Кублановский юрий михайлович биография


Юрий Кублановский

Юрий Кублановский родился 30 апреля 1947 года в семье актёра и преподавательницы русской литературы. Его деда, священника, расстреляли в 1930-е годы. В доме его бабушки сохранялась атмосфера дореволюционной России: всегда горела лампада в красном углу, пили и ели из посуды кузнецовского фарфора, пользовались остатками дореволюционной мебели. Несмотря на то, что родители были коммунистами, был крещён.

Увлекался живописью, с 10 лет занимался в изостудии, одно время хотел стать художником. Стихи, по собственному признанию, начал писать в 14-15 лет. В 1962 году приехал в Москву и показал свои стихи Андрею Вознесенскому. Тот их одобрил.

Начинал с авангардизма, считая что противостоять официальной советской литературе можно только на нетрадиционных путях. Брал пример с появившихся в печати в первые годы оттепели в СССР как западных сюрреалистов, так и отечественных футуристов.

СМОГ

В 1964 году Юрий Кублановский приезжает в Москву и поступает на отделение искусствоведения Исторического факультета МГУ. Там же он знакомится с молодыми поэтами — Леонидом Губановым и Владимиром Алейниковым и другими. Их роднило неприятие официальной советской литературы. По инициативе Леонида Губанова молодые поэты создали литературное объединение «Смелость, Мысль, Образ, Глубина» (СМОГ). СМОГ просуществовал недолго. Уже в 1966 году под давлением властей это объединение прекращает существование.

1966—1981 годы

В 1966 году знакомится с Иосифом Бродским, который выступал в небольшой аудитории одного из московских институтов с чтением стихов. В 1970 году состоялась первая официальная публикация — стихи в сборнике «День поэзии». В том же году оканчивает университет. В это время он, по собственному признанию, осознаёт, что не хочет ни вписываться в официальную советскую литературу, ни оставаться в столице.

Он, будучи искусствоведом по профессии, уезжает работать экскурсоводом в музей на Соловках, открывшийся незадолго до этого. В огромном разорённом монастырском комплексе работало на тот момент только шесть сотрудников. Климат в тех местах был суровым («девять месяцев зима, остальное — лето»), а корпуса не отапливались. Сам Кублановский зимовал в келье, где в 1930-е годы сидел Дмитрий Лихачёв. На Соловках Юрию Кублановскому довелось общаться с бывшими заключёнными соловецкого лагеря. Так он по собственному признанию постепенно «реконструировал для себя кошмар лагерной жизни». Там же он открывает для себя «соловецкую старину». Благодаря избытку свободного времени, Юрий Кублановский много читает.

После Соловков работал в Кирилло-Белозерском, Ферапонтовом музеях, в Муранове и др. Это способствовало приобщению Юрия Кублановского к эстетике и красоте дореволюционной России, а через них к Православию. Однако воцерковлённым человеком он не был. Этому препятствовал коллаборационизм многих священнослужителей с советской властью. В середине 70-х познакомился с Александром Менем и стал его духовным сыном.

В 1975 году выступил в самиздате с открытым письмом «Ко всем нам», приуроченным к двухлетию высылки Александра Солженицына, которое было в 1976 году опубликовано на Западе. Это окончилось вызовом на Лубянку и лишением возможности работать по профессии. Трудился дворником, истопником, сторожем в московских и подмосковных храмах. Печатал переводы под псевдонимом.

Печатался в сборнике «Ленинские горы. Стихи поэтов МГУ» (Москва, 1977). В 1979 году принял участие в неподцензурном альманахе «Метрополь», изданном самиздатовским способом, а также вышедшем за границей. С середины 70-х его стихи публикуют русскоязычные журналы и альманахи Европы и США. В 1981 году в США в издательстве «Ардис» вышел первый сборник стихов «Избранное», составленный Иосифом Бродским.

Эмиграция

19 января 1982 года (на Крещение) — в квартире Юрия Кублановского был проведён многочасовой обыск, после чего ему было предложено покинуть СССР. 3 октября 1982 эмигрировал, жил в Париже, с 1986 года в Мюнхене.

Кублановский познакомился и часто общался с Солженицыным. Был членом редколлегии и составителем литературного раздела журнала «Вестник русского христианского движения» (ВРХД), печатался в «Русской мысли», «Гранях», «Континенте», «Глаголе» и других эмигрантских изданиях. Работал на Радио Свобода.

В конце 1980-х годов, когда произведения Юрия Кублановского стали публиковать на Родине, он, по собственному признанию, «потерял статус политического эмигранта. Становиться же эмигрантом экономическим не хотел».

Возвращение

В 1990-м году Юрий Кублановский возвращается в Россию. В тот период многие деятели культуры СССР наоборот покидали. Генрих Сапгир отмечал, что когда Юрий Кублановский приехал, «горбачёвские чиновники долго не хотели возвращать ему советское гражданство, пока вся эта нелепость не отпала сама собой». После возвращения много публикуется как со стихами, так и со статьями. Поселился в Переделкине. Работает в журнале «Новый мир»: заведующий отделом публицистики (1995—2000), заведующий отделом поэзии (с 2000).

Член Союза российских писателей. Член редколлегии журналов «Вестник РХД», «Новый мир», и «Стрелец», газеты «Литературные новости» (1992). Координатор (вместе с Станиславом Лесневским) комиссии по подготовке международного суда над КПСС и практикой мирового коммунизма (1996). Член-корреспондент Академии российской словесности (1996).

2000-е

В 2003 году Юрию Кублановскому была вручена премия Александра Солженицына за «правдивую точность поэтического слова, за богатство и метафоричность языка», за ясную гражданскую позицию.

В 2006 году ему была присуждена «Новая пушкинская премия» (первая премия) «за совокупный творческий вклад в отечественную культуру». По словам председателя премии Андрея Битова, Юрий Кублановский был награждён именно как «старший мэтр».

Принял участие в цикле передач «Имя Россия», представляя Пушкина.

В эти годы Юрий Кублановский ведёт подробнейшие дневники: «Я пишу от руки, за год тетрадь кончается, конверт запечатываю, пишу — не вскрывать до 2020-го года и сдаю в РГАЛИ».

С 26 июля 2010 года — член Патриаршего совета по культуре.

Имеет двоих детей и восьмерых внуков. Жена Наталья Поленова — искусствовед.

Творчество

Оценка Иосифа Бродского

В предисловии к книге Юрия Кублановского «Избранное», изданной в США в 1981 году, было напечатано эссе Иосифа Бродского. Своё эссе Иосиф Бродский начинает со слов о том, что появление нового крупного поэта заставляет пересмотреть историю поэзии ради выявления той традиции, которую развивает творчество данного поэта. Далее Бродский пишет, творчество Юрия Кублановского в этом смысле — «событие чрезвычайно значительное». Юрия Кублановского Бродский называет последователем Батюшкова. Вместе с тем Бродский отмечает свойственную для сентиментализма преобладание личного начала над смысловым. Далее Бродский отметил существование в русской поэзии «стилистического маятника, раскачивающегося между пластичностью и содержательностью», а также две наиболее удачные попытки «привести оба эти элемента в состояние равновесия», осуществлённые «гармонической школой» Пушкина и акмеистами. Таким образом Иосиф Бродский видит заслугу Юрия Кублановского в том, что ему удалось уравновесить в своём творчестве эти два начала.

Далее Бродский говорит, что Кублановский «лучше, чем кто-либо, понял, что наиболее эффективным способом стихосложения сегодня оказывается сочетание поэтики сентиментализма и современного содержания». «Эффект от столкновения этих средств и этого содержания» превосходит по оценке Бродского достижения модернизма, особенно отечественного. Употребляемые Кублановским средства — не маска, не способ самозащиты, они обнажают качество содержания. Они не позволяют «спрятаться в недоговоренность, в непонятность, в герметизм». Поэт должен быть ясен современнику («настежь распахнут»). Сказанное им благодаря наследственному достоинству формы обязано обладать смыслом и, более того, смысл этот превосходить качеством.

Оценка Александра Солженицына

Александр Солженицын по случаю вручения Юрию Кублановскому солженицынской премии написал короткое эссе, в котором отметил:

Солженицын также отмечает, что ценность поэзии Кублановского в том, что она сохраняет живую полноту русского языка в то время когда русская литература «понесла потери в русскости языка». Неотъемлемыми качествами лирики Юрия Кублановского названы глубинная сроднённость с историей и религиозная насыщенность чувства. Также Александр Солженицын упомянет о вынужденной эмиграции поэта, его работе над «русскими темами» за границей и возвращении на Родину в 1990-м году.

Другие оценки

Генрих Сапгир, знавший Кублановского со времён СМОГа, написал о нём:

Фазиль Искандер стихи Кублановского в рукописных копиях прочёл еще в советские времена. Внимание Искандера привлекли талант автора и его творческая оригинальность:

Анатолий Найман:

Книги стихов

  • Избранное, Энн Арбор, «Ардис», 1981
  • С последним солнцем. Париж, «La Presse Libre», 1983 (послесловие И.Бродского);
  • Оттиск. Париж, «YMCA-Press», 1985;
  • Затмение. Париж, «YMCA-Press», 1989;
  • Возвращение. М., «Правда», 1990;
  • Оттиск. М., 1990;
  • Чужбинное. М., «Московский рабочий», 1993;
  • Число. М., изд-во Московского клуба, 1994;
  • Памяти Петрограда. СПб, «Пушкинский фонд», 1994;
  • Голос из хора. Париж-М.-Нью-Йорк, 1995;
  • Заколдованный дом. М., «Русский путь», 1998;
  • Дольше календаря. М., «Русский путь», 2001;
  • В световом году. М., «Русский путь», 2001; ISBN 5-85887-129-1
  • На обратном пути. М., «Русскій міръ», 2006. ISBN 5-89577-087-8
  • Дольше календаря, 2006
  • Перекличка, 2009

Другие публикации

Печатает стихи и статьи о литературе в газете «Литературные новости» (1992), в журналах «Новый Мир» (например, 1990, № 2, 7; 1991, № 2, 8; 1997, № 1), «Огонёк» (1989, № 6, предисловие А. Вознесенского; 1990, № 39), «Волга» (1990, № 8), «Знамя» (1988, № 11; 1989, № 9; 1992, № 5; 1994, № 2), «Дружба народов» (1989, № 12), «Москва» (1994, № 8), «L’Oeil» (№ 1, 1994), «Реалист» (№ 1, 1995), «Грани» (например, № 181, 1996). Произведения Юрия Кублановского переводились на английский, немецкий и французский языки.

Премии

  • Премии им. Осипа Мандельштама альманаха «Стрелец» (1996),
  • Правительства Москвы (1999),
  • журналов «Огонёк» (1989), «НМ» (1999).
  • Премия Александра Солженицына (2003) — «за языковое и метафорическое богатство стиха, пронизанного болью русской судьбы; за нравственную точность публицистического слова».
  • Премия журнала «Новый мир» «Anthologia» (2005) — за том избранных стихотворений «Дольше календаря»
  • Новая Пушкинская премия (2006) — «за совокупный творческий вклад в отечественную культуру».

people-archive.ru

Юрий Кублановский

2 Так завсегда в истории с древних времен — до наших: лечатся кровью хвори и пайкой остывшей каши. Кто не со знаменосцами ходит, тому в охотку схваченную морозцами

пробовать черноплодку.

3 Было у многознающих некогда место сходок: много тогда ветшающих там береглось находок для старика влюблённого иль сухаря слависта — в сумраке захламлённого

логова букиниста.

4 Нынче иные улицы и племена иные, вижу, на них тусуются дикие, сетевые. Клерками стали хлопчики, жертвы чужой поклёвки, а у девиц над копчиком

прямо татуировки.

