная, В руке с мороженным идет; Над нею утро бесконечное

Под алым парусом плывет.

Так будь же счастлива с мороженным, Живи в любови и в добре - За всех убитых, уничтоженных,

За всех, сгоревших на костре.

***

ВСТРЕЧА

Белого голубя в руки лови, Губы уткни в голубые сирени! Милая, милая, Спас на крови, Я в первый раз становлюсь на колени! После чужих обручальных колец, После тщеты и оплавленных свечек, Милая, милая, я – не истец, И за минувшие дни не ответчик. Встань над рекою. Смотри и дыши. Видишь, как в жизни порою бывает! - Черная туча остывшей души Самые светлые ливни рождает! Милая! милая! ты обрекла Ангела смерти не верить печатям … Это – с рекой повстречалась река,

Это – два возгласа перед зачатьем!

***

ПЕРЫШКО

Вот оно – злое, глубокое, видное лишь при звезде, Счастье мое синеокое, с корнем в чужой борозде.

Помнишь? Я гусем и уткою в сад твой ночной прилетал… Кто же тебя незабудкою в мире забвенья назвал?

Слезы текут покаянные. Тайна уходит на дно. Сестры твои окаянные вставили бритвы в окно.

Нет больше нашего солнышка, грустен и пуст окоём… Только гусиное перышко кружится в небе твоем.

***

Жемчужина

Ни зла не осталось, ни желчи. В избушке светлей и светлей… Как будто рождается жемчуг

В ракушке печали твоей.

Наш дом промерзает, как ящик, Но я, молодой и босой, Стою, как глубинный ныряльщик,

Над жуткой твоей глубиной.

Другие статьи в литературном дневнике:

www.proza.ru

После поэта. Михаил Анищенко

Из первых рук № 8 (248) от 11 марта 2013 г.

– Кто будет гениальным поэтом нашего времени?

– Кого назначат, тот и будет.

Такой разговор двух стихотворцев довелось мне подслушать. В реальности жизнь сама «назначает» своего поэта-пророка. Как писал Кирилл Ковальджи о судьбе Блока, у Александра Александровича не было разрыва между личной жизнью и стихами, поэтому он смог стать голосом эпохи.

Случилось так, что именно Михаил Анищенко, в отличие от нас, может быть, в чём-то более благополучных в быту, принял на себя удар российского «безвременья». Какова эпоха – таков и гений поэта.

«45-я параллель» неоднократно публиковала стихи Михаила Анищенко. Михаил успел напоследок прислать нам подборку стихов для участия в конкурсе «45-й калибр», который ещё продолжается. Наш альманах опубликовал «Открытое письмо об увековечении памяти поэта Михаила Всеволодовича Анищенко», адресованное губернатору Самарской области Н. И. Меркушкину и председателю правления Самарского областного отделения Союза писателей России, секретарю Правления Союза писателей России А. В. Громову. К нашей акции присоединились сотни поэтов и писателей России и Зарубежья. Текст этого послания, распечатанный на бланке Союза писателей XXI века и отправленный заказным с уведомлением, ещё в январе ушёл в Самару, на имя губернатора. Однако никакого официального ответа и на сей день, 11 марта 2013 года, мы не получили. Похоже, власти нас пока не расслышали. А, возможно, и слышать не хотят! Как не хотят задуматься и о судьбе живого человека – вдовы, гражданской жены Михаила – Татьяне, которая девять лет разделяла с ним тяготы, лишения, невзгоды и… дарила ему ту самую радость жизни, продлевая суть бытия.

Зато поэты помнят о Михаиле, страстно и сердечно говорят о его жизни и творчестве. Открывают пронзительные строки заново. Предлагаем вашему вниманию эссе Сергея Арутюнова «После поэта. Михаил Анищенко».

Александр Карпенко

* * *

Одной из причин бесчеловечного отношения к поэтам в России является завистливое знание о том, что стихами мостится дорога в вечность.

Чем более жестоко обходятся с поэтом, непосильными испытаниями или насмешливым равнодушием «делая» ему «биографию», тем крепче и в мучителях, и наблюдателях коренится непостижимая и несокрушимая вера в то, что стихи на этой земле действительно что-то значат.

…Я совершенно не знал его. Это теперь мудрено – знать поимённо всех поэтов России. Только начался этот конкурс, в котором я был задействован как номинатор, как пришла весть: умер Анищенко.

