Князь сакульский андрей васильевич биография


Андрей Васильевич Большой - это... Что такое Андрей Васильевич Большой?

Андрей Васильевич Большой (Горяй) (13 августа 1446 — 7 ноября 1493), удельный князь углицкий (1462—1492), сын великого князя Московского Василия II Тёмного и Марии Ярославны. «Время его княжения, — по словам угличского краеведа XIX века И. П. Серебренникова, — продолжавшееся около тридцати лет, составляет самый блестящий период в местной истории». Он построил в Угличе первые каменные сооружения — кирпичный дворец (от которого уцелела одна престольная палата), кремлёвский собор Спасо-Преображения (разобран при Петре I) и Покровский монастырь (затоплен в советское время).

Содержание

  • 1 Ранние годы
  • 2 Опала и смерть
  • 3 Примечания
  • 4 Ссылки

Горяй родился во время заточения его родителей в Угличе. По смерти отца получил в удел города Углич (ныне Ярославская область), Звенигород (ныне Московская область), Бежецкий верх (ныне Тверская область), Велетов, Кистьма, Рожалов, Устюжна Железопольская (ныне Вологодская область).

До 1472 года был в хороших отношениях со своим старшим братом великим московским князем Иваном III Васильевичем. В 1472 году бездетным умер Дмитровский князь Юрий Васильевич, не упомянув в завещании о своем уделе, и великий князь присвоил себе удел покойного, не дав ничего братьям. Те рассердились, но на этот раз дело кончилось примирением, причем Иван, наделив других, ничего не дал Андрею, который более других добивался раздела. Тогда мать, очень любившая Андрея, дала ему свою куплю Романов городок.

Другое столкновение у младших братьев с великим князем произошло из-за права бояр отъезжать — права, которое великий князь признавал лишь в том случае, когда отъезжали к нему. В 1479 году боярин, князь Лыко-Оболенский, недовольный великим князем, отъехал к князю Борису Васильевичу Волоцкому. Когда Борис не хотел выдать отъехавшего боярина, великий князь приказал схватить Оболенского и привезти в Москву. Андрей принял сторону волоцкого князя.

Братья, соединившись, двинулись с войском в Новгородскую область, а оттуда повернули к литовскому рубежу и вошли в сношения с польским королем Казимиром, который, впрочем, не помог им. Они рассчитывали было найти поддержку во Пскове, но обманулись. Желая разделить их интересы, великий князь посылал отдельно к Андрею, предлагая ему Калугу и Алексин, но Андрей не принял этого предложения. Нашествие Ахмата (1480) поспособствовало примирению братьев.

Иван сделался сговорчивее и обещал исполнить все их требования, и Андрей с Борисом явились с войском к великому князю на Угру, где он стоял против татар. Примирение состоялось при посредничестве матери — инокини Марфы, митрополита Геронтия и епископов: Вассиана Ростовского и Филофея Пермского. Великий князь дал Андрею Можайск, то есть значительную часть удела Юрия. Таким образом, к 35 годам углицкий князь стал правителем обширных владений, простиравшихся от верховьев реки Москвы на юге до низовьев реки Мологи на севере.

Опала и смерть

Дворцовая палата Андрея Горяя в Угличе.

По смерти матери (1484 год) положение Андрея сделалось опасным, так как и по характеру, и по притязаниям он внушал опасения великому князю. В 1488 году Андрей услыхал, что великий князь хочет его схватить. Андрей сам лично сказал об этом слухе Ивану, и тот клялся, что у него и в мыслях не было ничего подобного.

Слух оправдался спустя 3 года. В 1491 году великий князь приказал братьям послать своих воевод на помощь его союзнику — крымскому хану Менгли-Гирею. Андрей почему-то ослушался приказания, не послал. Когда после этого Андрей приехал в Москву, то был позван на обед к великому князю, где был схвачен и посажен в тюрьму (19 сентября 1492 года), где и умер в 1493 году. Дочерей Андрея не тронули, а сыновей, Ивана и Дмитрия, которым было чуть более 10 лет, по приказанию великого князя также посадили в тюрьму в оковах, где они провели большую часть жизни.[1] Арест Андрея Васильевича производил боярин князь Семён Ряполовский, детей князя арестовал Василий Патрикеев. Углицкий удел был присоединён к великому княжению. Когда митрополит печаловался за Андрея, то великий князь так отвечал:

Жаль мне очень брата; но освободить его я не могу, потому что не раз замышлял он на меня зло; потом каялся, а теперь опять начал зло замышлять и людей моих к себе притягивать. Да это бы ещё ничего; но когда я умру, то он будет искать великого княжения подо внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленять, и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и все мои труды останутся напрасны, и вы будете рабами татар.[1]

Как писал в своей «Истории о великом князе Московском» Андрей Курбский:

Иван III в малое время удушил в темнице тяжёлыми веригами своего единоутробного брата Андрея Угличского, человека весьма рассудительного и умного.[2]

Так закончилась жизнь Андрея Большого, начавшаяся и завершившаяся в тюрьме. Неслучайно в народной памяти он остался под скорбным именем «Горяя».

Примечания

dic.academic.ru

Проклятие рода Сакульских - Последняя битва

До Москвы думный дьяк Сакульский добрался только к началу декабря. По иронии судьбы — в день святого Прокла,[29] который православные посвящали проклинанию всякой нечисти. О приезде особо не хвастался — запершись во дворце, отогревался в бане, наслаждался мягкостью перин, вкусными сытными обедами и хорошими винами. Царские соглядатаи на этот раз появление князя проворонили — во всяком случае, покой его никто не тревожил. И даже явившийся через неделю писарь самого Андрея не искал, он лишь передал из Разрядного приказа требование отчитаться о потраченных казенных деньгах. Просил дворню известить о сем беспокойстве их господина.

Обычная бумагомарательная рутина.

Князь Сакульский отчет составил, приложив расписки купцов, выделивших ладьи для перевозки пушек, кляузы воевод, у которых стволы получал, амбалов, их грузивших, и возчиков, доставлявших оные к крепостям. Отчеты за волоки, за припасы, за картечь. В общем — разборка вороха бумаг и подведение баланса заняло два полных дня. На третий Пахом ушел с объемистой шкатулкой, дабы передать отчет под роспись — и вернулся с другой грамотой, теперь вызывавшей Андрея к государю. Видимо, она, как рысь в засаде, дожидалась в Разрядном приказе вестей от князя Сакульского, чтобы тут же хищно пасть ему на голову. Пришлось собираться.

Должность думного дьяка и государева грамота давали немало преимуществ. Теперь уже Звереву не приходилось подлавливать правителя всея Руси на молебнах и возле дверей церкви, не нужно было договариваться с рындами или сотниками из караула. Просто пришел, себя назвал, свитком с печатью взмахнул — и рынды потрусили спрашивать волю государеву, хотя Иоанн еще с утра повелел никого к нему не допускать. И как всегда, для нелюбимого слуги государь сделал исключение.

Государь лежал в постели, укрытый по шею одеялом, несмотря на жар в хорошо натопленной светелке. Рядом суетился какой-то тощий гололицый немец шкодливого вида в чудном платье и волнистом парике. Увидев гостя, он поклонился и без напоминаний скрылся в соседней комнатке.

— Что это за кикимор? — скривившись, поинтересовался Андрей.

— Медик немецкий. Сказывали, лечит преизрядно, многие хвалили. Мази разные привез супротив боли в суставах. И вроде как помогают. Ныне хотим уяснить, какая из всех самая лучшая.