5 Долго же я, не мудрствуя, видимо, прожил мигом! Стал только в годы смутные трезв, наклоняясь к книгам. Слёзные только пазухи что-то поизносились. В тёмно-зелёном воздухе

кроны вдруг взбеленились,

6 но и смирились сразу же. Здесь, в Епифани, в Луге Третьего Рима, кажется, есть где-то арки, дуги. Ведь не за то ли ратуют и молодые руки и возле губ покатое

ночью плечо подруги?

7 В сумерки позднелетние вовсе не для прогулки, Отче, впусти в последние здешние переулки! Маму, быть может, выручу, бедную атеистку, если подам привычную

за упокой записку.

8 В сумерки рудниковые выходец из глубинки, я не люблю пудовые свечи — родней тростинки. На Арарате, выше ли в залежах свежих снега вдруг задышали — слышали? —

рёбра того ковчега.

Встреча

Б. Михайлову

Когда в мильонной гидре дня узнаю по биенью сердца в ответ узнавшего меня

молчальника-единоверца,

ничем ему не покажу, что рад и верен нашей встрече, губами только задрожу

да поскорей ссутулю плечи…

Не потому что я боюсь: вдруг этим что-нибудь нарушу? А потому что я — вернусь

и обрету родную душу.

Не зря Всевышнего рука кладёт клеймо на нас убогих: есть нити, тайные пока,

уже связующие многих.

1976

Россия, ты моя!

Россия, ты моя! И дождь сродни потопу, и ветер, в октябре сжигающий листы… В завшивленный барак, в распутную Европу

мы унесём мечту о том, какая ты.

Чужим не понята. Оболгана своими в чреде глухих годин. Как солнце плавкое в закатном смуглом дыме

бурьяна и руин,

вот-вот погаснешь ты. И кто тогда поверит слезам твоих кликуш? Слепые, как кроты, на ощупь выйдут в двери

останки наших душ.

…Россия, это ты на папертях кричала, когда из алтарей сынов везли в Кресты. В края, куда звезда лучом не доставала,

они ушли с мечтой о том, какая ты.

1978

Поминальное

Всё же есть тепло в нас и в бешеной стуже вьюг, потому что «Бог наш есть огнь поядающий».

А. Величанский

Бог наш — огнь поядающий…

Бог наш — огнь поядающий в бешеной стуже вьюг. Ныне об этом знающий не понаслышке друг в виды видавшем свитере отвоевался на весях Москвы и Питера, сумеречных

сполна.

Мы продвигались в замети, грозный чей посвист тих, отогревались в памяти первых подруг своих. Дальних приходов паперти, их золотой запас смолоду были заперты для большинства из нас. Неутомимо сбитые

наши слова в столбцы —

были тогда несытые алчущие птенцы: им приходилось скармливать всю свою кровь уже, вместо того чтоб скапливать впрок

Божий страх в душе.

Время — вода проточная в вымерших берегах. Честная речь оброчная и огоньки в домах блочной глухой совдепии плюс зеленца ольхи в нищенском благолепии

— это твои стихи.

То бишь твое служение сродственно средь пустот с тучами, на снижение шедшими круглый год, с птицами, зарябившими на небе в глубине, на землю обронившими в сером перо

огне…

Как твой английский, греческий, брат с баснословных лет, легший в предел отеческий, словно в сырой подклет? Вправленный в средостение сей мотыльковый миг — миг твоего успения

жизни равновелик.

26.II.1991

Ветер ерошит зеленое…

Ветер ерошит зеленое под раскаленным пятном солнца, не двигая оное, — в небытие за окном. Но не пасует безбытное вместе с беспутным моим, разом простое и скрытное,

сердце твое перед ним.

Иль луговина не вымерла, в чьих колокольчиках есть от Соловьева Владимира заупокойная весть? Или в по новой озвученной старой руине сейчас на крестовине замученный

ждет прихожанина Спас?

Впрочем, когда тут от нечего делать идут по пятам и погибает отечество, до воскресенья ли нам? И над зазывною пропастью с первым снежком в бороде поздно уж вёсельной лопастью,

бодрствуя, бить по воде…

С нами емельки рогожины вместо покойной родни. Нашей слезой приумножены сторожевые огни в стане свечном перед ликами. Стало быть, нынче в чести в нашем народе великая

мысль о последнем прости.

Спросится с нас сторицей…

Спросится с нас сторицей: смерть, где твое жало? Небо над всей столицей,

как молоко, сбежало.

Лишь золотые тени осени — Божья скрепа в гаснущей ойкумене

гибнущего совдепа.

По облетевшей куще, хлопьям её кулисы, не обойти бегущей

по тротуару крысы.

Теплятся наши страхи знобкие в гетто блочных. Тоже и страсти-птахи

требуют жертв оброчных.

Все мы — тельцы и девы, овны и скорпионы, пившие для сугреву

по подворотням зоны,

перед вторым потопом ныне жезлом железным, чую, гонимы скопом

в новый эон над бездной.

В черные дни, на ощупь узнанные отныне, жертвеннее и проще

милостыня — Святыне.

16.XI.1991

В отечестве перед распадом…

В отечестве перед распадом взамен сердец сосредоточился в лампадах его багрец. И помнит изморозь в окопе, вернее, соль земли про галактические копи

свои вдали…

Ведь даже атомы в границах трущоб-пенат вдруг преосуществились, мнится, поверх оград в заряд шрапнели, накрывший цель. И страшно заглянуть в немые колыбели

родных земель.

До судного недолго часа уже огням лепиться у иконостаса, приосвещая нам, что ставит грозную заграду, врачуя и целя, гражданской смуте бесноватой

рука Спасителя.

1991

Волны падают стена за стеной…

Волны падают стена за стеной под полярной раскаленной луной. За вскипающею зыбью вдали близок край не ставшей отчей земли. Соловецкий островной карантин, где Флоренский добывал желатин В сальном ватнике на рыбьем меху в продуваемом ветрами цеху. Там на визг срываться чайкам легко, ибо, каркая, берут высоко, из-за пайки по-над массой морской искушающие крестной тоской. Все ничтожество усилий и дел Человеческих, включая расстрел. И отчаянные холод и мрак, пронизавшие завод и барак… Грех роптать, когда вдвойне повезло: ни застенка, ни войны. Только зло, причиненное в избытке отцу, больно хлещет и теперь по лицу. Преклонение, смятение и боль продолжая перемалывать в соль, в неуступчивой груди колотьба гонит в рай на дармовые хлеба. Распахну окно, за рамы держась, крикну: «Отче!» — и замру, торопясь сосчитать как много минет в ответ

световых непродолжительных лет…

Соловки от крови заржавели…

Соловки от крови заржавели, И Фавор на Анзере погас. Что бы ветры белые ни пели,

Страшен будет их рассказ.

Но не то – в обители Кирилла: Серебрится каждая стена, Чудотворца зиждущая сила

Тут не так осквернена…

Чтобы стало на душе светлее…

Чтобы стало на душе светлее, надобно нам сделаться постаре, рюмку в баре, спички в бакалее. Чтобы стала голова умнее, а не просто черепушка с клеем, нужен Тот, Кому всего виднее,

а не пан Коперник с Галилеем.

А ещё стило и лот в дорогу, чтоб вернуться с тучей тайн трофейных в одночасье к милому порогу из бессрочных странствий нелинейных. Ибо наше небо не могила с брошенною наугад бутылкой, а всё то — о чем ты говорила

ночью мне по молодости пылкой.

19.I.2005.

Сумерки на Босфоре

1 Сухогрузы, баржи и разная мелюзга, напоминающая издали джонки, дрейфуют в ожиданье прохода через Босфор.

И уже зажглись огоньки.

В золотом пространстве Святой Софии, мнится, рыцарь, похожий на осклабленного зверька или космического пришельца,

распатронивает добычу.

Но — надо знать места: ещё в закутах цела чудом парча мозаик —

глаз не оторвать от несказанной их красоты.

Страшно за будущее, за Богородицу в алтарной абсиде, за благородство её архаики, за православный люд, и там и тут,

сжимаемый до фрагментов мозаики.

2.V.2013 2 Палевые сумерки на Босфоре. Будто свечи, теплятся огоньки судов

перед таможенным шмоном.

И глоток вина на ветру веранды, теребящем скатерти и салфетки, тут не в пику пению муэдзинов, перекличке их с минаретов

и орнаменту голубой расцветки.

Ох, чего только не бывает в подлунной, не забуду новостную картинку: бедуины рысью на дромадерах в гуще бунтующей молодежи

скачут на шеренгу армейцев…

Нынче ж Ближний Восток на Страстной седмице представляется поспокойней, чем в недавние нулевые: в храме Гроба Господня обошлось баз давки,

без бомбёжек в целом по региону.

Правда, длилась, кажется, много дольше ночь ареста Господа Иисуса. Несмотря на тени костров на лицах, гнёзда автоматчиков на границе,

чем я старе — тем эта ночь темнее.

5.V.2013 3 С каждым годом всё тяжелей бывает мне читать евангельские страницы про арест, и пытки, и поруганья, и уж вовсе, вовсе невыносимо про предательство Петром Иисуса,

перекрытое петушиным криком.

Будто сам себя я при этом вижу у костра, и жарко лицу, но холод по спине бежит, и сжимают сердце мне тиски предчувствия новой веры, новых бед несметных

и упований.

Скоро одряхлеют арены Рима, все его триклинии и парилки, и завалит густо идущим снегом нашей кровью пропитанные опилки. Провиденье русским обрубит лапы: не видать им тусклых огней Босфора. Но не быть ему и под властью Папы. Не пойму, кому здесь даётся фора.

Неужели Всемирному Халифату?

Но пока сиреневому закату в глубине гостиничного коридора.

5.V.2013

***

Недавно, когда гостевал у турок, круглые зеленоватые абрикосы на испещрённом орнаментом блюде

издали посчитал за сливы.

Но Святую Софию узнал я даже в окружении минаретов, без креста, с бесформицею фасада. Как в 15 лет у себя на Волге увидал её в неподъёмном томе, так, оказывается, и помнил,

и хранил нетронутою в подкорке.

А уж как вошёл я в её пространство, как увидел все паруса, абсиды, купол — без преувеличения свод небесный, лишний раз уверовал в правый выбор

веры в византийском её изводе…

Схожи крики чаек и муэдзинов, птиц, укоренённых в магометанстве. Облаков громоздкие цеппелины

зависают в сумеречном пространстве.

Да, сегодня я по-иовьи плачу, а, вернее, плачем Петра страстною ночью пятничной пыточной и холодной,

не по разу пережитой, родною.

Много ли осталось и от России? Неназойливости её природы, уж не говорю о потерях в живой силе — они несметны. А оставшихся дожирает порча и ворьё, как вороньё на поле,

неостывшем после ничейной сечи.

Неужели ж е р т в а не из попутных, пусть и обязательных средств к спасенью, а сама является целью, смыслом,

промыслительного пути итогом?

10.V.2013

Купина небес неопалима

Купина небес неопалима Колосятся иней, снег. Ночь светла от голубого дыма. Темен мой ночлег. И хрустят дорожки в дольнем мире, днем горевшем золотым огнем, чтобы было и тесней и шире

мне в Отечестве своем.

…Рабьим страхом душу не унижу: этот снег и эту жесть, черный сад и голубую крышу я беру как есть — в жадном тигеле расплавить снова — Господи, благослови — косность речи и свободу слова,

дар Твоей любви.

1978

azbyka.ru

Кублановский, Юрий Михайлович - это... Что такое Кублановский, Юрий Михайлович?

Ю́рий Миха́йлович Кублано́вский (30 апреля 1947, Рыбинск) — русский поэт, публицист, эссеист, критик, искусствовед. Был в числе организаторов неофициальной поэтической группы СМОГ. В советское время печатался в основном в самиздате, а также за рубежом.