Который, Шелехметский, тот самый? (Сразу вспыхнуло – номинирован, вчера говорили о нём, даже пара разрозненных строк всплыла, но как-то неопределённо, словно в речном тумане.) А что за фамилия такая, он что, граф? Да какой граф, просто жил в Шелехмети. А что это, Шелехметь?

* * *

Он умер 24 ноября, накануне зимы, на 63-м году жизни, в глуши, в полуразвалившемся деревенском доме. Сердце.

Образ этой гибели и сейчас стоит передо мной грозно и неотступно. Каким потоком могло снести этого человека туда, куда городская «скорая» приезжает часа через три, где, может быть, есть медпункт, но до него ещё надо идти минут этак двадцать по промёрзлой распутице, стучать в тёмные занавешенные окошки?

От чего он бежал? От того же самого, что преследует каждого посягнувшего на вечность. Может, это были нищета и долги, а может, вещи посерьёзнее, но важно ли теперь это?

Вот он пишет, пытаясь объяснить не нуждающееся в объяснениях:

«Мы бросили город, бросили всё, что было, переплыли через Волгу, словно через Лету, и стали жить в деревне. Вернее — выживать. Мы жили без денег и благ. Замерзали зимой без дров. Жили без электричества, сжигая запас толстых хозяйственных свечей…»

Это было – самообречением на смерть.

Представьте себя там, вообразите это страшное, как исход, «возвращение к корням», воспринимаемое чем-то чудовищным в наш век развитых технологий комфорта, только попытайтесь представить себя в этих «предложенных» обстоятельствах. Попытайтесь, зная наверняка, что даже самое мрачное ваше представление не будет истинным: старый дом на краю жизни, мира, судьбы.

На отшибе погоста пустого,

Возле жёлтых размазанных гор

Я с кладбищенским сторожем снова

Беспросветный веду разговор.

Я сказал ему: «Видимо, скоро

Грянет мой неизбежный черёд…»

Но ответил кладбищенский сторож:

– Тот, кто жив, никогда не умрёт.

Он не мог не знать, что погибнет именно там, не мог не чувствовать этого. Но только там, как я могу лишь догадываться, у него совершенно развязались руки. Они развязываются в самом конце пути, в его высшей точке, откуда уже приветно светят небеса.

Всё, что пишется, – необратимо.

Хоть смолой заливайте уста:

Вниз башкою висит Буратино,

Как последний апостол Христа.

Ни Мальвины, ни денег, ни родин;

Ничего на земле, никого.

Но теперь он впервые свободен,

И Господь уже видит его.

– да, истинно: мы становимся видимыми Богу, когда обретено последнее обетование, когда освобождаемся для исполнения предназначения.

Не кричите, мои пароходы,

Не зовите меня в никуда.

Полюбил я в последние годы

Все, что адом казалось всегда.

Словно хан отпустил из неволи

На хромом и бесхвостом коне…

Но ни злости, ни злобы, ни боли –

Ничего! – не осталось во мне.

Последняя черта…

Когда видишь, сколько осталось, в душу наверняка нисходит пронзающее насквозь ощущение последней и единственно возможной – свободы.

Счастье ушло. Но осталась свобода –

Та, что похожа на полный расчёт,

Та, что случается после ухода

Тех, кто уже никогда не придёт.

Отчего так? Может быть, оттого, что в гуще лиц, тел, представлений мы никогда не бываем свободны от них ни физически, ни метафизически. Свобода возможна лишь на краю, на отшибе, куда тебя загоняет судьба, чтобы ты, наконец, увидел…

Родная ушла и пропала,

Черны в небесах облака;

И Волга черна, и опала

Протяжна, как стон бурлака.

Он в дали земные зевает

И знает, как свет и вода:

Обратных дорог не бывает,

И он не вернётся туда,

Где светятся звёзды и сабли

И кони встают на дыбы,

Где лучшие годы, как капли,

Впитала пустыня судьбы.

Пустыня судьбы! Он не был в поэзии новичком, он знал, что говорил, и знал, какую цену заплатит за свои слова. И середина века, и его последняя четверть оставили на Михаиле незаживающую борозду. Век, перепахавший не только рабочих и крестьян вкупе с интеллигенцией, выжег на нём особое клеймо, и он по силам своим попытался ответить на главный вопрос современной русской поэзии – что это значит сегодня, быть русским человеком, жить в России и умирать в ней.

* * *

Он был местным, рожденным ещё в советском Куйбышеве, переименованном властями новой России обратно в Самару. И было – детство.