— Гнал бы ты его, государь, — посоветовал Зверев. — Знаю я этих алхимиков, отравы они всякие в свои зелья мешают. Одно лечат, другое калечат. Не будет от их лечения проку.

— Медик сей самому папе ихнему лекарства готовит, Господа нашего Иисуса чтит, к исповеди и причастию ходит. Наши же знахарки невесть откель снадобья берут и по чьему попущению. Бесовство все это, касаться обрядов языческих не хочу.

— При чем тут язычество, Иоанн Васильевич? В наших снадобьях травы, меда, воск да настои. Все чистое и благостное. А у них, что ни понюхай, то ртуть, то свинец. От такого лечения только ноги протянешь! Дозволь, я тебе лекарства найду?

— Опять искушаешь, бесовский посланец, — без всякой злобы ответил Иоанн. — Не стану я души своей осквернять. Лучше год в чистоте прожить, нежели сто лет в сатанинском шабаше. Сказывай лучше о деяниях своих. Токмо о главном самом, о ратных подвигах опосля отчитаешься.

— Застиг я колдунов в крепости Сокол, государь, когда они над телами воевод и князей твоих надругались и из внутренностей их зелья варили и проклятия вызывали. Застиг и для простоты всех вырезал. Коли колдун мертв, то и магия его сгинуть обязана.

— Печально сие. Так я и знал… Так и знал, — поморщился царь.

— Что печально? — не понял Зверев.

— То, что наказ мой ты исполнил с честью, Андрей Васильевич. Нет больше проклятия. Мне уж донесли из разных мест… Из Новгорода, Пскова, Ладоги, иных мест, что отступился от них мор черный. Сгинула чума, нет более ни одного болящего. Из южных волостей про холеру ни единой жалобы.

— Что же в этом плохого, государь?

— Что хорошо для державы, не всегда душе и вере нашей на пользу. Бог наш единый, Иисус Христос завет оставил, что нет силы иной, кроме божественной, и потому невозможно колдовство никакое и магия. Разве токмо чародей с царем адовым союз свой заключит, с самим сатаной. Вот и выходит, что, коли возможны ворожба и магия в мире нашем, то, стало быть, слуг-то у исчадья подземного среди смертных немало, и наступление свое на мир наш, на души человеческие ведет он в полной мере.

— Мы русские, государь. С нами Бог. Справимся и с сатаной, и с армией сатанинской. Пусть приходит!

— Разве ты не понял, Андрей Васильевич? — грустно удивился Иоанн. — Они уже здесь. И, вестимо, не отступятся, пусть ты самых страшных слуг бесовских и истребил. Однако же без мора уже куда как легче Руси станет. Вздохнет ныне спокойно, в силу прежнюю войдет. Годик бы хоть один роздыха, совсем иначе разговаривать сможем… Но ты о сем, Андрей Васильевич, на думе не сказывай. Не станем люд прочий попусту пугать. Истребил магов — и забудем о них вместе. За то тебе награда будет особая. Одарил бы тебя шубой со своего плеча, да видишь, ныне токмо одеялом и владею. В понедельник ближний думу я в верхней палате собираю. К тому дню обещал меня лекарь на ноги поставить. На ней ты про ратные помыслы свои сказывать станешь. О них и ни о чем более, Андрей Васильевич! Теперича ступай, пусть немец снова хитростями своими занимается.

Князь Сакульский поклонился и покинул опочивальню.

Заморский лекарь государя не обманул — через пять дней, пусть и медленно, с трудом, опираясь больше на посох, нежели шагая ногами, однако же в верхнюю думную палату Иоанн явился сам, без носилок.

В Московском дворце палат, где собиралась дума, было две. Золотая находилась внизу, в Грановитом дворце. Здесь бояре собирались большим числом, и нередко даже проходили малые Земские соборы. Верхняя Думная палата располагалась в Теремном дворце, буквально на крыше главного великокняжеского дворца, и вмещала гостей немного, в пределах трех десятков. Понятно, что попадали сюда только самые знатные и влиятельные из бояр, без мнения и согласия которых решение не будет иметь должного всеобщего уважения. И хотя вопросы тут решались не самые великие и значимые, но ведь известно, что мир состоит из малостей. И десять малых решений «верхней» думы одно за другим легко могли опрокинуть даже великое мнение всерусского Земского собора.

Зала была небольшой — шагов двадцать в ширину и около сорока в длину. Зато — сразу с двумя изразцовыми печами, тремя стрельчатыми светлыми окнами, забранными слюдяной мозаикой, вся расписная — с вьющимися по стенам и сводчатому потолку плющами и диковинными цветами. По краю везде стояли широкие, обитые бархатом скамьи.

Царский трон возвышался на три ступени. Иоанн поднялся на них без посторонней помощи, сел. Вздохнул с видимым облегчением, заговорил:

— Ведомо вам, бояре, что собор Земский порешил войну с Польшей и османским рабом, что на столе тамошнем сидит, прекращать. Посему велено мне посольство великое собирать и отправлять к Баторию с сим приговором: простить ему грехи, им свершенные. Рубежи же держав наших по городам и весям вернуть, как до начала войны сей уговорено было. Однако же вести доходят из стойбища поганого, что не хочет османский пес мира, а хочет войны. И что желает он земли Псковские, Новгородские и Приладожские себе во владение, а сверх того четыреста тысяч крон на покрытие расходов, кои на войну с нами пошли. Посему полагаю, что несмотря на стремление наше к миру, брани остановятся не скоро. Посему надлежит нам расписать, как лето новое встречать станем и как полками немногими ныне распорядиться. Сказывай, Андрей Васильевич, как удар очередной османский выдержал. Волей Господа, на твое порубежье он целиком пришелся.

— Сказывал я по весне, куда Баторий нападать вознамерился, — поднялся со своего места князь Сакульский, — да токмо на смех меня вы, бояре, подняли. По вашему смеху и итог: Полоцк османский пес захватил, разорил пять застав малых порубежных, две крепости малые сжег, а в Суше, которую боярин Колычев сдал без заметного для нее ущерба, свой гарнизон посадил. Потому как силы были неравные зело, указал я воеводам открыто на ляхов в чисто поле не выходить и мыслить по первую голову о том, как больше всего наемников османских истребить. По сему делу самый низкий поклон мой князю Василию Шеину, что ловко в ловушку полк немецкий заманил и истребил весь до последнего латника, а сверх того в набеге на лагерь вражий, при обороне и в сече последней немало венгров и поляков истребил, един больше четырех тысяч ворогов в землю сырую уложил. Сам он в той сече и сгинул, вечная ему память…

Андрей перекрестился и отвесил в сторону Иоанна низкий поклон.

— Царствие небесное рабу божьему Василию, — перекрестился и царь и тут же приказал писцу: — Повелеваю всерусскую службу заупокойную за героя сего заказать и за прочих витязей с ним убиенных.

— При штурме Полоцка Баторий тоже не менее пяти тысяч людей своих потерял, да у крепостиц и под Сушей тысячу общим числом, на дорогах разъездов их татары столько же наловили и как татей повесили. Посему полагаю, никак не менее десяти тысяч наемников из армии Баториевой мы уже истребили. Каждого четвертого. А скорее всего, и до пятнадцати число сие может дойти… — Андрей перевел дыхание. — Казачьи и татарские сотни, что ты мне, государь, выделил, я на разорение пределов польских послал. Османский пес разбою не препятствовал, посему вошли отряды в земли на сотни верст, деревень сожгли общим числом за две тысячи, полону пригнали несчитано, смердов вместе со шляхтой повязали и на наши земли увели. Коли казна сей полон откупить пожелает, дабы в южном порубежье расселить, то, мыслю, согласятся налетчики с радостью, и впредь не сечь смердов тамошних станут, а для откупа гнать.