Юрий Кублановский родился 30 апреля 1947 года в семье актёра и преподавательницы русской литературы[1]. Его деда, священника, расстреляли в 1930-е годы[2]. В доме его бабушки сохранялась атмосфера дореволюционной России: всегда горела лампада в красном углу, пили и ели из посуды кузнецовского фарфора, пользовались остатками дореволюционной мебели[3]. Несмотря на то, что родители были коммунистами, был крещён.

Увлекался живописью, с 10 лет занимался в изостудии, одно время хотел стать художником. Стихи, по собственному признанию, начал писать в 14-15 лет. В 1962 году приехал в Москву и показал свои стихи Андрею Вознесенскому. Тот их одобрил[4].

Начинал с авангардизма, считая что противостоять официальной советской литературе можно только на нетрадиционных путях[5]. Брал пример с появившихся в печати в первые годы оттепели в СССР как западных сюрреалистов, так и отечественных футуристов[6].

СМОГ

Основная статья: СМОГ

В 1964 году Юрий Кублановский приезжает в Москву и поступает на отделение искусствоведения Исторического факультета МГУ. Там же он знакомится с молодыми поэтами — Леонидом Губановым и Владимиром Алейниковым и другими. Их роднило неприятие официальной советской литературы. По инициативе Леонида Губанова молодые поэты создали литературное объединение «Смелость, Мысль, Образ, Глубина» (СМОГ)[3]. СМОГ просуществовал недолго. Уже в 1966 году под давлением властей это объединение прекращает существование.

Это не было объединением на какой-то эстетической платформе: нам было всего по 17-18 лет, и мы в ту пору не могли ещё ставить перед собой сколько-нибудь самостоятельных и серьёзных эстетических задач. Скорее, это было объединение по «дружеству», мы были поколением, сменившим поэтов «оттепели». Это было время, когда отстранили доставшего всех Хрущёва, открывалась новая полоса советской истории. СМОГ стал для меня школой нонконформизма. Мы отказались от публикаций в советских журналах и издательствах, считая советскую литературную машину частью пропагандистского тоталитарного аппарата. Мы сразу стали ориентироваться на «самиздат» и создавали свою «параллельную» литературу. СМОГ довольно быстро распался, я не склонен к переоценке его значения. Но мы сохранили между собой дружеские отношения, чувство локтя и, главное, уверенность в том, что и в советской системе литератору возможно существовать самостоятельно, без государственных костылей. В ту пору у меня сложилась внутренняя если не эстетическая, то, по крайней мере, культурно-идеологическая платформа[3].

1966—1981 годы

В 1966 году знакомится с Иосифом Бродским, который выступал в небольшой аудитории одного из московских институтов с чтением стихов[2]. В 1970 году состоялась первая официальная публикация — стихи в сборнике «День поэзии». В том же году оканчивает университет. В это время он, по собственному признанию, осознаёт, что не хочет ни вписываться в официальную советскую литературу, ни оставаться в столице.

Он, будучи искусствоведом по профессии, уезжает работать экскурсоводом в музей на Соловках, открывшийся незадолго до этого[3]. В огромном разорённом монастырском комплексе работало на тот момент только шесть сотрудников. Климат в тех местах был суровым («девять месяцев зима, остальное — лето»), а корпуса не отапливались. Сам Кублановский зимовал в келье, где в 1930-е годы сидел Дмитрий Лихачёв[3]. На Соловках Юрию Кублановскому довелось общаться с бывшими заключёнными соловецкого лагеря. Так он по собственному признанию постепенно «реконструировал для себя кошмар лагерной жизни». Там же он открывает для себя «соловецкую старину». Благодаря избытку свободного времени, Юрий Кублановский много читает.

После Соловков работал в Кирилло-Белозерском, Ферапонтовом музеях, в Муранове и др. Это способствовало приобщению Юрия Кублановского к эстетике и красоте дореволюционной России, а через них к Православию. Однако воцерковлённым человеком он не был. Этому препятствовал коллаборационизм многих священнослужителей с советской властью[3]. В середине 70-х познакомился с Александром Менем и стал его духовным сыном[2].

В 1975 году выступил в самиздате с открытым письмом «Ко всем нам», приуроченным к двухлетию высылки Александра Солженицына, которое было в 1976 году опубликовано на Западе. Это окончилось вызовом на Лубянку и лишением возможности работать по профессии[2]. Трудился дворником, истопником, сторожем в московских и подмосковных храмах. Печатал переводы под псевдонимом[7].

Печатался в сборнике «Ленинские горы. Стихи поэтов МГУ» (Москва, 1977). В 1979 году принял участие в неподцензурном альманахе «Метрополь», изданном самиздатовским способом, а также вышедшем за границей[8]. С середины 70-х его стихи публикуют русскоязычные журналы и альманахи Европы и США. В 1981 году в США в издательстве «Ардис» вышел первый сборник стихов «Избранное», составленный Иосифом Бродским[3].

Эмиграция

19 января 1982 года (на Крещение) — в квартире Юрия Кублановского был проведён многочасовой обыск, после чего ему от него потребовали покинуть СССР. 3 октября 1982 эмигрировал, жил в Париже, с 1986 года в Мюнхене[9].

Кублановский познакомился и часто общался с Солженицыным[10]. Был членом редколлегии и составителем литературного раздела журнала «Вестник русского христианского движения» (ВРХД), печатался в «Русской мысли», «Гранях», «Континенте», «Глаголе» и других эмигрантских изданиях. Работал на Радио Свобода.

В конце 1980-х годов, когда произведения Юрия Кублановского стали публиковать на Родине, он, по собственному признанию, «потерял статус политического эмигранта. Становиться же эмигрантом экономическим не хотел»[3].

Возвращение

В 1990-м году Юрий Кублановский возвращается в Россию. В тот период многие деятели культуры СССР наоборот покидали[11]. Генрих Сапгир отмечал, что когда Юрий Кублановский приехал, «горбачёвские чиновники долго не хотели возвращать ему советское гражданство, пока вся эта нелепость не отпала сама собой»[12]. После возвращения много публикуется как со стихами, так и со статьями[11]. Поселился в Переделкине. Работает в журнале «Новый мир»: заведующий отделом публицистики (1995—2000), заведующий отделом поэзии (с 2000).

Член Союза российских писателей. Член редколлегии журналов «Вестник РХД», «Новый мир», и «Стрелец», газеты «Литературные новости» (1992). Координатор (вместе с Станиславом Лесневским) комиссии по подготовке международного суда над КПСС и практикой мирового коммунизма (1996). Член-корреспондент Академии российской словесности (1996)[7].

2000-е

В 2003 году Юрию Кублановскому была вручена премия Александра Солженицына за «правдивую точность поэтического слова, за богатство и метафоричность языка», за ясную гражданскую позицию[13][14].

В 2006 году ему была присуждена «Новая пушкинская премия» (первая премия) «за совокупный творческий вклад в отечественную культуру». По словам председателя премии Андрея Битова, Юрий Кублановский был награждён именно как «старший мэтр»[15].

Принял участие в цикле передач «Имя Россия», представляя Пушкина[16].

В эти годы Юрий Кублановский ведёт подробнейшие дневники: «Я пишу от руки, за год тетрадь кончается, конверт запечатываю, пишу — не вскрывать до 2020-го года и сдаю в РГАЛИ»[17].

С 26 июля 2010 года — член Патриаршего совета по культуре[18].

Имеет двоих детей и восьмерых внуков. Жена Наталья Поленова — искусствовед[1].

Творчество

Оценка Иосифа Бродского

В предисловии к книге Юрия Кублановского «Избранное», изданной в США в 1981 году, было напечатано эссе Иосифа Бродского. Своё эссе Иосиф Бродский начинает со слов о том, что появление нового крупного поэта заставляет пересмотреть историю поэзии ради выявления той традиции, которую развивает творчество данного поэта. Далее Бродский пишет, творчество Юрия Кублановского в этом смысле — «событие чрезвычайно значительное». Юрия Кублановского Бродский называет последователем Батюшкова. Вместе с тем Бродский отмечает свойственную для сентиментализма преобладание личного начала над смысловым. Далее Бродский отметил существование в русской поэзии «стилистического маятника, раскачивающегося между пластичностью и содержательностью», а также две наиболее удачные попытки «привести оба эти элемента в состояние равновесия», осуществлённые «гармонической школой» Пушкина и акмеистами. Таким образом Иосиф Бродский видит заслугу Юрия Кублановского в том, что ему удалось уравновесить в своём творчестве эти два начала[19].

Заслуга Кублановского, прежде всего, в его замечательной способности совмещения лирики и дидактики, в знаке равенства, постоянно проставляемом его строчками между двумя этими началами. Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Точнее, стихи его не поддаются ни тематической, ни жанровой классификации — ход мысли в них всегда предопределён тональностью; о чём бы ни шла речь, читатель имеет дело прежде всего с событием сугубо лирическим. Его техническая оснащённость изумительна, даже избыточна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарём после Пастернака. Одним из его наиболее излюбленных средств является разностопный стих, который под его пером обретает характер эха, доносящего до нашего слуха через полтора столетия самую высокую, самую чистую ноту, когда бы то ни было взятую в русской поэзии[20].

Далее Бродский говорит, что Кублановский «лучше, чем кто-либо, понял, что наиболее эффективным способом стихосложения сегодня оказывается сочетание поэтики сентиментализма и современного содержания». «Эффект от столкновения этих средств и этого содержания» превосходит по оценке Бродского достижения модернизма, особенно отечественного. Употребляемые Кублановским средства — не маска, не способ самозащиты, они обнажают качество содержания. Они не позволяют «спрятаться в недоговоренность, в непонятность, в герметизм». Поэт должен быть ясен современнику («настежь распахнут»). Сказанное им благодаря наследственному достоинству формы обязано обладать смыслом и, более того, смысл этот превосходить качеством.

Оценка Александра Солженицына

Александр Солженицын по случаю вручения Юрию Кублановскому солженицынской премии написал короткое эссе, в котором отметил:

Поэзия Юрия Кублановского — отличается верностью традициям русского стихосложения, ненавязчиво, с большим чувством меры обновлённой метафоричностью — никогда не эксцентричной, всегда оправданной по сущности; и естественной упругости стиха, часто просящегося к перечитыванию и запоминанию.

Солженицын также отмечает, что ценность поэзии Кублановского в том, что она сохраняет живую полноту русского языка в то время когда русская литература «понесла потери в русскости языка». Неотъемлемыми качествами лирики Юрия Кублановского названы глубинная сроднённость с историей и религиозная насыщенность чувства. Также Александр Солженицын упомянет о вынужденной эмиграции поэта, его работе над «русскими темами» за границей и возвращении на Родину в 1990-м году.