«Русские сказки, мифы и легенды были как будто растворены в молоке моей матери. Припадая к её груди, я вбирал в себя любовь к России. Эта Россия, как и материнское молоко, была безмолвной, безымянной, безнадежной, застенчивой, невидимой, предназначенной только для меня одного. Сказки – единственная религия моего детства. Помнится, я любил забираться на материнские колени, и она, поглаживая меня по голове, начинала рассказывать самые необыкновенные, самые волшебные истории, когда-либо просиявшие в потемках человеческих судеб. Все свои истории она завершала одними и теми же словами: “Главное, никогда ничего не надо бояться. Сначала надо пойти, а полюбить и поверить можно потом”.

– Я никогда ничего не буду бояться, мама! – отвечал я со слезами на глазах.

К пяти моим годам мама стала пересказывать мифы и легенды различных древних народов. Не знаю почему, но самое сильное впечатление на меня произвела история любви Тристана и Изольды, королевы с золотыми волосами.

– А Тристан ответил, – шептал я, вжимаясь в мамины колени: – “Да исполнится уготованное Господом, будь то жизнь или смерть. Не знаю, что будет, но знаю, что такая смерть меня нимало не страшит. И если погибелью моей станет Изольда, я с радостью пойду и на вечную смерть”.

Уже в пять лет я решил, что буду достоин такой любви и такой смерти».

И испытания начались.

«Дальнейшая жизнь складывалась как у всех. Школа меня не обрадовала. В это время я уже прочитал “Графа Монте-Кристо” и начал писать роман о пяти мушкетёрах. Первая учительница заставляла меня читать по слогам, а я умел читать так же хорошо, как и она. Так я впервые столкнулся с человеческой ненавистью. Однажды она не отпустила меня в туалет, и вскоре классная комната наполнилась запахом детской неожиданности. Мне захотелось расплакаться, расхохотаться и больше никогда не жить на этой земле».

В далёком 1977-м, нафаршированном под завязку разрядкой международной напряжённости, строительством БАМа, он переступил порог Литературного института имени Горького, а уже через два года (!) вышла его первая книга «Что за горами», отмеченная премией ЦК ВЛКСМ. Удачный старт? Несомненно. Если не учитывать, что из института его исключали трижды, и окончил он его лишь через 11 лет после поступления, в самый разгар «перестройки».

Что было потом? Жизнь. Работа. Поэт был литейщиком, фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом, даже одно время – помощником самарского мэра. Как быстро набивается оскомина на нашей земле, как скоро начинают отливать свинцом все лица, кроме единого!

Не напрасно дорога по свету металась,

Неразгаданной тайною душу маня…

Ни врагов, ни друзей на земле не осталось…

Ничего! никого! – кто бы вспомнил меня!

Я пытался хвататься за тень и за отзвук,

Я прошёл этот мир от креста до гурта…

В беспросветных людей я входил,

словно воздух,

И назад вырывался, как пар изо рта.

Переполненный зал…

Приближенье развязки…

Запах клея, бумаги и хохот гвоздей…

Никого на земле! Только слепки и маски,

Только точные копии с мёртвых людей.

Только горькая суть рокового подлога

И безумная вера – от мира сего.

Подменили мне Русь, подменили мне Бога,

Подменили мне мать и меня самого.

Никого на земле… Лишь одни лицемеры…

Только чуткая дрожь бесконечных сетей…

И глядят на меня из огня староверы,

Прижимая к груди не рождённых детей.

В какой же ад должна погрузиться душа, чтобы чувствовать мир – так, дышать им, как ядовитым испарением? Кто повинен? Кто ответит за всё? Капитан тонущего корабля, с которым Анищенко отождествил Бога?

Год за годом тот же сон,

Те же отзвуки бессмертья.

Тихо падает с икон

Пыль прохожего столетья.

В чёрной комнате беда,

Худоба одна, худоба.

Тихо тянутся года

От подгузников до гроба.

Я бы сказал – «отхожего». Столетье выдалось отхожим, поскольку по сию пору непереносимо тяжкий дух его почиет на тех, кто беззастенчиво, день за днём продаёт свою страну и пришлым, и заезжим, имея на том неплохой барыш. Те же, кто не может без омерзения наблюдать за этой сатанинской пляской самых ничтожных и низких самолюбий, те, кто скрывается от неё в деревне, уже не буколически пушкинской, а сегодняшней, гиблой и гибнущей уже которое десятилетие, растерян и давно уже ничего не поймёт – кто допустил? Как позволил?