— Запиши, откуп казакам и татарам за полон назначить, — указал царь.

— В сих сечах потеряли мы, государь, половину людей служилых в Полоцке и всех до единого в крепости Сокол. Из Суши по уговору о капитуляции боярин Колычев людей увел, оставаться в рабстве польском не пожелали. Итого погибло под рукою моею людей служилых тринадцать сотен, да все пушки и пищали я с крепостями потерял. Прочего люда поляками побито было до пятнадцати сотен в Полоцке, да не меньше этого при грабежах разных, что ляхи по деревням устроили. Всех татей татарам изловить не получилось, больно много было разъездов, а иные числом слишком великие. Кабы сразу, по весне, смердам тикать приказали, так и вовсе никто бы из крестьян не погиб…

— Все, Андрей Васильевич? — переспросил Иоанн.

— Я обещал за каждого русского десять ляхов убить, я сие исполнил. А что делать запретили, — князь Сакульский развел руками, — того сотворить не смог.

— Что проку от стараний твоих, Андрей Васильевич, — попрекнул один из думных бояр, — коли в рати османского пса сплошь наемники одни из неметчины да земель султанских? Баторию их не жаль, он заместо побитых новых наберет. Шляхты поместной средь людишек его немного. Да и ее ему не жалко. Он ведь Мураду служит, а не о державе печется.

— Наемники в поход не за смертью, за деньгами идут. Коли добычи и впредь не окажется, а половина ушедших животы свои сложит — кто к нему служить пойдет?

— В неметчине народу много, они согласятся, — пристукнул посохом боярин.

— Князю Хилкову есть чем гордиться, — кивнул Иоанн. — Под Ругодивом[30] они с князем Бутурлиным свенов положили полных четыре тысячи, однако же города не сдали, прогнали схизматиков с позором. Сказывай, Василий Дмитриевич, что мыслишь по сему поводу?

— Мыслю, понапрасну Андрей Васильевич силы тратил, — ответил воевода. — Самим сидеть надобно было крепко, не давая ляхам возможности мимо пройти, да тревожить их вылазками решительными.

— Это верно, государь, нет проку от простого под ядрами сидения! — поддакнул кто-то еще. — Выходить ворогу навстречу надобно, все хитрости осадные уничтожая. Тогда и урон причинишь, и сам цел будешь.

— Смотри, князь Иван Петрович Шуйский тоже деяниями твоими недоволен, Андрей Васильевич, — усмехнулся Иоанн. — А он воин опытный.

— Кабы у него было всего две тысячи служивых людей супротив сорока тысяч да тюфяки, что для переплавки отложили, заместо пушек — я бы на него посмотрел, — огрызнулся Зверев.

— Однако же дело великое князь Сакульский все же сотворил, — внезапно добавил воевода. — Татары и казаки под рукою его поработали славно на диво, восточные земли Баторию разорив начисто. По нашу сторону порубежья смерды тоже ушли, дворы пустыми стоят, в амбарах ни крошки. К весне там даже мышей не останется. Полагаю я, в сих разоренных местах армию провести османскому псу не получится. Ни припаса съестного, ни фуража он здесь не найдет. А коли так, то путь ему, раз уж походы желает продолжить, идет токмо одной стороной — через Псков. Он ведь на Псков и Новгород права свои выдвигает? Стало быть, здесь воевать и станет!

— Либо на Смоленск пойдет, — тут же парировал еще один боярин, совсем молодой, лет двадцати пяти всего на вид. Совсем как покойный князь Василий Шеин. — Волости Смоленские хлебные, богатые. А за Псковом и Новгородом аж до Волхова всего триста деревень общим числом по росписи, да и те по два-три двора каждая. Чего с них возьмешь? Рати наши большей частью опять же супротив Ливонии стоят. Опрокинуть их труда будет стоить немалого, проку же ляхам никакого. Нечего там брать, по лесам да болотам. А округ Смоленска житница наша исконная. И сам он богаче самого Новгорода выйдет.

— Псков и Новгород османский пес себе требует, ты же слышал, Иван Михайлович! — горячо возразил князь Шуйский. — Так чего же ему тогда у Смоленска делать-то?

— О Псков твой любой воевода токмо лоб расшибет. А брать окрест нечего, который год война там полыхает. Смоленские же земли богаты, вот где им медом намазано! — так же горячо ответил боярин.

— Князь Шуйский! Князь Бутурлин! — повысил голос Иоанн. — Мнение ваше думные бояре, мыслю, поняли.

Оказывается, «молодым и горячим» был князь Бутурлин. Как понял Зверев — тот самый, что с князем Хилковым гнал шведов от Ругодива.

— А ты чего молчишь, Андрей Васильевич? — окликнул его Иоанн.

— Полагаю, — тихо ответил князь Сакульский, — надобно вывести детей малых, стариков и женщин из Великих Лук дальше к Москве и Ярославлю. А также смердов спасать из деревень окрестных и горожан всех из Старой Руссы. Бо в ней даже стены никакой нет, велика слишком. Ни стены, ни крепости. До весны ее всяко ни оградить, ни пушками снабдить не поспеем. Уж лучше Великие Луки укреплять, дабы ляхи голов под нею оставили пуще прежнего.

— Какие Луки?! — хором возмутились сразу несколько бояр, громко стуча посохами. — Сказано же, не пойдет на них османский пес! Разорены там все земли ужо окрест Полоцка, не пройти там ратям большим, с голоду передохнут!

— Татар же, коли призовешь, вновь по тылам пустить следует, дабы польские обозы с припасами там перехватывать. Казаков донских на юг от Смоленска направить, дабы татар отпугнуть османских, — попытался продолжить Зверев, но его уже не слышали. Думные бояре, словно разгулявшиеся в классе школьники, голосили во весь рот, норовя друг друга не переубедить, а перекричать, и того и гляди готовы были устроить драку на посохах.

Государь наблюдал за всем этим с невозмутимостью сфинкса, чуть наклонившись вперед и опершись на посох. Поглядывал то на одного скандалиста, то на другого. И вроде даже прислушивался. Вздохнул, негромко произнес:

— Не балуй!

Крики моментально стихли. Бояре, хотя и не рассаживаясь обратно на свои места, устремили взгляды к правителю всея Руси.

— Я так полагаю, мнению Андрея Васильевича не доверяет никто вовсе? — ласково поинтересовался Иоанн. — Однако же минувшим летом он един оказался, кто замысел Батория разгадал и хоть как-то к сему подготовился. Посему полагаю, так сразу отметать его мысли не след, дабы риска напрасного и крови лишней не случилось. Княже, ныне разрешаю тебе замысел свой исполнить полностью. Старую Руссу и земли окрестные обезлюдь. Пусть казна лучше тягло за пять лет потеряет, нежели самих смердов вместе с семьями. На то тебе моя воля. Записал? — наклонил он голову к писцу.

— Да, государь.