Другие оценки

Генрих Сапгир, знавший Кублановского со времён СМОГа, написал о нём:

Юрий Кублановский в юности походил на юнкера или студента-белоподкладочника: тонкая кость, васильковый цвет глаз. И стихи уже тогда были под стать: Россия, по которой тосковали эмигранты — сладостная, православная, почти придуманная… С годами стихи стали реальнее, трагичнее, но взгляд автора по-прежнему устремлён в те, доблоковские, дали.[12]

Фазиль Искандер стихи Кублановского в рукописных копиях прочёл еще в советские времена. Внимание Искандера привлекли талант автора и его творческая оригинальность:

Юрий Кублановский отличный поэт, у него бездонный словарь, неутомимое любопытство к поэтическим деталям жизни, и сама его безнадёжность даёт надежду жить, раз можно жить и писать хорошие стихи даже в таких условиях.[14]

Анатолий Найман:

В присутствии Кублановского — всё равно что в это время происходит: догоняешь ли ты с ним автобус, болтаешь ли о мелочах жизни, приподнимаешься ли над ними, просто выпиваешь ли — ощущается исходящая от него вибрация, трепет, присущий лишь поэтам, дрожание готового начать вырабатывать ток поэтического генератора. В лучших его стихах оно достигает той пронзительной трогательности, которой невозможно противостоять, да и незачем…[14][21][22]

Книги стихов

  • Избранное. — Энн Арбор: Ардис, 1981;
  • С последним солнцем. — Париж: La Presse Libre, 1983 (послесловие И. Бродского);
  • Оттиск. — Париж: YMCA-Press, 1985;
  • Затмение. — Париж, YMCA-Press, 1989;
  • Возвращение. — М.: Правда, 1990;
  • Оттиск. — М., 1990;
  • Чужбинное. — М.: Моск. рабочий, 1993;
  • Число. — М.: изд-во Московского клуба, 1994;
  • Памяти Петрограда. — СПб.: Пушкинский фонд, 1994;
  • Голос из хора. — Париж-М.-Нью-Йорк, 1995;
  • Заколдованный дом. — М.: Русский путь, 1998;
  • Дольше календаря. — М.: Русский путь, 2001;
  • В световом году. — М.: Русский путь, 2001. — ISBN 5-85887-129-1;
  • На обратном пути. — М.: Русскій міръ, 2006. — ISBN 5-89577-087-8;
  • Дольше календаря. — М.: Время, 2006;
  • Перекличка. — М.: Время, 2009;
  • Посвящается Волге. — Рыбинск: Медиарост, 2010;
  • Изборник. — Иркутск: Издатель Сапронов, 2011;
  • Чтение в непогоду: Избранное. — М.: Викмо-М; Русский путь, 2012, — ISBN 978-5-98454-026-1, 978-5-85887-422-5.

Другие публикации

Печатает стихи и статьи о литературе в газете «Литературные новости» (1992), в журналах «Новый Мир» (например, 1990, № 2, 7; 1991, № 2, 8; 1997, № 1), «Огонёк» (1989, № 6, предисловие А. Вознесенского; 1990, № 39), «Волга» (1990, № 8), «Знамя» (1988, № 11; 1989, № 9; 1992, № 5; 1994, № 2), «Дружба народов» (1989, № 12), «Москва» (1994, № 8), «L’Oeil» (№ 1, 1994), «Реалист» (№ 1, 1995), «Грани» (например, № 181, 1996). Произведения Юрия Кублановского переводились на английский, немецкий и французский языки.

Премии

  • Премии им. Осипа Мандельштама альманаха «Стрелец» (1996),
  • Правительства Москвы (1999),
  • журналов «Огонёк» (1989), «НМ» (1999).
  • Премия Александра Солженицына (2003) — «за языковое и метафорическое богатство стиха, пронизанного болью русской судьбы; за нравственную точность публицистического слова».
  • Премия журнала «Новый мир» «Anthologia» (2005) — за том избранных стихотворений «Дольше календаря»
  • Новая Пушкинская премия (2006) — «за совокупный творческий вклад в отечественную культуру»[23].

Примечания

dic.academic.ru

Юрий Кублановский: Когда я жил как загнанный заяц, стихи возникали чрезвычайно светлые

Юрий Михайлович Кублановский – поэт, публицист, искусствовед. Один из организаторов неофициальной поэтической группы СМОГ. В советское время печатался преимущественно в самиздате. С 1982 по 1990 год находился в вынужденной эмиграции. Лауреат литературной премии Александра Солженицына (2003), Новой Пушкинской премии (2006).

«Вдруг повеяло какой-то культурной свежестью…»

– Что вы знаете об истории своей семьи?

– Конечно, в моём детстве многое от меня скрывалось. Я сам послевоенного поколения человек, 1947 года рождения. Мама родилась в ночь штурма Зимнего дворца 25 октября 1917 года. Бабушки ещё были в значительной степени укоренены в дореволюционной жизни, но и уже запуганы большевизмом.

Поэтому крестили меня полутайно, я даже точно не знаю, знала ли мама об этом, с молчаливого ли её согласия это делалось или даже просто бабушка крестила меня на свой страх и риск в единственной в городе действующей церкви – я в Рыбинске родился, это в верховьях Волги между Угличем и Ярославлем, русский город, известный еще с XVII столетия.

Разумеется от меня скрывалось, что один из моих дедов погиб, что другой сидел в лагере (это всё я говорю о материнской линии, потому что отец от нас рано ушёл и отцовскую линию я почти не знаю). Но сейчас в Рыбинске друзья занимаются изысканиями по поводу моих предков, побывали в Ярославском ФСБ, там убереглись некоторые дела. Как раз совсем недавно, вышел очередной номер замечательного тамошнего журнала «Рыбинская слобода», и там новая информация о моих репрессированных деде и прадеде. Так что вот такая типично русская история. И, конечно, всё детство прошло у меня под атеистическим, так сказать, «потолком», хотя я очень рано перестал ощущать себя материалистом, с тех пор, во всяком случае, как начал писать стихи. Поначалу, лет с 11-12, я стал заниматься в изо-кружке и достиг определенных успехов: мои акварели выставлялись уже не только на районных, но и на областных выставках. Это было время, когда мы открывали для себя импрессионистов, только что вышли тома западного исследователя Джона Ревалда «Импрессионизм» и «Постимпрессионизм», и это было такое, как бы ещё полузапрещённое, но уже и полуразрешённое искусство, а потому особенно интригующее.

Передвижников, мы например, тогда в грош не ставили, их нам навязывали, и это вызывало лишь раздражение. А западное искусство влекло и притягивало своей «таинственностью»… И мы разглядывали несовершенные бледные репродукции западных мастеров с чувством приобщенности к чему-то запрещенному, а потому особенно притягательному.

Но в 15 лет я вдруг резко оборвал свои занятия живописью – это когда пришла поэзия, когда я начал писать стихи. Откуда вдруг что взялось, я и сегодня не понимаю. Возможно под влиянием раннего Маяковского и поэтов «оттепельной плеяды», сборнички которых стали поступать в Рыбинск. Вдруг повеяло какой-то культурной свежестью, и моя неокрепшая душа на нее откликнулась.

«Сердечно-совестливое неприятие лжи социалистического режима»

– А вы были пионером, комсомольцем? Какие остались от этого впечатления?

– Я был даже председателем совета отряда! Но в какой-то момент, столкнувшись в классе с какой-то резкой несправедливостью, я просто с мясом отодрал те две лычки, которые председатели совета отряда носили на школьной форме. Так началось мое, не то что оформленное умственно, но сердечно-совестливое неприятие лжи социалистического режима. Начался откат от материалистических представлений о мире.

И хотя Серен Кьеркегор заметил, что самое чудовищное – это наблюдать за молящимся, будучи мальчишкой, я все заснуть не мог и завораженно смотрел, как моя тётя Лёля, моя любимая бабушка, все кладет, кладет и кладет поклоны… Так что эстетически, по крайней мере, я был уже готов к принятию православия.

Но не был готов, так сказать, политически. В юности мне казалось, что Московская патриархия слишком сервильна и соглашается на молчаливое забвение своих мучеников. По тогдашней своей молодой горячности я не понимал всей сложности положения Церкви в атеистическом государстве. Что само ее существование в нем – чудо.

– Расскажите о городе Рыбинке времён вашего детства.

– Это был ещё город с замечательной деревянной архитектурой, с резной вязью наличников и карнизов. Теперь эта архитектура погибла вся. Но была и чудесная каменная архитектура – провинциальный модерн начала XX века, сейчас он тоже погиб почти весь. Рыбинск почти не подвергался бомбёжкам, немцы прилетали, но бомбили только моторостроительный завод, который в эту пору был уже эвакуирован, (но немецкая разведка об этом не знала, эвакуация была проведена мастерски, хотя и с большими потерями и жертвами). Советская власть и девяностые годы погубили зодчество Рыбинска. Только несравненный Преображенский собор – самый прекрасный на всей Волге, напоминает о былой красоте.

Но я все равно каждый год бываю на малой родине – служу на могиле мамы панихиду: там и её могила, и могила моей бабушки, Людмилы Сергеевны Соколовой (Соколова она по мужу, а исконная фамилия – Исполатова, а моя фамилия Кублановский – это уже отцовская фамилия)…

И это был город, сберегший в себе очень колоритные дореволюционные черты, особенно в укладе старых людей. Ведь в Рыбинск перебрались, например, многие мологжане, когда при строительстве Рыбинского моря затопили Мологу, целую верхневолжскую православную цивилизацию!

Многие инокини из тамошних монастырей перебрались в Рыбинск. Они уже жили теперь в миру, но свет, который они несли в себе, свет, который я тогда ещё ясно не осознавал, но уже чувствовал и видел по их просветлённым, исподволь освещал советское захолустье. Это была какая-то другая порода русских людей, казалось, что уже истребленных, но вот сейчас, я вижу, снова возникают такие типы. Оказывается, тип русского православного человека не вырезан под корень и намечается его воскрешение!

«Я был ещё слишком молод для того, чтобы загреметь в КГБ»

– В 15 лет вы приехали из Рыбинска в Москву поддержать Андрея Вознесенского, обруганного Хрущёвым. Что вас заставило это сделать, как вы решились на это?

– Когда Хрущев матерился и стучал кулаком на Вознесенского, стихи которого я тогда очень ценил, да что говорить, просто ими бредил, я перепугался, что Андрей Андреевич станет публично каяться подобно Аксенову. Помню, шел по Рыбинску, а из всех черных тарелок-репродукторов неслась мракобесная хрущевская ругань.

И тогда я скопил денег (билет в общем вагоне от Рыбинска до Москвы стоил 2,50), написал маме записку, попросил, чтобы сестра отдала её в момент отхода поезда от рыбинской платформы…

На Савёловский вокзал пошёл в Мосгорсправку и получил адрес: Нижняя Красносельская, 45, квартира 45. Расспросил, как туда добраться, доехал и позвонил в дверь…

Андрей сам мне ее открыл, в синем свитере крупной вязки под Хемингуэя. Кажется, был искренне тронут и даже поражён, что вот мальчишка какой-то приехал из провинции в целях поддержки. И серьезно пообещал: «Я по пути Аксенова не пойду»…

Хрущёв обрушился тогда не только на молодую плеяду, но и на Илью Эренбурга за его мемуары «Люди. Годы. Жизнь». Там Эренбург реанимировал Цветаеву, Мандельштама, многих и многих закопанных советской властью культурных гениев. И от Вознесенского я тогда направился к Эренбургу.

Тот тоже меня принял и спросил: «Молодой человек, а каких писателей вы любите?» А я и отвечаю: «Натали Саррот, Мишеля Бютора и Алена Роб-Грийе». Старик просто чуть не упал со стула. А тогда как раз их только-только напечатали фрагментами в «Иностранной литературе», и я их с жадностью проштудировал.

– А как вы, подросток, воспитанный на соцреализме, научились понимать такие сложнейшие художественные произведения?

– Не знаю, очевидно, было какое-то врождённое чутье что ли. Помню, например, я тогда сразу очень высоко оценил рассказы Кафки, напечатанные в «Иностранке»: «Превращение» и «Случай в колонии». Верно, рвалась душа из советской затхлости к чему-то иному, и это иное тогда виделось на малоизвестном Западе.

Я много позже стал оценивать нашу русскую национальную культуру как самую главную драгоценность. А тогда искала душа авангардизма, абстракционизма, новых западных писателей, которые у нас только начинали публиковаться.

– Оторвали красные лычки, положенные председателю совета отряда, съездили поддержать обруганных писателей… А были ещё в вашей юности такие рискованные моменты?

– Я ещё был слишком молод для того, чтобы загреметь в КГБ. Уже потом, спустя много-много лет, мне признались мои старшие товарищи, что их уже тогда вызывали и расспрашивали обо мне. Вызывали и мать. Мама мне всегда повторяла: «Порча твоя зашла так далеко, что трёх лет в армии тебе будет мало, ты обязательно пойдёшь во флот на четыре года».