Небу ль ясному внимаю,

Ветры ль буйные бужу,

Что за жизнь? Не понимаю.

Что за путь? Не разгляжу.

Нет пути. Нет отсюда другого пути, кроме вертикального. Вверх.

* * *

 

Когда умирает поэт, от него остаются стихи и личные вещи. Иногда – долги. Поэт связан с ними самой верной и смертной связью. Порой они так велики, что сразу становится понятно: лучшие свои долги он раздал, ещё будучи в здравии и здравости.

По смерти Пушкина Николай I передал Жуковскому записку, в которой первым пунктом значилось – «заплатить долги». Остальные 5 пунктов тоже были по долгам и вспомоществованию, и весьма немалому. Некоторые и сегодня усматривают в такой щедрости следы посмертного подкупа («убил и оплатил убийство, и т. п.»), но видится почему-то, что теперь, в отсутствие примеров подобной порфироносной щедрости, эти шаги и впрямь кажутся немотивированными. А они были отчасти – отданием долга Поэту так, как его понимал самодержец российский.

Оставив нам на попечение свои стихи, русский поэт Михаил Анищенко поручил каждому из нас память о себе. Будем же верны этой памяти – если не ради него самого, сказавшего всё, что хотел и мог, то ради самих себя. Ради хрупкой надежды на то, что сами мы будем когда-нибудь не забыты и памятны хотя бы кому-нибудь.

Сергей Арутюнов

Февраль 2013

Москва

Публикация согласована с автором эссе

и издателем журнала «Зинзивер» Евгением Степановым

Первоисточник: журнал «Зинзивер», № 2 (46), 2013

Иллюстрации:

эпизоды их жизни поэта Михаила Анищенко

Справка-45 об авторе эссе

Сергей Арутюнов – поэт, прозаик, критик, публицист.

Член Союза писателей XXI века.

Родился в Москве в 1972 году. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького (семинар Татьяны Бек и Сергея Чупринина). Печатался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Футурум АРТ», «Знамя», «Вопросы литературы», газете «Вечерняя Москва».

Работает преподавателем Литературного института имени А. М. Горького и школьным учителем – по совместительству.

Живёт в Москве.

45ll.net

После поэта. Михаил Анищенко — Журнальный зал

Портреты поэтов

Сергей АРУТЮНОВ Поэт, прозаик, критик, публицист. Родился в Москве в 1972 году. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар Т. Бек и С. Чупринина). Печатался в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», «Футурум АРТ», «Знамя», «Вопросы литературы», газете «Вечерняя Москва». Преподаватель Литературного института им. А. М. Горького.

ПОСЛЕ ПОЭТА. МИХАИЛ АНИЩЕНКО  

*   *   *

Одной из причин бесчеловечного отношения к поэтам в России является завистливое  знание о том, что стихами мостится дорога в вечность. Чем более жестоко обходятся с поэтом, непосильными испытаниями или насмешливым равнодушием «делая» ему «биографию», тем крепче и в мучителях, и наблюдателях коренится непостижимая и несокрушимая вера в то, что стихи на этой земле действительно что-то значат. …Я совершенно не знал его. Это теперь мудрено — знать поименно всех поэтов России. Только начался этот конкурс, в котором я был задействован как номинатор, как пришла весть: умер Анищенко.

Который, Шелехметский, тот самый? (Сразу вспыхнуло — номинирован, вчера говорили о нем, даже пара разрозненных строк всплыла, но как-то неопределенно, словно в речном тумане.) А что за фамилия такая, он что, граф? Да какой граф, просто жил в Шелехмети. А что это, Шелехметь?

*   *   *

…Он умер 24 ноября, накануне зимы, на 63-м году жизни, в глуши, в полуразвалившемся деревенском доме. Сердце. Образ этой гибели и сейчас стоит передо мной грозно и неотступно. Каким потоком могло снести этого человека туда, куда городская «скорая» приезжает часа через три, где, может быть, есть медпункт, но до него еще надо идти минут этак двадцать по промерзлой распутице, стучать в темные занавешенные окошки? От чего он бежал? От того же самого, что преследует каждого посягнувшего на вечность. Может, это были нищета и долги, а может, вещи посерьезнее, но важно ли теперь это? Вот он пишет, пытаясь объяснить не нуждающееся в объяснениях: «Мы бросили город, бросили все, что было, переплыли через Волгу, словно через Лету, и стали жить в деревне. Вернее — выживать. Мы жили без денег и благ. Замерзали зимой без дров. Жили без электричества, сжигая запас толстых хозяйственных свечей…» Это было — самообречением на смерть.