— В росписи людей служивых, что по весне исполчаться будут, указать из полков, на запад направляемых, половину князю Ивану Бутурлину под руку дать, дабы Смоленск и земли окрестные от татар и поляков уберег… — сделал короткую заминку Иоанн. — От оставшихся ратей треть передать князю Ивану Шуйскому. Пусть Псков от опасностей по убеждению своему накрепко оберегает. Сим назначаю его воеводой псковским. По росписи князя Шуйского о расходах, необходимых для укрепления обороны Псковской, выделить ему все надобное и пушки последние наилучшие именем «Барс» и «Трескотуха». Остальные полки передать под руку князю Василию Хилкову, дабы разумением своим великим и ловкостью град мой Великие Луки держал накрепко пред возможною бедой баториевской. Записал? Что скажете, бояре? Правильно я разрешил спор ваш, али полагаете рать исполненную где-то в едином месте собрать, все прочие земли вовсе без защиты оставив?

— Не пойдет османский пес на Великие Луки, — опять неуверенно возразил кто-то из бояр. — Оголодилась земля-то окрестная.

— Верно сказываешь, государь, — громко согласился князь Бутурлин. — Хоть и нет для Великих Лук опасности, однако же без прикрытия им остаться нельзя. Это же выйдет вроде как приманить ворога к городу беззащитному! Ради такой добычи и через голодные земли пройдут поляки. А коли прослышат о полках, сию землю прикрывающих, тогда точно остерегутся.

Спор затих. Князь Бутурлин был доволен. Он получал наибольшие силы и достойное место воеводы в Смоленских землях. Князь Шуйский, нежданно оказавшийся воеводой одного из крупнейших городов Европы, тоже приободрился. Грустил только Василий Дмитриевич Хилков. Из-за невоздержанности на язык он вдруг оказался с малыми силами заперт вдали от возможных битв — вдали от славы, почета и наград. Хотел показать себя лучше князя Сакульского — вот теперь защищай голыми руками безопасные земли.

Правда, крепче всех досталось Звереву. Хотя вслух никакого обвинения и не прозвучало — но, так вышло, он оказался наказан, отстранен. Только и годен — смердов из родных домов на чужбину выселять.

Вот тебе и награда! Шуба с царского плеча…

Поначалу Андрей намеревался передать царское распоряжение в Поместный приказ, дабы выбрали земли, куда переселять согнанных со своих мест бедолаг, — а потом мчаться к родителям. Увы, он мгновенно, с первого же дня, завяз в канцелярщине. Дьякам и писарям потребовалось указать, с каких именно уездов и погостов князь намеревается выводить смердов — с тем чтобы они сверились с подушными записями: каким боярам и служилым людям сии земли принадлежат, сколько у них пашни и дворов, сколько в итоге людей соберется, насколько тягло уменьшится и какую компенсацию от казны боярам за утерю начислить надлежит. Опосля они намеревались разобрать по прежним жалобам, где и чьи земли в иных волостях обезлюдели из-за мора и неурожая, и в заселении нуждаются, сколько туда смердов направить нужно, и как…

И что ни день, от князя требовались то согласие, то совет, то подьячие нуждались в его мнении. Опять же, собрать, вывести, отконвоировать — это еще сколько людей служивых для сего понадобится? Даст столько государь али откажется?

Последние идеи Андрея и вовсе взбесили:

— Вы что, полон гоните — или людей православных от опасности спасаете?! — рявкнул он. — Не нужно им никакой охраны. Место, куда переселиться, им найдите, на бумажке место укажите, куда ехать и какой путь проще. А там сами доберутся, не маленькие!

Подьячие перечить не стали, но… Гусиными перьями, да полста тысяч бумажек! И опять — за наставлениями и разрешениями бегали через день:

— Имена указывать княже, али по месту впишутся?

— Дорогу к месту словами писать али рисунком?

— Для согласия письменного графу оставлять, али насильно, без спросу ехать станут?

В конце января Зверев понял, что шансы улучить свободный месяц тают, как снежок на затопленной печи, и послал в имение Пахома с письмом, умоляя отца отослать мать, крепостных баб, стариков из дворни и смердов в княжество, подальше от опасности. Сам опять вернулся к бумажкам.

Его за язык никто не тянул: он сам просил государя выселить на время опасности Старую Руссу. Целиком, чтобы польские грабители здесь не то что человека — хвоста мышиного не нашли. Теперь он знал, в какое безумие ввязался…

Старая Русса. Много веков назад — просто Руса. Первый город здешних земель, основанный невесть когда легендарным князем Русом. Первая русская столица. Город, в котором родился и вырос Рюрик, призванный потом за Ильмень-море княжить в Новгороде. Город, давший свое имя не только окрестным жителям, но и всему русскому народу. Город, размерами и населением превышающий саму Москву и платящий в казну в полтора раза больше налогов, чем даже столица.[31] Самый большой город страны, семьдесят тысяч дворов, почти полтораста тысяч только взрослого населения — как уводить? Куда? Да еще со всем добром, с вещами! Где расположить такую огромную толпу на два опасных месяца, чем кормить? И опять же — не полон это, который просто в кучу можно согнать и кидать ему, что придется. Надобно так устроить, чтобы дети малые не заболели, не потерялись, чтобы сыты были все, не замерзли, не озлобились…

После этого пришлось идти на поклон царю.

Иоанн выслушал князя с улыбкой:

— А ты, Андрей Васильевич, верно, помыслил, я тебя в наказание от сечь и походов отстранил? Нет, княже. То поручение тебе избрал, с коим никто иной не справится. Верю тебе. Дабы спасти от погибели души бесчисленные, надобно их из мест опасных увести. Знаю, непросто. Но сделай это, князь. На сие восемь тысяч рублей безотчетных тебе дарую. Трать, как надобно, по разумению своему, но крест избранный тяни. А усадьбу твою отчую и город князь Хилков спасет. Он воевода умелый, справится.

Баторий двинул польскую армию на Русь только в начале сентября. Выйдя к Улле, войска остановились, словно раздумывая, в какую сторону кинуться. Самым удобным путем отсюда был бросок на Смоленск. Но Псков тоже находился в пределах разумной досягаемости. Андрей наблюдал за всем этим через зеркало Велеса, издалека. И смог легко оценить правоту многих участников боярской Думы: несмотря на прошлогодние потери, в этот раз Баторий собрал даже больше сил, чем тогда. На глаз, тысяч шестьдесят, а может и более. Немецкие наемники и османская конница явно ценили золото намного выше собственных жизней.

Подождав отставшие отряды, османский наместник быстро и решительно двинулся строго на восток и за четыре недели вышел к Великим Лукам. Однако сюда добралась только половина войска. Часть его набросилась на крепость Усвят в Псковской земле и крепость Велиж — в Смоленской. Воеводы Шуйский с Бутурлиным оба наверняка решили, что наступление ведется именно в их сторону.

Князь же Василий Хилков в это самое время застрял возле Торопца со своим полком в восемь тысяч человек, и к Великим Лукам уже явно не поспевал.

Князь Сакульский тоже ничего не мог сделать. На руках у него не было ничего, кроме царского указа и своей уверенности. Вот с ними и с Пахомом он и мотался по деревням, пытаясь убедить смердов собрать пожитки и уехать в дальние края на нетронутые пашни. В отдельных поместьях крестьяне радостно складывали пожитки и, получив подорожную грамотку, укатывались по трактам на восток. В иных — хмурились, отнекивались и смотрели на сторону, явно полагая в уме отсидеться в непролазных чащах. От хорошего хозяина съезжать разумный пахарь не пожелает — от добра добра не ищут. Гнать же силой Андрей не имел ни права, ни возможности.