Поэтому когда я приехал поступать на искусствоведческое отделение МГУ, пути для отступления не было. Но ведь я был вечерник, днем работал токарем на заводе, искусство, разумеется, в школе не преподавалось. Так что мое поступление была чистая авантюра. Но, видимо, Господь посмотрел в мою сторону – я сдал все экзамены на отлично, а конкурс был двадцать с лишним человек на место.

«Перебросить мостик к Серебряному веку, к классической русской поэзии XIX века»

– Что дал вам университет?

– Во-первых, дал среду культурную, без которой в Рыбинске я уже задыхался, а во-вторых, историю изобразительного искусства, которую я нежно люблю до сих пор. У нас преподавали ещё классики, мастодонты искусствоведения: Виктор Лазарев, Фёдоров-Давыдов, Ильин т. п. Возрождение читал Виктор Гращенков, замечательный, ныне покойный, знаток Италии, русское искусство – Дмитрий Сарабьянов, недавно скончавшийся. Это было мощное культурное гнездо при МГУшном истфаке.

В Москве я познакомился с молодыми поэтами, и мы вместе организовали поэтическое сообщество СМОГ – Смелость. Мысль. Образ. Глубина. Сами того до конца не понимая, мы стали, очевидно, первым за всё время советской власти неформальным поэтическим объединением!

– На момент создания это группы какое место вы хотели занять в литературной жизни тех лет?

– Ни тогда, ни теперь я не стремлюсь «занимать место»: во мне нет столь свойственного такому стремлению тщеславия. А просто хотелось, когда я осознал себя как поэта, через всю эту жижу и тину советской литературы перебросить мостик к Серебряному веку, к классической русской поэзии XIX века, поэзии свободной от идеологического заказа. Многие поэты моего поколения уже не могли согласиться с условиями советской цензуры. Мы стали одними из первых в России самиздатчиков.

Тогда и возник этот термин – самиздат. Напишешь стихотворение – одно, второе, в конце концов получается сплотка стихотворений. Делаешь несколько закладок на папиросной бумаге, переплетаешь потом дыроколом и канцелярскими скрепками – вот тебе и самиздатовский сборник. В те далекие времена самиздатом были и «Воронежские тетради» Мандельштама, и «Путём зерна» Ходасевича, да даже и «Поэма без героя» Анны Ахматовой была самиздатом. Так что самиздат нас всех тогда уравнял: покойных гениев и начинающих стихотворцев.

– А какие из текстов самиздата произвели на вас наибольшее впечатление?

– Мандельштам, конечно, «Воронежские тетради». Впрочем, и некоторые ранние стихи Иосифа Бродского, «Пилигримы», к примеру.

– А с годами поменялись оценки?

– Мандельштам остаётся моим любимым поэтом. Может быть, с некоторой прохладцой я стал относиться к поздней Ахматовой, например. Но нет, в целом не поменялись – они уточнились, углубились, и это, конечно, естественно. С годами меняется мирочувствование и, соответственно, поэтическое восприятие. Это культурно-эволюционный процесс.

Я вообще эволюционист, я за неспешное поступательное развитие. Вот почему я убежденный противник митингов и всяких революционных буч… Я сам прошёл через диссидентство, через активное инакомыслие и теперь убежден, что любая активная оппозиционность чревата срывом в революционное беснование.

«Не хотел мириться с тем, что нельзя упоминать о жертвах»

– Как и когда вы вошли в диссидентский круг?

– Тогда же, когда мы организовали СМОГ. Определения «диссидентство» тогда ещё не существовало, как и слова «инакомыслие», как и слова «андеграунд» тоже не было – это все потом появилось, задним числом. Я не мог простить власти запрешения вспоминать мучеников, погибших в лагерях и убиенных в застенках, не хотел мириться с тем, что нельзя упоминать о жертвах. И вот это был, пожалуй, главный импульс моего антикоммунизма. Ну а потом и омерзение к материалистической теории происхождения человека.

После университета я как-то понял, что если я останусь в Москве, в ее культурной каше, то я не добьюсь от своей поэзии того, чего я хотел добиться, а именно – той духовной глубины, которая только и делает русского поэта поэтом. И вот тогда почти ещё ничего не зная о Соловках, почти ничего не зная о лагере (не было ведь никакой литературы на этот предмет), я вдруг решил воспользоваться своей профессией, которая позволяла мне работать музейным сотрудником и экскурсоводом где угодно, бросил Москву и уехал туда.

И это очень много дало мне. Я вернулся оттуда уже другим человеком с более сфокусированным мировозрением и более четким пониманием своей литературной задачи.

– Расскажите о вашей работе на Соловках как можно подробнее.

– Тогда еще на Соловках многое сохранилось от лагеря: глазки в некоторых дверях, нары, даже записи заключенных на стенах, а в отдалённых скитах или на острове Анзер было такое впечатление, будто зэки только что отсюда эвакуированы…

Я рад, что сегодня на Соловках (как, кстати, я и предсказывал в своих стихах сороколетней давности) возродился Преображенский монастырь, но то, что там нынче в пренебрежении память о Соловецком лагере особого назначения, что там уже все следы лагеря вымараны и вычищены, что сейчас там экскурсоводы говорят о лагере ещё меньше, чем я в 1972 году, – это совершенно по-моему неприемлемо.

Недавно внучка академика Лихачева рассказала мне, что на ее вопрос, почему из лагерной экспозиции убрали портрет ее деда, экскурсовод ответил: «Да он здесь всего-то пять лет сидел!» Убежден, что долг монастырской братии чтить память о лагерных мытарствах.

– А как вы отвечаете на вопрос об искусстве после Освенцима?

– Увы, это сделалось расхожим клише – Холокост, Освенцим… Но я отношусь с огромным уважением к тому, как евреи умеют помнить о своих жертвах и доносить свои трагедии до всего человечества. В этом отношении нам есть чему у них поучиться. Бухенвальд, Дахау, Освенцим – эти слова знают во всем мире, там теперь мемориалы, и туда совершаются массовые паломничества, А наших несметных лагерей, которые большевики выстроили для собственных граждан, не знает, считай, никто.

Приведу вам маленький пример: в середине 1990-х годов на месте массовых расстрелов под Ярославлем был поставлен мемориальный камень. Два года назад я поехал туда почтить память жертв. И не смог. И никто из жителей окрестных деревень даже не помнил, что был такой камень. Когда я произносил слово «репрессированные», спрашивали: «А кто это такие? Что это значит?»… Полное забвение! Там в течение нескольких ночей палачи – чекисты, НКВДисты расстреляли десятки тысяч человек в затылок … Всё забыто. Этот камень я так и не нашёл. Вот так мы чтим свои жертвы.

А искусство после Освенцима? Разумеется, оно стало другим, но это не значит, что надо терять гармонию и делать из искусства уродство. Я за то, чтобы оно оставалось всё-таки в границах высокой эстетики.

«Наивысшее счастье, которое только в жизни может быть»

– На протяжении вашей творческой жизни как-то эволюционировало ваше понимание призвания и роли поэта?

Конечно, эволюционировало, как же иначе? Если по молодости лет я пел как птичка Божия, то с годами я стал понимать, что поэзия – это дар, который даётся не случайно. Поэзия – это большая ответственность. Когда приходит к тебе вдохновение – иногда редко, два, три раза в году – его надо уметь встретить во всеоружии какого-то нового человеческого качества: чтобы стихи не повторялись и чтобы ты не буксовал всю жизнь на одной ноте.

Ты должен сам постоянно внутренне расти, меняться, обогащаться культурно, мировоззренчески, уточнять своё отношение к жизни, к бытию, к тем или иным проблемам, чтобы всё время обновляться. И когда приходит вдохновение, ты его встречаешь уже новым человеком. Хоть чуть-чуть, но новым.

– То есть фактически вы живёте в ожидании этого момента вдохновения?

– Я стараюсь быть готов к нему. Я не из тех, кто сидит на вдохновении как на игле, у которых начинается «ломка», если они не пишут, допустим, полгода или даже месяц. Убежден: что отпущено – то напишется. По жизни, слава Богу, мне есть чем заняться и помимо поэзии. Но когда вдруг приходит вдохновение и когда пишется – то, конечно, это наивысшее счастье, какое только в жизни может быть, это ни с чем не сравнимо и это даже трудно передать словесно. И следует быть достойным этого.

«Пророк…»

– Какую роль сыграл в вашей жизни Александр Солженицын?

– Солженицын, будучи старшим моим современником, оказал на меня большее влияние, чем кто бы то ни было другой. Не знаю, стал ли бы я таким, каким я стал, если бы не он. Просвещенный консерватизм, либеральное почвеничество, патриотизм – это все от него, от его творчества. И все это находится во мне в нерасторжимой спайке.

А когда стали выходить тома «Красного Колеса», он объяснил нам механизмы русской революции, а через это – и механизм любой революции вообще. Поэтому сейчас, когда закипает какой-нибудь Евромайдан в Киеве, я знаю, к чему он приведёт через несколько месяцев: к анархии, обнищанию народа, а потом к какой-нибудь форме диктатуры или внешнего управления. Зная механизмы русской революции, можно приложить их к любой революционной ситуации. Этому всему меня научил Александр Исаевич.

– А следили ли вы за его судьбой ещё в советские годы: читали ли «новомировские» рассказы, помните ли обстоятельства его травли и высылки?

– «Новомировских» рассказов было опубликовано совсем немного, четыре или пять, если не ошибаюсь, конечно, я прочитал их тут же и знал досконально. А уже потом пошёл самиздат, начиная с его письма к Съезду писателей и дальше – больше. Очень сильное впечатление произвело на меня письмо патриарху Пимену: казалось, это были и мои мысли о необходимости добиваться большей независимости Церкви от советской власти.

Огромное впечатление на меня оказал публицистический сборник «Из-под глыб», который он подготовил вместе с коллективом молодых авторов: с Димой Борисовым, моим другом, и с другими. А через этот сборник «Из-под глыб» я разыскал «Вехи» – сплотку статей великих русских философов, после революции высланных Лениным из России. И «Вехи» и «Из-под глыб» проводили полную ревизию интеллигентского либерального сознания, воевавшего с традиционными устоями русской цивилизации.

Некоторые факты просто поражают… Так в 1906 году в Париже под руководством Струве и Милюкова состоялся съезд оппозиционных сил России. И съезд этот был организован на деньги… японцев, наших победителей в недавней войне! А теперь на деньги Ходорковского столичные белоленточники ездят на Евромайдан извиняться за то, что Крым вернулся в русское лоно. Русская интеллигенция в этом смысле остается твердым приверженцем разрушителей Российского государства…

– А верили ли вы что Солженицын сможет вернуться в Россию?

– Да. А когда я оказался в Вене в 1982 году, под нажимом КГБ, пообещавшем запереть меня в лагерь, Александр Исаевич прислал мне туда письмо, мол через 8 лет вы вернётесь в Россию. То есть он угадал год в год. Вот – пророк… Но раз он так мне написал, он и сам верил, что обязательно вернётся в Россию. Это было поразительно, потому что старые эмигранты смеялись над нами: «Мы по 40 лет тут сидим на чемоданах». Казалось, что советская власть очень надолго ещё, многим казалось. Но он верил в наше возвращение, а я верил ему.

– А когда вы познакомились с ним лично?

– В Вермонте в 1986 году. Он пригласил меня к себе в гости. Я поехал с чтением стихов в Америку и написал Александру Исаевичу, что буду в Штатах. А он меня пригласил к себе. Это была лесная вермонтская глушь. Я добрался в ближайшую приходскую церковь в 60–70 км от их дома, за мной туда приехала его супруга Наташа и привезла к ним, где я прожил несколько дней.

– Можете ли вспомнить наиболее яркие разговоры?