Представьте себя там, вообразите это страшное, как исход, «возвращение к корням», воспринимаемое чем-то чудовищным в наш век развитых технологий комфорта, только попытайтесь представить себя в этих «предложенных» обстоятельствах. Попытайтесь, зная наверняка, что даже самое мрачное ваше представление не будет истинным: старый дом на краю жизни, мира, судьбы.

На отшибе погоста пустого, Возле желтых размазанных гор Я с кладбищенским сторожем снова Беспросветный веду разговор. Я сказал ему: «Видимо, скоро Грянет мой неизбежный черед…» Но ответил кладбищенский сторож:

— Тот, кто жив, никогда не умрет.

Он не мог не знать, что погибнет именно там, не мог не чувствовать этого. Но только там, как я могу лишь догадываться, у него совершенно развязались руки. Они развязываются в самом конце пути, в его высшей точке, откуда уже приветно светят небеса.

Все, что пишется, — необратимо. Хоть смолой заливайте уста: Вниз башкою висит Буратино, Как последний апостол Христа. Ни Мальвины, ни денег, ни родин; Ничего на земле, никого. Но теперь он впервые свободен,

И Господь уже видит его.

— да, истинно: мы становимся видимыми Богу, когда обретено последнее обетование, когда освобождаемся для исполнения предназначения.

Не кричите, мои пароходы, Не зовите меня в никуда. Полюбил я в последние годы Все, что адом казалось всегда. Словно хан отпустил из неволи На хромом и бесхвостом коне… Но ни злости, ни злобы, ни боли —

Ничего! — не осталось во мне.

Последняя черта… Когда видишь, сколько осталось, в душу наверняка нисходит пронзающее насквозь ощущение последней и единственно возможной — свободы.

Счастье ушло. Но осталась свобода — Та, что похожа на полный расчет, Та, что случается после ухода

Тех, кто уже никогда не придет.

Отчего так? Может быть, оттого, что в гуще лиц, тел, представлений мы никогда не бываем свободны от них ни физически, ни метафизически. Свобода возможна лишь на краю, на отшибе, куда тебя загоняет судьба, чтобы ты, наконец, увидел…

Родная ушла и пропала, Черны в небесах облака; И Волга черна, и опала Протяжна, как стон бурлака. Он в дали земные зевает И знает, как свет и вода: Обратных дорог не бывает, И он не вернется туда, Где светятся звезды и сабли И кони встают на дыбы, Где лучшие годы, как капли,

Впитала пустыня судьбы.

Пустыня судьбы! Он не был в поэзии новичком, он знал, что говорил, и знал, какую цену заплатит за свои слова. Середина века оставила на нем незаживающую борозду. Век, перепахавший не только рабочих и крестьян вкупе с интеллигенцией, выжег на нем особое клеймо, и он по силам своим попытался ответить на главный вопрос современной русской поэзии — что это значит сегодня, быть русским человеком, жить в России и умирать в ней.

*   *   *

Он был местным, рожденным еще в советском Куйбышеве, переименованном властями новой России обратно в Самару. И было — детство. «Русские сказки, мифы и легенды были как будто растворены в молоке моей матери. Припадая к ее груди, я вбирал в себя любовь к России. Эта Россия, как и материнское молоко, была безмолвной, безымянной, безнадежной, застенчивой, невидимой, предназначенной только для меня одного. Сказки — единственная религия моего детства. Помнится, я любил забираться на материнские колени, и она, поглаживая меня по голове, начинала рассказывать самые необыкновенные, самые волшебные истории, когда-либо просиявшие в потемках человеческих судеб. Все свои истории она завершала одними и теми же словами: «Главное, никогда ничего не надо бояться. Сначала надо пойти, а полюбить и поверить можно потом». — Я никогда ничего не буду бояться, мама! — отвечал я со слезами на глазах. К пяти моим годам мама стала пересказывать мифы и легенды различных древних народов. Не знаю почему, но самое сильное впечатление на меня произвела история любви Тристана и Изольды, королевы с золотыми волосами. — А Тристан ответил, — шептал я, вжимаясь в мамины колени: — «Да исполнится уготованное Господом, будь то жизнь или смерть. Не знаю, что будет, но знаю, что такая смерть меня нимало не страшит. И если погибелью моей станет Изольда, я с радостью пойду и на вечную смерть». Уже в пять лет я решил, что буду достоин такой любви и такой смерти». И испытания начались. «Дальнейшая жизнь складывалась как у всех. Школа меня не обрадовала. В это время я уже прочитал «Графа Монте-Кристо» и начал писать роман о пяти мушкетерах. Первая учительница заставляла меня читать по слогам, а я умел читать так же хорошо, как и она. Так я впервые столкнулся с человеческой ненавистью. Однажды она не отпустила меня в туалет, и вскоре классная комната наполнилась запахом детской неожиданности. Мне захотелось расплакаться, расхохотаться и больше никогда не жить на этой земле». В далеком 1977-м, нафаршированном под завязку разрядкой международной напряженности, строительством БАМа, он переступил порог Литературного института имени Горького, а уже через 2 года (!) вышла его первая книга «Что за горами», отмеченная премией ЦК ВЛКСМ. Удачный старт? Несомненно. Если не учитывать, что из института его исключали трижды, и окончил он его лишь через 11 лет после поступления, в самый разгар «перестройки».