Дело сдвинулось с мертвой точки только тогда, когда он догадался царевым именем брать себе под руку старост деревень разных и уже через них передавать царский приказ и свое предупреждение. Их же он рассылал по дальним весям, куда сам доехать не смог бы при всем желании. В августе длинные обозы беженцев потянулись на юг и восток, в обезлюдевшие от недавнего мора земли.

Андрей отлично понимал, что послушалось его от силы треть жителей: кто не хотел привычные земли и хозяйство покидать, кому помещик нравился, кто надеялся, что беду мимо пронесет. Но оставшиеся хотя бы знали об опасности и были готовы прятаться. Князь не пытался бороться с неизбежным и никого не гнал насильно. Даже если спасти от бандитов получится хотя бы треть крестьян — он все равно мог считать, что старался не зря.[32]

Если бы все остальное складывалось так же успешно…

Обложившие Великие Луки наемники Батория открыли ожесточенную стрельбу калеными ядрами по старым деревянным стенам города. Особого толку это не принесло, и уже на третий день османский пес применил кровавую, но эффективную тактику послал венгров поджигать стены маслом и факелами. Жестоко расстреливаемые из башен, султанские рабы завалили ров и, подбегая вплотную, плескали масло и смолу, тыкали в смесь факелами. Иные — подбрасывали бочонки с порохом, от взрыва которых тут и там разбрасывалась сырая земля, которой защитники обложили бревенчатые венцы для спасения от огня и которую постоянно поливали. К расчищенным от дерна и глины местам тут же кидались безумные гайдуки, погибая многими десятками, и все равно запаливая свои горючие смеси.

Осажденные пытались осадить их напор, временами выпуская из ворот кованую конницу, налетавшую на спешенных османцев, рубившую их и тут же улетавшую назад — но венгры, казалось, сами искали смерти и не боялись ничего. Дважды боярские дети стремительными атаками прорывались в сам лагерь поляков, отступая лишь при приближении суровых немецких латников, и при второй попытке — Зверев увидел это собственными глазами — смели даже королевский шатер, перебив всех, кто в нем находился и вернувшись в крепость со знаменем польских королей. Однако надежда на то, что Баторий в вылазке убит, не оправдалась: осада города продолжалась с тем же безжалостным напором, что и прежде.

Многократно поджигаемые стены, пусть и сырые, все же начали загораться сразу во многих местах. Русские храбрецы кидались в самое пламя, заливая его, закрывая мокрыми воловьими шкурами. Немецкие аркебузиры стреляли в огонь, пытаясь им помешать, стрельцы и пушкари ожесточенно били в ответ, отгоняя немецких стрелков. Тела убитых уже никто не убирал ни в крепости, ни вокруг нее, на свистящие в воздухе смертоносные пули и картечь люди не обращали внимания.

К вечеру русские воины справились хотя бы с огнем — открытое пламя со стен сбили, и только густой дым, ползущий из валов, доказывал, что победа не полная: старые трухлявые бревна продолжали тлеть и под землей. Да и сами стены выглядели угрожающе: почти целые поверху, они сильно обуглились снизу — там, где их постоянно поджигали самыми разными способами.

С рассветом все повторилось сначала: венгры с факелами и бадьями ринулись к стенам, частым огнем ответили защитники, потянулись из лагеря аркебузиры, чтобы поддержать свинцом неизбежные будущие пожары.

Обуглившаяся и прожаренная накануне древесина занялась быстро и жарко, сил горожан уже не хватало, чтобы залить все. Пламя начало неуклонно наступать, и к середине дня огнем захлестнуло уже большую часть города. И тут Андрей увидел, как северная угловая башня вдруг покачнулась и медленно завалилась с вала наружу, еще в полете рассыпаясь на множество полыхающих бревен. Ближние османцы тут же толпою ринулись в пролом, проскакивая прямо через довольно высокие огненные языки — между тем защитники, не ожидавшие такого поворота, сил за стеной в этом месте почти не имели. Прежде чем воеводы успели бросить навстречу ратников, османы заполонили собой сразу несколько улиц и уже поторопились влезть в дома и дворы. Вслед за ними к пролому заторопились одетые в кирасы немцы, побежали наперегонки шляхтичи со своей дворней.

Андрей, сжавший от бессилия кулаки, понял, что случилась катастрофа: малому гарнизону уже не выбить многократно превосходящего врага обратно из Великих Лук. Но горожане думали иначе. На улочках тут и там появлялись облака порохового дыма, сверкали сабли, бердыши и топоры, бегали люди. Однако признаки битвы медленно, но неизбежно смещались к береговой стене. Захватчики теснили русских, и тех явственно оставалось все меньше.

Зверев только скрипел зубами, наблюдая за этим кошмаром. Как там отец? Защищает свое подворье или уехал в княжество вместе с супругой? Он ведь болен и слаб после татарского плена! Андрею страшно было даже задавать зеркалу этот вопрос.

Через несколько часов схватки затихли на всех улочках, и только перед воеводским домом горстка смельчаков все еще продолжала отбиваться от наемников. Героев загнали в избу, следом через двери, через окна, полезли османцы и шляхтичи, торопясь урвать свою долю добычи из самого богатого дома. Казалось, все уже закончилось — и тут вдруг воеводский дом превратился в одно огромное белое облако, из которого, кувыркаясь, разлетелись куски бревен, пушечные стволы и даже не десятки, а сотни человеческих тел.[33]

Дальше стал твориться кошмар, который и вовсе не укладывался у Зверева в голове: поляки и османцы, выискивая в развалинах города женщин и детей, излишне понадеявшихся на прочность древних стен, принялись стаскивать их в лагерь, к шатру, отмеченному высоким католическим крестом. Здесь несчастным жертвам перерезали горло, выпуская кровь на землю перед алтарем, после чего оттаскивали, укладывая одно тело рядом с другим. Когда мертвые дети со своими сестрами и матерьми были выложены в два слоя, на них собрались участники похода с обнаженными головами. К месту жертвоприношения вышел священник в золотом облачении и, как понял ученик чародея, начал служить торжественную мессу.

Богослужение длилось около получаса. В конце его к кресту выволокли связанного и окровавленного седобородого боярина, прижали спиной к распятью. Участники мессы, обнажив клинки, подходили один за другим и полосовали его лезвиями, пока русский воевода не превратился в безликую окровавленную фигуру. Издевательство не прекратилось даже тогда, когда он ослабел и рухнул: поляки подходили и полосовали теперь его спину, превратив в конце концов в большой кусок мяса.

Тут наследник древнего волхва уже не выдержал и погасил свечи. Он еще не знал, что невольно присутствовал при последних минутах жизни плененного великолукского воеводы Ивана Воейкова.

Баторий простоял возле погибших Великих Лук две недели. Даже мертвый, город продолжал свою войну: не найдя среди руин никакой добычи, польское войско взбунтовалось и отказалось повиноваться. Османскому наместнику пришлось срочно доставлять казну и выплачивать наемникам премиальные. Только после этого войска двинулись дальше на восток и двадцать первого сентября вышли к Торопке.