– Разговоры шли о России, конечно. Помню, что я привёз им невероятное по тем временам сообщение, что, мол, в кинотеатре «Ударник» начинается неделя фильмов Тарковского. Тарковский был невозвращенец, всего год назад оставшийся на Западе. И то, что будут в центре Москвы показываться его фильмы, фильмы беглеца, эмигранта, которого проклинали в советской прессе – это по праву казалось какой-то живой ласточкой и предтечей чего-то очень большого и нового… Солженицын был, впрочем, менее доверчив, чем я: «Не горячитесь, всё может повернуться в другую сторону». Но оказалось, что процесс был необратим: потянули за одну ниточку, и весь чулок советской власти поехал, поскольку она на тот момент уже не отвечала требованиям цивилизации.

«Поддержка и плечо старшего друга»

– А когда вы впервые познакомились с творчеством Иосифа Бродского?

– Первый раз я увидел Бродского, как он только ещё вернулся из ссылки в первой половине 60-х. Мне тогда было только 18 лет, я учился на первом курсе. Бродскому устроили маленькое чтение стихов чуть ли не в Бауманке, а потом даже пускали по кругу шапку и собирали ему деньги на дорогу обратно в Питер…

Позже, в конце 1970-х годов, когда у меня уже скопилось очень много самиздатских стихов, я понял, что необходимо увидеть, наконец, типографское отчуждение творческого продукта. Без этого я не знал, как и куда двигаться дальше. Благодаря диссидентским связям, я переправил Бродскому – воспользовавшись самоотверженной услугой правозвщитницы Татьяны Михайловны Великановой, свое большое самиздатовское собрание стихотворений. Эта книжка вышла в 1981 году в русскоязычном американском издательсве «Ардис».

Она и стала детонатором моей эмиграции.

А когда 3 октября 1982 года я оказался в Вене, он позвонил мне в первый же вечер, принял очень большое участие в моей жизни: и денежно мне помог, и с жильём. Он вообще считал, что мне стоит переехать в Америку, и уже нашёл мне там место преподавателя. Но судьба распорядилась иначе, и я осел в Европе, и как оказалось, слава Богу. Именно из Европы мне оказалось легче всего вернуться в Россию после того, как меня стали в России публиковать и, таким образом я потерял статус политического эмигранта.

А с Иосифом мы общались в Нью-Йорке, конечно, он вёл мои вечера. И общались очень дружественно. Помнится, он даже сказал мне подвыпив и расчувствовавшись: «Это мой первый хороший разговор за последние 20 лет жизни».

– Что для вас значит его оценка вашего творчества?

– Это была твердая поддержка, поддержка и плечо старшего друга, хотя разница у нас в возрасте всего в 7 лет. И когда он умер, он был на 10 лет моложе, чем я сейчас… Это поразительно, я даже не могу этого себе представить: настолько он мне всегда казался старше. И вот я уже на 10 лет пережил его. Вот как судьба распорядилась… Сейчас задним числом смотришь и видишь, что он просто сгорел, сгорел гораздо быстрее, чем все остальные из его плеяды, так называемые «ахматовские сироты»: Бобышев, Толя Найман, Женя Рейн. Вот уже и я его пережил на 10 лет.

– Почему, на ваш взгляд, Солженицын не принял творчество Бродского?

– Нельзя сказать, что он его не принял, он отдавал ему должное. Просто они совершенно разные ментально, они ставили перед собой в творчестве совершенно разные задачи. Солженицын – почвенник, православный христианин, а Бродский – западник, либерал и агностик. Очень разные представления о мире и о задачах литератора в этом мире.

– А что вы можете сказать об отношении Бродского к Солженицыну?

– Он отдавал ему дань в полной мере и при этом дистанционировался от его убеждений. Помню, однажды, мы шли с ним в Париже по мосту Александра Третьего, а справа, в облачной щели, ослепляло закатное солнце… Тогда под Солженицына всё время «копали», Андрей Синявский возглавлял эту кампанию: мол, Солженицын антисемит, националист и т. п. А либеральные западные СМИ подхватывали этот поклеп.

И я тогда спросил Бродского: «Иосиф, неужели тебя не подмывает хоть раз стукнуть кулаком по столу и сказать: отстаньте от Александра Исаевича, он написал, в конце концов, “Архипелаг ГУЛАГ”, он нанёс смертельный удар коммунистическому режиму, неужели вы не можете найти себе другую мишень для травли? На что Иосиф ответил: «Юра, это не моя епархия». Я прямо запомнил это даже интонационно.

– Вы говорили, что с отцом Александром Менем вам помогла познакомиться Наталья Трауберг. Поделитесь своими воспоминаниями о ней.

– При советской власти, под ее коркой, в пику ей совершенно замечательные личности рождались, состаивались и существовали. Наташа как раз из таких людей. Многознающая, богобоязненная и, одновременно, богемная. Это она познакомила меня с отцом Александром, который и стал моим духовником. Его приход в Новой Деревне сделался моим вторым домом…

«Таких живых, религиозных, уповающих, драматичных и, одновременно, светлых стихов я уже никогда потом не писал…»

– Расскажите о священниках, которых вы знали в советское время.

– Кроме отца Александра у меня были очень тёплые отношения с отцом Дмитрием Дудко. И один из самых страшных ударов: когда его в КГБ сломали и он выступил по телевизору с отречением от своей миссионерской деятельности. Это стало его жизненной драмой, от которой он так никогда и не оправился. И я с ним после этого уже, каюсь, не хотел встречаться и общаться… Слишком была тогда раскаленная обстановка, а я молод и безапеляционен.

– А что побудило вас взяться за чёрную работу в московских храмах?

– Я выступил в московском самиздате с письмом на двухлетие высылки Солженицына «Ко всем нам». Это письмо было прочитано по западным «голосам», опубликовано в парижской газете «Русская мысль», ну и после этого последовали санкции, я уже не мог работать по профессии искусствоведа. И сначала работал в светских каких-то конторах сторожем, работал пожарником, но постепенно житейский круг все сужался и сужался, меня додавливали.

А Церковь, несмотря на своё приниженное состояние, была всё-таки посвободнее, чем государственные структуры. И некоторые рисковые батюшки и старосты церковные под свою ответственность брали меня на работу. До самой своей эмиграции я работал сторожем, дворником, истопником сначала в Москве в Елоховском соборе, потом на Антиохийском подворье на Чистых прудах, а потом в Николо-Архангельском соборе в Подмосковье.

– И как вы оцениваете этот жизненный опыт?

– Я узнал жизнь церкви изнутри, это был, конечно, огромный опыт. И эстетически и духовно это очень много дало моей поэзии. Таких живых, религиозных, уповающих, драматичных и, одновременно, светлых стихов я уже никогда потом не писал… Чем лучше жил, тем почему-то мрачнее были стихи, а тогда, когда я жил буквально как загнанный заяц, стихи возникали чрезвычайно светлые и с большим упованием и верой в Россию, и в то, что жизнь состоялась.

Много веры было, которой нет сейчас – веры в скорое возрождение Родины. И я, и Солженицын верили, что Россия пойдёт на поправку после распада тоталитарной системы. А произошел новый виток морального падения: криминальная революция.

– И когда вы стали церковным человеком? Вы не раз упоминали, что ваше воцерковление шло довольно медленно.

– Когда почувствовал потребность исповедоваться, причащаться, бывать в храме. Если в храме не бываешь несколько дней, уже ноги сами туда несут – вот это я и называю воцерковленностью. Хотя, конечно, я отнюдь не «ортодоксальный» православный христианин, который всё-всё-всё соблюдает.

Очевидно, поэзия требует определённой «свободы манёвра», я так скажу. Но я постоянно ощущаю церковную православную жизнь как большую ценность, без которой жить теперь невозможно.

– Какой вы застали третью волну эмиграции?

– С остатками первой волны, с деятелями второй мне общаться было намного интереснее, чем со своими собратьями по третьей.

Я помню ещё сына Столыпина, стариков и старух со статью ещё старой России: белую эмиграцию. Я очень подружился с Никитой Струве, стал членом редколлегии издаваемого им прекрасного религиозно-культурного журнала «Вестник христианского движения».

А в третьей волне меня смущали и раздражали постоянные распри между своими. Русские, к сожалению, не способны не только помнить о своих жертвах, но и не способны на солидарные усилия и сплоченность. Ведь украинцы, армяне, я не говорю уж о евреях, имеют мощнейшие диаспоры.

Кажется, у русских такой был исход, а они так и не сумели создать слитную диаспору и обстановку взаимопомощи. Все грызлись: грызлась первая волна, вторая, а уж третья – это просто клиника… Я всегда был «двух станов не боец, а только гость случайный», и когда чувствовал, что меня кто-то старается перетянуть на свою сторону, отчуждался и отходил.

«Культура – это подспорье Церкви»

– Расскажите о ваших паломничествах на Афон.

– На Афоне я был два или три раза. Я бы так сказал: это какие-то особенные фрагменты жизни… С сербом Павлом Раком (написавшем потом об Афоне замечательную книгу) мы пешком ходили из монастыря в монастырь, и как это было славно: при тамошней жаре получить вдруг у монастырского привратника стакан ледяной воды и кубик малинового лукума!

Сейчас все знают духовника Святейшего, это старец Илий. Мы с ним встретились, когда он был еще Илиан и подвизался в Пантелеимоновском монастыре. Однажды Илиан повёл меня в мельничную церковь, где когда-то было старцу Силуану явления Иисуса Христа, Который сказал ему: «Держи свой ум во аде и не отчаивайся». Илиан мне поведал, что мечтает вернуться на Родину. Я спрашиваю: «Ну а что Вас тут держит?» «Отсутствие денег на билет. Несколько раз запрашивал Московскую патриархию, мне отказывают, говорят, что все деньги сейчас идут на подготовку 1000-летия Крещения Руси…»

Я вернулся в Мюнхен, на другой день послал ему деньги, и через месяц он уже был в России. На вид старый, согбенный, на самом деле это человек железной воли и недюженной физической силы…

– Вы иногда сравниваете литературную деятельность с окормлением. Какими вам видятся отношения культуры и Церкви?

– Думаю, что культура – поэзия, литература, и музыка, и живопись, – по большому счёту, это подспорье Церкви в деле духовного формирования человеческой личности. И в принципе они должны делать и делают одно дело. А когда я встречаюсь в искусстве с богохульством, мне это кажется аномалией. Правда сейчас богохульство стало составной частью культуры нынешней постхристианской цивилизации. Что ж, тем хуже для цивилизации: человеку придется расплачиваться за нынешнее безверье.

«Самостоятельность мысли и следование своим убеждениям»

– Вы нередко цитируете слова Тютчева, что в жизни немало прекрасных вещей, помимо счастья.

– Я очень люблю эти слова. Да, и Мандельштам говорил своей супруге Надежде Яковлевне: «С чего ты взяла, что мы должны быть счастливы?» Сейчас вся цивилизация учит, что человек должен быть счастлив. А счастье понимается как потребление, как удачная нажива. А по мне дак: счастье – в выполнении долга, оно там, где его не ищут филистеры и мещане. Счастье – в реализации дара, счастье – в жертвенности ради близкого – вот где надо искать счастья.

– А что, по-вашему, самое главное в жизни?

Как сказал Пушкин: «Самостоянье человека – залог величия его». Жить в соответствии со своими убеждениями, без оглядки на конъюнктурные общественные приоритеты, корысть и наживу. Самостоятельность мысли и следование своим убеждениям…

Фото Натальи Макаренко

Видео: Александр Самсонов

www.pravmir.ru

Юрий Михайлович Кублановский - это... Что такое Юрий Михайлович Кублановский?

Ю́рий Миха́йлович Кублано́вский (30 апреля 1947, Рыбинск) — русский поэт, публицист, эссеист, критик, искусствовед. Был в числе организаторов неофициальной поэтической группы СМОГ. В советское время печатался в основном в самиздате.