Что было потом? Жизнь. Работа. Поэт был литейщиком, фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом, даже одно время помощником самарского мэра. Как быстро набивается оскомина на нашей земле, как скоро начинают отливать свинцом все лица, кроме единого!

Не напрасно дорога по свету металась, Неразгаданной тайною душу маня… Ни врагов, ни друзей на земле не осталось… Ничего! никого! — кто бы вспомнил меня! Я пытался хвататься за тень и за отзвук, Я прошел этот мир от креста до гурта… В беспросветных людей я входил, словно воздух, И назад вырывался, как пар изо рта. Переполненный зал… Приближенье развязки… Запах клея, бумаги и хохот гвоздей… Никого на земле! Только слепки и маски, Только точные копии с мертвых людей. Только горькая суть рокового подлога И безумная вера — от мира сего. Подменили мне Русь, подменили мне Бога, Подменили мне мать и меня самого. Никого на земле… Лишь одни лицемеры… Только чуткая дрожь бесконечных сетей… И глядят на меня из огня староверы,

Прижимая к груди не рожденных детей.

В какой же ад должна погрузиться душа, чтобы чувствовать мир — так, дышать им, как ядовитым испарением? Кто повинен? Кто ответит за все? Капитан тонущего корабля, с которым Анищенко отождествил Бога?

Год за годом тот же сон, Те же отзвуки бессмертья. Тихо падает с икон Пыль прохожего столетья. В черной комнате беда, Худоба одна, худоба. Тихо тянутся года

От подгузников до гроба.

Я бы сказал — «отхожего». Столетье выдалось отхожим, поскольку по сию пору непереносимо тяжкий дух его почиет на тех, кто беззастенчиво, день за днем продает свою страну и пришлым, и заезжим, имея на том неплохой барыш. Те же, кто не может без омерзения наблюдать за этой сатанинской пляской самых ничтожных и низких самолюбий, те, кто скрывается от нее в деревне, уже не буколически пушкинской, а сегодняшней, гиблой и гибнущей уже которое десятилетие, растерян и давно уже ничего не поймет — кто допустил? Как позволил?

Небу ль ясному внимаю, Ветры ль буйные бужу, Что за жизнь? Не понимаю.

Что за путь? Не разгляжу.

Нет пути. Нет отсюда другого пути, кроме вертикального. Вверх.

*   *   *

Когда умирает поэт, от него остаются стихи и личные вещи. Иногда долги. Поэт связан с ними самой верной и смертной связью. Порой они так велики, что сразу становится понятно: лучшие свои долги он раздал еще будучи в здравии и здравости. По смерти Пушкина Николай I передал Жуковскому записку, в которой первым пунктом значилось — «заплатить долги». Остальные 5 пунктов тоже были по долгам и вспомоществованию, и весьма немалому. Некоторые и сегодня усматривают в такой щедрости следы посмертного подкупа («убил и оплатил убийство, и т. п.»), но видится почему-то, что теперь, в отсутствие примеров подобной порфироносной щедрости, эти шаги и впрямь кажутся немотивированными. А они были отчасти — отданием долга Поэту так, как его понимал самодержец российский.

Оставив нам на попечение свои стихи, русский поэт Михаил Анищенко поручил каждому из нас память о себе. Будем же верны этой памяти — если не ради него самого, сказавшего все, что хотел и мог, то ради самих себя. Ради хрупкой надежды на то, что сами мы будем когда-нибудь не забыты и памятны хотя бы кому-нибудь.

magazines.gorky.media


Смотрите также