Русская конница встретила поляков за рекой — но когда тяжелая панцирная лава ринулась в атаку, не выдержала и кинулась наутек, торопливо втягиваясь на мост. Шляхтичи влетели на него буквально на плечах русских, перемахнули реку и… Из-под моста вылетело облачко, и вместе с «крылатыми сотнями» он ухнулся вниз, в воду. Встречная атака закованных в латы бояр стоптала отряд, оказавшийся на восточном берегу, из травы по тонущим в воде разбойникам ударили замаскированные в траве пушки, снося головы тем, кто не желал уходить на дно сам. Заработали стрельцы, разя пищальной картечью тех, кто слишком близко подошел к Торопке на том берегу, и тех, кто пытался выбраться из ила и жижи. Река порозовела, унося обратно к Западной Двине кровь незваных гостей.

Конница шарахнулась обратно на тракт, загарцевала на безопасном удалении. Примерно через час к переправе вышли немецкие латники, соединились в строй и мерно зашагали вперед. Загрохотали слитные залпы аркебуз. Русские отвечали так же часто и жестоко, стрелки падали один за другим по обеим сторонам стремительной речушки. Однако немцев было больше, и воевода Василий Хилков, потеряв почти три сотни человек, предпочел отступить и уйти в Торопец. Утешением ему было лишь то, что хитростью он смог истребить впятеро больше врага, нежели потерял сам.

Под Торопцем через день остановилась и польская армия, приступая к новой осаде. Однако сил для штурма у османского пса не осталось — они распылились в осадах многих крепостей, в разбое и грабежах беззащитных земель, а пятая часть войска и вовсе оказалась уже истреблена. Изрядно прореженные у Великих Лук и в прежних стычках, османские наемники, к тому же еще ни разу за весь поход не видевшие добычи, больше не желали ложиться костьми при поджогах стен, и осада неожиданно для Батория затянулась.

Увы, не везде положение складывалось столь же удачно. Двадцать девятого сентября сгорел Невель, двенадцатого октября пало Озерище, двадцать третьего октября поляки ворвались в Заволочье.

В те же дни девятитысячный отряд оршанского старосты Филона Кмиты, получившего от Стефана Батория назначение в воеводы Смоленска, подошел к городу, разбив лагерь в семи верстах от него, у деревни Настасьино. Когда поляки поставили палатки, расстелили постели и запалили костры, готовясь варить ужин, из недалекого соснового бора вдруг появилась кованая конница и, опустив рогатины, начала молча разгоняться для атаки. Не все из отдыхающих ляхов даже заметили летящую на них смертную угрозу — а тревожные выкрики лишь подняли панику.

Всадники стремительно ворвались в лагерь, пригвоздив к земле копьями тех, кто пытался сопротивляться или просто первым попался под руку, выхватили сабли и принялись рубить направо и налево визжащих и мечущихся врагов. Наступление остановил только обоз: уцелевшие шляхтичи забились за телеги и выставили копья, не подпуская к себе всадников. К тому времени, когда в лагерь подтянулись стрельцы — на землю уже опустилась ночь.

Поутру воевода Иван Бутурлин, уставший гонять от Смоленска татар и наконец-то дождавшийся настоящего врага, увидел, что под покровом ночи поляки сбежали. И драпали так яро, что кованая рать нагнала их только через тридцать верст, опять ближе к вечеру, стоптав большую часть беглецов. Остатки воинства оршанского старосты спасла темнота — но эта часть армии османского пса прекратила свое существование, оставив русским витязям на память все знамена, десять так ни разу и не выстреливших пушек, полста затинных пищалей, весь обоз и четыре сотни пленных. Наступление на южном польском фланге безнадежно сорвалось…

Однако война еще не закончилась. Просидев под стенами Торопца до декабря, поляки снялись с лагеря, но повернули не обратно восвояси, а на север — и совершенно неожиданно для горожан оказались возле Холма. Захватчики ворвались в открытые ворота еще до того, как стража поняла, что мирно и неспешно подъехавшие сотни отнюдь не русские, а чужие.

Для Андрея Зверева эта беда стала сигналом, что настала пора уводить людей из Старой Руссы. Под громкий колокольный звон горожане собирали пожитки, грузились на телеги и выезжали на широкий тракт, ведущий в сторону Вышнего Волочка. Правда, гнать русских в такую даль князь, разумеется, не собирался. Еще с лета по его указу на почтовую станцию Крестецкий ям[34] стали свозить зерно и сено: зерно и крупы сгружали в специально построенные амбары, сено же просто складывали в скирды. Работа шла неспешная, зато долго. В ноябре же, когда перед зимовкой кочевники гонят на продажу лишние стада и отары, рискующие пасть от бескормицы — князь не так уж и дорого скупил четыре тысячи голов самого разного скота, от засекающихся лошадей и до плешивых баранов. Все это богатство своим ходом добрело по наезженному тракту сюда же и осталось нагуливать жир, оберегаемое за особую доплату возчиками с яма.

Никакого жилья в этом месте на новгородском тракте не имелось — зато леса по сторонам было вдосталь. А значит — несчитано дров для стряпни, еды и обогрева и сколько угодно строительных бревен. Андрей не раз уже был свидетелем того, как русский мужик с помощью топора и веревки всего за день ставил сруб для избы. Так что точно знал: русские люди не пропадут, срубят для себя укрытие от ветра, холода и снега. Может, и не самое удобное — ну да ведь всего месяц, самое большее два пересидеть и нужно.

Жители Руссы покидали свои дома с горечью и недовольством, всячески оттягивая этот час, и в итоге уходили почти целую неделю. Где-то на пятый день прекратился перезвон: колокола прихожане тоже сняли и забрали с собой. Князь Сакульский, как и положено, покидал город последним — и еще почти полный день ездил по пустым и тихим, вымощенным деревянными плашками улицам обреченной древней столицы.

А потом выехал вслед за остальными.

Как он и ожидал, возле Крестецкого яма беженцы осели основательно: плотники всего за два дня срубили длинные бараки с земляным полом и толстой кровлей, застеленной лапником. В каждый вмещалось до полусотни семей: в тесноте, да не в обиде. Для тепла внутри жгли костры — дым поднимался наверх и сочился прямо сквозь еловые ветки. Чтобы не спать на холодной глине — внутрь затащили телеги, скинув с них колеса и перевернув. Тюфяки, матрасы и одеяла у всех были с собой. Следуя княжеским указаниям, горожане занялись забоем скота. Раньше для этого у Андрея просто не хватало рук.

В общем, работы пока достало всем, но нежданных трудностей не всплыло. Оставалось только ждать, пока закончится набег.

Сам князь Андрей Сакульский поселился на яме: для думного дьяка нашлась просторная палата из двух светелок. Да еще и с кирпичной печью посередине. Тоже удобное место, чтобы скоротать недели томительных ожиданий. О делах своих Зверев отписался с самого начала в оба приказа, Поместный и Разрядный, и государю. Теперь можно было только валяться на жестком тюфяке из лугового сена да плевать в потолок.

На новом месте, в сытости, тепле и относительном удобстве беженцы обосновались настолько крепко, что в день Васильевой каледы[35] даже устроили гуляния с зазыванием ветра. В полном соответствии с языческими традициями, православный люд плясал и прыгал через костры, а также гонялся за дымами, определяя направление ветра. Если в ночь ветер дует с юга — год будет жаркий и благополучный, с запада — к изобилию молока и рыбы, с востока — будет много фруктов. В общей суматохе никто не обратил внимания на неброско одетого, крючконосого худощавого путника, вошедшего в ворота яма. Между тем он сытно перекусил за двугривенный в трапезной, прислушиваясь к разговорам холопов и ямщиков, после чего поднялся на второй этаж и постучал в двери княжеской палаты.