Поэзию Кублановского высоко оценивали Иосиф Бродский и Александр Солженицын.

Биография

Детство и юность

Юрий Кублановский родился в семье учительницы русского языка и актёра[1]. Его деда, священника, расстреляли в 1930-е годы[2]. В доме его бабушки сохранялась атмосфера дореволюционной России: всегда горела лампада в красном углу, пили и ели из посуды кузнецовского фарфора, пользовались остатками дореволюционной мебели[3]. Несмотря на то, что родители были коммунистами, был крещён.

Увлекался живописью, с 10 лет занимался в изостудии, одно время хотел стать художником. Стихи, по собственному признанию, начал писать в 14-15 лет. В 1962 году приехал в Москву и показал свои стихи Андрею Вознесенскому. Тот их одобрил[4].

Начинал с авангардизма, считая что противостоять официальной советской литертуре можно только на нетрадиционных путях[5]. Брал пример с появившихся в печати в первые годы оттепели в СССР как западных сюрреалистов, так и отечественных футуристов[6].

СМОГ

Основная статья: СМОГ

В 1964 году Юрий Кублановский приезжает в Москву и поступает на отделение искусствоведения Исторического факультета МГУ. Там же он знакомится с молодыми поэтами — Леонидом Губановым и Владимиром Алейниковым и другими. Их роднило неприятие официальной советской литературы. По инициативе Леонида Губанова молодые поэты создали литературное объединение «Смелость, Мысль, Образ, Глубина» (СМОГ)[3]. СМОГ просуществовал недолго. Уже в 1966 году под давлением властей это объединение прекращает существование.

Это не было объединением на какой-то эстетической платформе: нам было всего по 17-18 лет, и мы в ту пору не могли ещё ставить перед собой сколько-нибудь самостоятельных и серьёзных эстетических задач. Скорее, это было объединение по «дружеству», мы были поколением, сменившим поэтов «оттепели». Это было время, когда отстранили доставшего всех Хрущёва, открывалась новая полоса советской истории. СМОГ стал для меня школой нонконформизма. Мы отказались от публикаций в советских журналах и издательствах, считая советскую литературную машину частью пропагандистского тоталитарного аппарата. Мы сразу стали ориентироваться на «самиздат» и создавали свою «параллельную» литературу. СМОГ довольно быстро распался, я не склонен к переоценке его значения. Но мы сохранили между собой дружеские отношения, чувство локтя и, главное, уверенность в том, что и в советской системе литератору возможно существовать самостоятельно, без государственных костылей. В ту пору у меня сложилась внутренняя если не эстетическая, то, по крайней мере, культурно-идеологическая платформа[3].

1966—1981 годы

В 1966 году знакомится с Иосифом Бродским, который выступал в небольшой аудитории одного из московских институтов с чтением стихов[2]. В 1970 году состоялась первая официальная публикация — стихи в сборнике «День поэзии». В том же году оканчивает университет. В это время он, по собственному признанию, осознаёт, что не хочет ни вписываться в официальную советскую литературу, ни оставаться в столице.

Он, будучи искусствоведом по профессии, уезжает работать экскурсоводом в музей на Соловках, открывшийся незадолго до этого[3]. В огромном разорённом монастырском комплексе работало на тот момент только шесть сотрудников. Климат в тех местах был суровым («девять месяцев зима, остальное — лето»), а корпуса не отапливались. Сам Кублановский зимовал в келье, где в 1930-е годы сидел Дмитрий Лихачёв[3]. На Соловках Юрию Кублановскому довелось общаться с бывшими заключёнными соловецкого лагеря. Так он по собственному признанию постепенно «реконструировал для себя кошмар лагерной жизни». Там же он открывает для себя «соловецкую старину». Благодаря избытку свободного времени, Юрий Кублановский много читает.

После Соловков работал в Кирилло-Белозерском, Ферапонтовом музеях, в Муранове и др. Это способствовало приобщению Юрия Кублановского к эстетике и красоте дореволюционной России, а через них к Православию. Однако воцерковлённым человеком он не был. Этому препятствовал коллаборационизм многих священнослужителей с советской властью[3]. В середине 70-х познакомился с Александром Менем и стал его духовным сыном[2].

В 1975 году выступил в самиздате с открытым письмом «Ко всем нам», приуроченным к двухлетию высылки Александра Солженицына, которое было в 1976 году опубликовано на Западе, после чего уже не мог работать по профессии. Трудился дворником, истопником, сторожем в московских и подмосковных храмах.

Печатался в сборнике «Ленинские горы. Стихи поэтов МГУ» (Москва, 1977). В 1979 году принял участие в неподцензурном альманахе «Метрополь», изданном самиздатовским способом, а также вышедшем за границей[7]. C середины 70-х его стихи публикуют русскоязычные журналы и альманахи Европы и США. В 1981 году в США в издательстве «Ардис» вышел первый сборник стихов «Избранное», составленный Иосифом Бродским[8].

Эмиграция

19 января 1982 года (на Крещение) — в квартире Юрия Кублановского был проведён многочасовой обыск, после чего ему было предложено покинуть СССР.

3 октября 1982 вынужденно эмигрировал, жил в Париже, с 1986 года в Мюнхене[9].

Был членом редколлегии и составителем литературного раздела журнала «Вестник русского христианского движения», печатался в «Русской мысли», «Гранях», «Континенте», «Глаголе» и других эмигрантских изданиях. Работал на Радио Свобода.

Возвращение

В 1990 вернулся в Россию. По словам Генриха Сапгира, когда Юрий Кублановский приехал, «горбачевские чиновники долго не хотели возвращать ему советское гражданство, пока вся эта нелепость не отпала сама собой». Жил в Переделкине. Работает в журнале «Новый мир»: заведующий отделом публицистики (1995—2000), заведующий отделом поэзии (с 2000).

Член Союза российских писателей. Член редколлегии журналов «Вестник РХД», «Новый мир», и «Стрелец», газеты «Литературные новости» (1992). Координатор (вместе с Станиславом Лесневским) комиссии по подготовке международного суда над КПСС и практикой мирового коммунизма (1996). Член-корреспондент Академии российской словесности (1996).

2000-е

В 2003 году Юрию Кублановскому была вручена премия Александра Солженицына за «правдивую точность поэтического слова, за богатство и метафоричность языка», за ясную гражданскую позицию[10][11].

Принял участие в цикле передач «Имя Россия», представляя Пушкина[12].

Имеет двоих детей и семь внуков. Жена Наталья Поленова — искусствовед.

Творчество

Оценка Иосифа Бродского

В предисловии к книге Юрия Кублановского «Избранное», изданной в США в 1981 году, было напечатано эссе Иосифа Бродского. Своё эссе Иосиф Бродский начинает со слов о том, что появление нового крупного поэта заставляет пересмотреть историю поэзии ради выявления той традиции, которую развивает творчество данного поэта. Далее Бродский пишет, творчество Юрия Кублановского в этом смысле — «событие чрезвычайно значительное». Юрия Кублановского Бродский считает последователем Батюшкова. Вместе с тем Бродский отмечает свойственную для сентиментализма преобладание личного начала над смысловым. Далее Бродский отметил существование в русской поэзии «стилистического маятника, раскачивающегося между пластичностью и содержательностью», а также две наиболее удачные попытки «привести оба эти элемента в состояние равновесия», осуществлённые «гармонической школой» Пушкина и акмеистами. Таким образом Иосиф Бродский видит заслугу Юрия Кублановского в том, что ему удалось уравновесит в своём творчестве два эти начала.

Заслуга Кублановского, прежде всего, в его замечательной способности совмещения лирики и дидактики, в знаке равенства, постоянно проставляемом его строчками между двумя этими началами. Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Точнее, стихи его не поддаются ни тематической, ни жанровой классификации — ход мысли в них всегда предопределён тональностью; о чём бы ни шла речь, читатель имеет дело прежде всего с событием сугубо лирическим[13].

Оценка Александра Солженицына

Александр Солженицын по случаю вручения Юрию Кублановскому солженицынской премии написал короткое эссе, в котором отметил:

Поэзия Юрия Кублановского — отличается верностью традициям русского стихосложения, ненавязчиво, с большим чувством меры обновлённой метафоричностью — никогда не эксцентричной, всегда оправданной по сущности; и естественной упругости стиха, часто просящегося к перечитыванию и запоминанию.

Солженицын также отмечает, что ценность поэзии Кублановского в том, что она сохраняет живую полноту русского языка в то время когда русская литература «понесла потери в русскости языка». Неотъемлемыми качествами лирики Юрия Кублановского названы глубинная сроднённость с историей и религиозная насыщенность чувства. Также Александр Солженицын упомянет о вынужденной эмиграции поэта, его работе над «русскими темами» за границей и возвращении на Родину в 1990-м году.

Другие оценки

Генрих Сапгир, знавший Кублановского со времён СМОГа, написал о нём:

Юрий Кублановский в юности походил на юнкера или студента-белоподкладочника: тонкая кость, васильковый цвет глаз. И стихи уже тогда были под стать: Россия, по которой тосковали эмигранты — сладостная, православная, почти придуманная… С годами стихи стали реальнее, трагичнее, но взгляд автора по-прежнему устремлён в те, доблоковские, дали.

Книги стихов

  • Избранное, Энн Арбор, «Ардис», 1981
  • С последним солнцем. Париж, «La Presse Libre», 1983 (послесловие И.Бродского);
  • Оттиск. Париж, «YMCA-Press», 1985;
  • Затмение. Париж, «YMCA-Press», 1989;
  • Возвращение. М., «Правда», 1990;
  • Оттиск. М., 1990;
  • Чужбинное. М., «Московский рабочий», 1993;
  • Число. М., изд-во Московского клуба, 1994;
  • Памяти Петрограда. СПб, «Пушкинский фонд», 1994;
  • Голос из хора. Париж-М.-Нью-Йорк, 1995;
  • Заколдованный дом. М., «Русский путь», 1998;
  • Дольше календаря. М., «Русский путь», 2001;
  • В световом году. М., «Русский путь», 2001; ISBN 5-85887-129-1
  • На обратном пути. М., «Русскій міръ», 2006. ISBN 5-89577-087-8
  • Дольше календаря, 2006

Другие публикации

Печатает стихи и статьи о литературе в газете «Литературные новости» (1992), в журналах «Новый Мир» (например, 1990, № 2, 7; 1991, № 2, 8; 1997, № 1), «Огонёк» (1989, № 6, предисловие А. Вознесенского; 1990, № 39), «Волга» (1990, № 8), «Знамя» (1988, № 11; 1989, № 9; 1992, № 5; 1994, № 2), «Дружба народов» (1989, № 12), «Москва» (1994, № 8), «L’Oeil» (№ 1, 1994), «Реалист» (№ 1, 1995), «Грани» (например, № 181, 1996). Произведения Юрия Кублановского переводились на английский, немецкий и французский языки.