— Кто там? Проходи! — отозвался Андрей. Дверь скрипнула, гость вошел в светелку. Князь взглянул в его лицо… И сверкающий клинок сабли стремительно разрезал воздух, впившись в горло барона Ральфа Тюрго с такой силой, что по белой коже даже скатились несколько капель крови:

— Ты клялся в дружбе твоей страны и твоего короля, негодяй! А теперь они разоряют земли Колываня и Ивангорода, стреляют по нашим крепостям, захватили Корелу и вырезали всех ее жителей! Как ты посмел ступить на русскую землю?! Как посмел прийти ко мне?!!

— Король шведский не обманул тебя в данной клятве, — прохрипел барон. — Твое княжество не тронуто, войска не вступали в его пределы. Твоя дочь в целости и полной безопасности. Никого из наших воинов в твоей усадьбе нет.

— Моя дочь? — удивился Андрей, ослабив нажим на клинок.

— Твоя дочь, Арина, — кивнул гость и уточнил: — Младшая дочь.

— Она в Гышпании! — Зверев привычно произнес название страны на современный манер.

— Она вернулась еще летом, Андрей Васильевич. Приплыла на ушкуе… — Барон Тюрго немного помедлил и уточнил: — У нее был жених, к коему относилась она с великой приязнью. Вскорости после твоего отъезда его закололи на дуэли. После сего она предпочла вернуться. Неужели ты не знал? Хотя, конечно, найти тебя ныне непросто. Если она и посылала вестника с письмом, он, верно, дожидается тебя в Москве.

— Вот проклятье! — Зверев приопустил клинок. — А Полина? Как она, где?

— От князя Друцкого мне ведомо, что из Гышпании она отплыла. Но лазутчики, что побывали в твоем уделе, сказывали, что в княжестве ее нет.

— Ты посылал лазутчиков в мой дом?

— Не беспокойся, княже, это были обычные мелкие торговцы. Как их называют у вас на Руси — коробейники. Или фени. Я всего лишь желал узнать поболее о делах твоих, печалях и радостях, прежде чем встретиться с тобой.

— И зачем ты искал встречи со мною? — все еще не убирал саблю Андрей.

— Мое желание остается прежним и неизменным. Я ищу мира и дружбы между нашими державами.

— Ты говоришь о дружбе после того, как вы захватили Корелу, осадили Орешек, напали на Копорье и Ивангород?! — возмутился Зверев.

— Я понимаю, Андрей Васильевич, ты жаждешь мести, ты жаждешь крови. Я понимаю, русские вернут назад все, что потеряли, и даже захотят большего. Но подумай, сколько при этом будет увечных и погибших не только у нашей короны, но и в твоей державе! К чему лишняя кровь? Я хочу задать твоему государю очень простой вопрос: готов ли он заключить мир по прежнему, Ореховскому уложению, если Швеция вернет все земли и города, захваченные у его величества Иоанна Васильевича, мирно, без сражений и кровопролития?

Князь Сакульский, задумавшись, вовсе опустил саблю к полу.

— Теперь я могу сесть? — ласково поинтересовался барон, ощутив перемену в настроении собеседника.

— Столько убитых, столько увечных… Горе, кровь, разорение, муки. И теперь вы хотите мира? Тогда зачем все?

— Увы, княже, я не король, — развел руками гость. — Я всего лишь советчик. Я упреждал рьяного короля Юхана, что, если он начнет войну с русскими, она закончится в Стокгольме. Но безумие и глупые наперсники совсем лишили его способности слушать. Османский наместник казался могучим и непобедимым. Ведь в руках его собралось все богатство польской казны, несчитаное золото и конница султана Мурада, благословение Римской кафедры, вклады иных властителей, питающих к Руси лютую ненависть. Стефан Баторий выглядел крепким тараном, способным проломить любое сопротивление. И все советчики предлагали королю Юхану успеть к дележу добычи, оторвать от русских земель хотя бы малый кусок, пока царь Иоанн занят войной с бесчисленной польской ордой. Все были уверены в скором разгроме русских. В разгроме полном и катастрофическом. Меня не слушал никто, Андрей Васильевич. Увы. Друзья вспомнили обо мне только сейчас, когда понадобилось исправлять все те глупости, которые шведская корона успела натворить. И вот я опять пришел к тебе, княже. К моему старому другу, имеющему не только доступ к русскому государю и немалое на него влияние. И я кланяюсь тебе, прошу у тебя прощения за ошибки моего короля и спрашиваю: если король Юхан Третий вернет назад все шведские завоевания, готов ли Иоанн Васильевич простить нанесенные обиды и заключить мирный договор по древнему уговору, коему вскорости исполнится, почитай, уже три столетия?

— Ты очень умен, друг мой… — Князь Сакульский наконец-то убрал свою саблю в ножны. — Однако же… Нет, барон, я ничуть не сомневаюсь в победе русского оружия над османскими наемниками. Однако же сегодня я сижу в глухих лесах, спасая полтораста тысяч беженцев от польского набега. Твое предложение, прости, сегодня кажется мне несколько… неожиданным.

— Договариваться о достойных условиях мира нужно тогда, когда ты кажешься сильным, Андрей Васильевич, а не тогда, когда твою страну громят везде и всюду каждый божий день. Мне очень не хочется увидеть, как русские пушки сносят мой любимый Нючёпинг, — честно ответил гость. — Я полагаю сегодня, в трудные дни, твой государь охотнее согласится на мир и дружбу без кровопролития, нежели через год или два.

— Ты мне не ответил, дорогой барон, — покачал головой Андрей. — Если ты хочешь, чтобы я обмолвился о твоем предложении перед Иоанном, говори все. Я тут как заяц бегаю от поляков, но ты уважительно говоришь о взаимовыгодном мире. Почему? Чего я не знаю?

— Ты прав, Андрей Васильевич, — кивнул барон Тюрго. — Изнанка войны выглядит отнюдь не такой, какой кажется снаружи. Османский наемник сегодня уже разгромлен. Польская казна совершенно пуста. Баторий уже занял денег у прусского герцога, у саксонского и бранденбургского курфюрстов. Он взял огромные кредиты у каждого из ганзейских городов. Он продал все, что только есть ценного в стране. Баторий заложил даже драгоценности короны, получив за них пятьдесят тысяч экю от герцога Анспахского![36] Польша разорена. Она разорена полностью и вряд ли сможет оправиться в ближайшие десятилетия. Польше придется отдавать долги за эту войну еще лет сто, если не больше, а битвы все еще не закончены. Казна османского султана тоже не бездонна. У него назревает война с персидским шахом, а она куда более важна для Великой Порты, нежели трудности северного вассала. Полагаю, грядущее лето станет последним, когда Баторий сможет собрать хоть какую-то армию. И даже если он опять одержит какие-то победы, через год воевать под его знаменами станет некому. Польша разорена, ей нечего заложить для получения новых кредитов. Не будет золота, не будет армии.

— Присаживайтесь, барон, — широким жестом позволил князь. — Ваши известия достойны того, чтобы забыть прежние обиды. Значит, через год Швеция рискует остаться с нами один на один?

— Зачем нам лишняя кровь, княже? Давай сделаем так, чтобы к этому дню между нашими державами был заключен если не прочный мир, то хотя бы перемирие. И… разве мы не перешли на «ты»?

— Да, перешли, — согласился Андрей Зверев. — Не желаешь вина, дружище? Хороший местный сидр. Мне нравится. Так, значит, у Батория кончилось золото?