Премии

  • Премии им. Осипа Мандельштама альманаха «Стрелец» (1996),
  • Правительства Москвы (1999),
  • журналов «Огонёк» (1989), «НМ» (1999).
  • Премия Александра Солженицына (2003) — «за языковое и метафорическое богатство стиха, пронизанного болью русской судьбы; за нравственную точность публицистического слова».
  • Новая Пушкинская премия (2006) — «за совокупный творческий вклад в отечественную культуру»[14].
  • http://www.novayagazeta.ru/data/2007/33/39.html

Примечания

Ссылки

Wikimedia Foundation. 2010.

dic.academic.ru

Живой классик — Юрий Кублановский

10.04.2018

Мария Ватутина, выпускающий редактор журнала «ПРАВОсоветник», член Союза писателей Москвы, лауреат Бунинской,  Тютчевской и других международных литературных премий Об этом поэте известно многое, о нем написаны статьи, сняты фильмы, он награжден самыми крупными наградами в области литературного творчества. Еще большими наградами, наверное, были для него самого высокие оценки, данные его стихам Иосифом Бродским, Александром Солженицыным. Он  — один из немногих современных классиков, проживающих именно биографию поэта. Поэтому я хочу о нем рассказать. Мы познакомились в 1999 году, когда мои стихи передала в редакцию «Нового мира» Татьяна Александровна Бек. Она, прочитав мои дипломные вирши, сама позвонила Юрию Кублановскому, работавшему там заведующим отделом поэзии.  Я видела Юрия Михайловича и немногим раньше на литературных мероприятиях.  Первое, что приходит в голову при виде этого статного гордого человека с белой тургеневской шевелюрой: помещик, барин, порода. Но в роду у Кублановского были скорее священнослужители, а не дворяне, а родители — строгая коммунистка, учительница русского и литературы  — мама, вольнолюбивый, известный в Рыбинске актер, ушедший из семьи — папа. Юрий Михайлович относительно незадолго до нашего знакомства возвратился из вынужденной длинной эмиграции. Нужно сказать, что еще до эмиграции, в СССР, он стал духовным сыном отца Александра Меня, и позже во Франции отец Александр сказал ему о необходимости возвращаться на родину. Кублановский и вернулся, первым из немногих вернувшихся.  К моменту нашего знакомства он долгое время жил неприкаянной необустроенной жизнью, поскольку не имел жилья в Москве, да и был уже какое-то время одинок. Обитал он на даче в Переделкино, которая стояла тогда между дачей моего мастера в Литинституте Игоря Волгина, дачей литературоведа Юрия Карякина, с одной стороны, а с другой стороны — дачей главреда «Знамени» Сергея Ивановича Чупринина пополам с поэтом Олесей Николаевой и ее супругом отцом Владимиром Вигилянским, руководившим пресс-службой патриарха Алексия. Компания очень солидная. Но и Кублановский уже был легендой. Это была большая половина дома, жилье располагалось на трех уровнях: внизу кухня, ванна с газовой колонкой и холодная веранда, выше по лестнице холл со стеллажами, он же спальня, чуть выше — или мне казалось, что выше? — кабинет.  Кабинет поэта был чудесен и напоминал уже кабинет в доме-музее. А по стенам здесь и там висели фотографии и картины. Некоторые писал он сам. С одной его фотографии я позже нарисовала его портрет. Ему там лет тридцать, он в ромашковом венке и даже, кажется, с ромашкой во рту. Надо сказать, что дачи в Переделкино обустроены так, что соседи, занимающие части дома, не встречаются и не мешают друг другу. Два отдельных крыльца с разных сторон дачи, никаких общих помещений. Но добираться после долгого присутствия в редакции каждый вечер на электричке, а потом пешком или на автобусе — достаточно проблематично.  Впрочем, Кублановский в те годы был любителем пеших рассудительных прогулок. Его медленный плавный ход со сцепленными на пояснице руками — одна из его визитных карточек. Я имела возможность наблюдать, как важно он шествовал по Михайловскому с Тригорским, по Святогорскому монастырю, по Изборску и Пскову, по Ярославлю и Карабихе, по Москве.  Однажды, когда наша делегация под эгидой тогдашней «Литературной газеты» была в Святогорье (так называют все Пушкинские места под Псковом),  и оказалась в Тригорском, где его все экскурсоводы знали, причем знали лично, а не по стихам, мы решили после обзора усадьбы посетить родовое маленькое кладбище на горе Воронич. На самом деле это древнее городище,  и Пушкин указывал это место — как место написания «Бориса Годунова». Так вот литераторам приспичило в ночь идти на кладбище и искать могилу закадычного друга Пушкина Алексея Вульфа. Долго ли коротко, могилу нашли. А потом было совсем странное для меня, убежденной горожанки, действо. Оно походило на какой-то языческий обряд. Когда все чудесным образом перемахнули через кирпичную ограду кладбища, оказались наверху довольно большого склона, внизу которого росла высокая трава, камыши и текла река Сороть.  Все это волшебство было покрыто легким туманом, а вдали чернели леса и блестели извивы то ли реки, то ли освещенного Луной неба. Кублановский — сын Волги — недолго думая, скинул с себя одежду где-то в зарослях и ухнул в молочную реку. За ним последовали другие литераторы. На самом деле, несмотря на весь свой барский облик, он неприхотлив, прост и смешлив. Свои тяжеловесные знания русской философии и мировой литературы выдает только среди носителей таких же знаний. А то было бы совсем невмоготу рядом с этой глыбой. Второй его фирменной особенностью является непрестанная добрая насмешливость, если можно так назвать привычку человека говорить серьезно, но давать понять, что в речи скрытый сарказм, добродушное подначивание и учиненная тебе проверка: примешь ли похвалу за чистую монету.  Он воцерковленный человек. Кстати, и сын его Илья долгое время служил в церкви и даже состоял при Патриархе Алексии. Поскольку вырос Юрий Михайлович при советской власти, но все-таки в старорусском древнем городе, где, кстати, Кублановского знают все и гордятся своим земляком, где он теперь почетный гражданин города Рыбинск, воцерковленным он стал как-то, думается, через литературу. Ну и бабушка. Родился он в 1947 году, 30 апреля. Поскольку отца не было рядом, а мама была очень советским человеком, в нем с детства жил дух сопротивления. Он даже что-то сотворил с пионерским галстуком, и его не приняли в комсомол.  В 14 лет он уже писал стихи, почувствовав эту магию сотворения из ничего — целого поэтического мира. А в 15 лет скопил денег и поехал к Вознесенскому, который был старше на 14 лет, но успел не только прославиться, но и попасть в опалу.  Юный Кублановский ехал в Москву поддержать старшего собрата. А потом он пошел к Илье Эренбургу, которому тоже досталось от Хрущева, пошел домой и поразил того глубоким знанием не только его работ, но и литературы в целом. Эренбурга тогда клеймили за его мемуары, в которых он реанимировал Цветаеву, Мандельштама, многих других великих людей эпохи. Потом, в 1964-м, было отделение искусствоведения Исторического факультета МГУ — Кублановский с детства увлечен живописью. В эти годы  рождается организованная несколькими молодыми поэтами неофициальная поэтическая группа СМОГ, уже давно вошедшая в литературные справочники и энциклопедии. В нее входят Юрий Кублановский, Владимир Алейников, Леонид Губанов, Аркадий Пахомов.  Группа преследовалась. Но, если почитать стихи участников, мы удивимся: за что органы госбезопасности так придирчиво относились к этим романтикам, пишущим о любви и молодости? Они — с высоты своих лет — теперь отвечают: за то, что мы не были разрешены, не были встроены в систему, а значит, не поддавались контролю, не служили коммунистической идеологии. Боюсь, что скоро таких вещей юные люди и вовсе не смогут понять. Но так было. В самом начале 70-х по окончании МГУ уезжает работать экскурсоводом в музей на Соловках. Соловки навсегда стали болью и откровением: именно там он узнавал историю России ХХ века. Работал экскурсоводом в музее Тютчева — усадьбе Баратынского — Мураново, в Кирилло-Белозерском и Ферапонтовском музеях. В декабре 1974 года он написал письмо «Ко всем нам». Письмо было приурочено к двухлетию высылки Александра Солженицына. Это был демарш. Мне Юрий Михайлович рассказывал, что он разослал эти письма литераторам, но по другой информации оно было опубликовано в самиздате. Конечно, власть реагировала на подобные вещи, но — можно сказать — еще терпела. Просто не смог больше дипломированный и талантливый человек работать по любимой специальности. Работал теперь, как и многие из поколения семидесятников, истопником, дворником, сторожем в храмах. Участие в группе «Московское время», публикация стихов в подпольном самиздате, а в 1978 году — в знаменитом «Метрополе». Среди авторов Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Владимир Высоцкий, Андрей Вознесенский, Юз Алешковский, Евгений Рейн. В СССР сборник был напечатан под копирку, получилась дюжина экземпляров. Я держала один из них, хранящийся у Юрия Михайловича, в руках. Потом сборник напечатал Карл Проффер в «Ардисе».  Иосиф Бродский, которому Юрий Михайлович передавал свои стихи за границу, опубликовал их там же — в «Ардисе», в издательстве, печатавшем русскую литературу, в том числе современную, которая в СССР была под запретом. Юрий Кублановский к тому времени уже был женат, родились дочь и сын Илья. Мы знаем, что делали с людьми, посмевшими перешагнуть границы железного занавеса. Поэтому, естественно, пришли с многочасовым обыском и арестом. Перевернули весь дом.  Был 1982 год, зима, Крещенье.    На Лубянской площади Кублановскому предложили выбор: или лагерь, или немедленная высылка из страны. Бродский предвидел такой исход событий и ждал  Кублановского в Вене. Он говорил, что все просчитал, когда опубликовал стихи Кублановского, и собирался организовать переезд товарища в Америку, но Кублановский отказался, то ли не смог так отдаляться от родины, то ли Соединенные Штаты — не его вариант.  С 1982 по 1986 год Юрий Михайлович жил в Париже, работал в газете «Русская мысль» и вел авторскую программу «Вера и Слово» на Радио Свобода, а потом в Мюнхене.  В 1986 году ездил с выступлениями в США, гостил у Солженицына в Вермонте. Обходил пешком весь Афон, поднимался на канате к монахам-отшельникам. Дружил с эмигрантами второй волны, с Никитой Струве. В СССР изменилась политическая ситуация режим, и даже стали публиковать его стихи. В 1992 году Кублановский вернулся в Россию окончательно. Это предсказывал ему и Александр Исаевич Солженицын в своем письме к нему десятилетием ранее. Потребовалось полтора десятка лет, чтобы его жизнь стала налаживаться в России. В последнее десятилетие он надолго вновь уезжал работать в Париж по контракту.  У него огромное количество внуков — восемь! — и замечательная энергичная жена. Сейчас Юрий Кублановский живет в кругу семьи, но по отношению к литературному миру — отшельником, поскольку он забрался еще дальше от Москвы, в Поленово. Дело в том, что его супруга — внучка Василия Поленова — Наталья возглавляет музей-заповедник Поленова на Оке. Образ русского помещика слился с образом жизни русского помещика.  В 2002 году я позвонила ему из Андроникова монастыря перед крещением сына и спросила, можно ли записать его крестным. Он согласился. Иногда мы перезваниваемся, он присылает ссылки на свои интервью, дарит свежие поэтические сборники. На общие литературные мероприятия почти никогда не приезжает.  Впрочем, иногда Юрий Михайлович появляется на горизонте: то в Патриархии, то на вручении ему очередной премии, то на презентации своих новых книг, то в Союзе российских писателей.  В 2003 году Юрию Кублановскому была вручена премия Александра Солженицына, в 2006 году «Новая пушкинская премия», в 2012 году он удостоен премии Правительства РФ, а в 2015 — премии Патриархии — Кирилла и Мефодия.  Недавно он и сам награждал вместе с другими членами жюри литературной премии «Парабола» кинематографистов и литераторов, в числе которых была я. Зная его доброту и сарказм, я не сомневаюсь, что это его дар нашей давнишней дружбе.

«Его техническая оснащенность изумительна, даже избыточна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарем после Пастернака. Одним из его наиболее излюбленных средств является разностопный стих, который под его пером обретает характер эха, доносящего до нашего слуха через полтора столетия самую высокую, самую чистую ноту, когда бы то ни было взятую в русской поэзии». 

Иосиф Бродский

«Поэзия Юрия Кублановского — отличается верностью традициям русского стихосложения, ненавязчиво, с большим чувством меры обновлённой метафоричностью — никогда не эксцентричной, всегда оправданной по сущности; и естественной упругости стиха, часто просящегося к перечитыванию и запоминанию».

Александр Солженицын

www.tls-cons.ru


Смотрите также