— Он собрал около миллиона экю, Андрей Васильевич. В его положении самым разумным было бы бежать с этим золотом обратно в империю, оставив все долги Польше… Но он зело странен в поступках своих и вместо бегства вновь тратит сие золото на новых наемников.

— Странен? — заинтересовался Зверев, выставляя ближе к гостю серебряный кубок и наполняя его шипучим яблочным вином. — Чем же он тебя удивляет?

— Он не боится смерти, Андрей Васильевич. Скажу больше: это смерть боится его. Он ненавистен своему народу, и слуги Батория раскрыли больше десятка покушений на него, причем удачных. Его травили ядом, его кололи кинжалами… И неизменно он выходил из сих напастей живым и здоровым. Он отважно ходит в атаки во главе своего воинства, он первым бежит к крепостям, чтобы облить их маслом или запалить факелом. Многие воины клялись, что самолично видели, как поражали его пули и стрелы, однако же в свой шатер он неизменно возвращался в целости, без ран и царапин. При такой отваге, казалось бы, он должен с презрением отвергать любые приказы или угрозы, исходящие от людей других, менее знатных. Однако же с рабской покорностью он внимает повелениям султана Мурада, не перечит слугам его. Баторий не знает ни единого языка из тех, на коих общаются люди польские, и разговаривает лишь через толмачей османских, к нему приставленных, никогда и ни в чем их слов не поправляя и не оспаривая. И при всем при том, при могучем здоровье своем, любые ратные раны или яды выдерживающем, каждый месяц он сильно меняется, спадает лицом, отказывается от еды, вина и прочих радостей и являет прежнюю бодрость лишь после лечения. Пользует же его особо избранный османский лекарь, приезжающий издалека к нему во дворец или в походный шатер.

— И вправду странно, — согласился Андрей, которого сильно заинтересовало столь подозрительное поведение и привычки османского пса.

— Освежающий напиток, — отхлебнул золотистого пенистого вина барон Тюрго. — Думаю, в жару за такой можно отдать половину королевства.

— К сожалению, в жару за дверью нет сугроба, чтобы его хорошенько охладить, — ответил Зверев, и оба рассмеялись.

— Теперь, Андрей Васильевич, ответь мне взаимностью и скажи честно: по какой причине царевич Иван внес вклад в семь тысяч рублей в Кирилло-Белозерскую обитель? Так ли это, княже?

Зверев примолк… Он не раз предлагал Иоанну свою помощь в снятии наведенной еще четверть века назад порчи, которая едва не свела в могилу и самого царя, и всю его семью. Увы, в упрямстве своем христианском правитель всея Руси наотрез отказывался от языческой мудрости и искал себе избавления в молебнах и благочестии. В итоге Звереву удалось спасти его самого — да и то пока Иоанн лежал в беспамятстве и не мог отказаться от чародейской помощи. Однако и супруга государя, и ребенок скончались. Проклятие так и осталось на роде Иоанновом: все дети его с того часа рождались болезненными и бездетными. Трижды женатый старший сын Иван ни разу не сумел даже обрюхатить своих супружниц. Младший, Федор, женатый уже год, тоже все не мог похвастаться мужеской силой.

— Прости, княже, но вопрос сей крайне важен для всех грядущих уговоров наших. Государя твоего Иоанна, при всем уважении и даже трепете, внушаемом им прочим властителям, уже который год носят на носилках. Он остается остр умом, но телесная его сила вызывает сомнения в долголетии царя. Прости меня еще раз, Андрей Васильевич, но как человек, пекущийся о будущем наших держав, я должен получить уверенный ответ: станет ли наследник Иоанна следовать отцовской политике и в точности исполнять заключенные им соглашения?

— Сыновья государя нашего, ты прав, мало интересуются делами державными и политикой, — вздохнул князь Сакульский. — Старший сын — по болезненности, младший… Младший — из-за религиозности своей чрезмерной…

На самом деле почти вся страна печалилась из-за слабоумия царевича Федора, уже получившего прозвище «блаженный» — но сказать такое вслух язык у Зверева не повернулся.

— Чем же тогда ты подтвердишь надежность договоренностей наших, Андрей Васильевич?

— Ты же знаешь, барон, при дворе нет никого, кто осуждал бы деяния государя нашего, оспаривал верность приказов его, неизменно подтверждаемых Земскими соборами и боярской думой… — пожал плечами князь Сакульский. — Среди князей и люда простого его мудрости не оспаривает ни единый человек. При русском дворе нет тех, кто предлагал бы иную политику, отличную от Иоанновой. Посему, кто бы ни оказался среди советников нового царя, кого бы ни приблизил новый царь, либо кто бы ни оказался среди его опекунов — они все станут следовать нынешним замыслам и соблюдать прежние уговоры.

— Вот как? — навострил уши опытный в переговорах гость. — Ты обмолвился об «опекунах»?

Зверев мысленно выругался. Мелкая обмолвка выдавала большую тайну из будущего: ведь умственно полноценным людям опекунов не назначают.

А тут еще этот вклад, сильно напоминающий вклад на помин души!

— Царевич Иван Иоаннович сильно болен, — только и смог выдавить Зверев. — Может случиться всякое.

— Если опекуны будут назначены Иоанном при жизни, то он, несомненно, изберет людей самых преданных и чтущих его волю, — сделал свой вывод вслух барон Тюрго. — Эта печальная мысль тем не менее благоприятна для отношений меж державами. Избранные царем соправители царской воли не нарушат.

— Не нарушат, — подтвердил князь Сакульский.

— Что же, сии вести будут полезны шведской короне и важны для наших отношений, — приподнял свой кубок гость. — Так я надеюсь, княже, ты обмолвишься при встрече с Иоанном о готовности шведской стороны заключить мир на прежних, ореховских уговоренностях? Сие решение станет залогом дружеских отношений на многие грядущие века.

Барон Тюрго уже наутро умчался к своему правителю с добрыми вестями, князь же остался с беженцами. Здесь, в глухих лесах, среди тысяч изгнанников, близость победы пока еще совершенно не ощущалась. А через неделю далекий дымный столб над горизонтом указал на то, что поляки все же добрались до Старой Руссы и в бессильной злобе уничтожают то, чего не в силах увезти с собой. Унести же с собой, уже в который раз, им оказалось совершенно нечего.

Означал этот дымный след еще и то, что возвращаться беженцам некуда: их родные дома уничтожены, прежней крыши над головой нет. Поэтому обратно, на пепелище, из лагеря, в котором есть хотя бы еда и не страшны морозы, беженцы отнюдь не спешили. И, как оказалось — очень правильно сделали. Поляки, уйдя из города, пересидели две недели в лесах и неожиданно появились на развалинах Старой Руссы снова — вестимо, надеясь, что горожане уже вернулись. Но застали лишь небольшой стрелецкий отряд, который после краткой стычки бежал. В плен попал князь Василий Туренин. Это была вся добыча, которую захватчикам удалось добыть в древнейшей русской столице.

Князь Сакульский удерживал беженцев от возвращения до марта, сам же проводил вечера и ночи в советах с мудрым Лютобором — в посмертном бытии своем наконец-то утвердившимся в образе тридцатилетнего мужа — и в созерцании зеркала Велеса. Месяц тщательных наблюдений и подсказки волхва помогли Звереву разгадать тайну бессмертия османского наместника и его преданности османам. Султан Мурад поступил очень и очень мудро, посадив в польские короли существо, жизнь которого целиком и полностью находилась только в его руках. Это существо не боялось ни пуль, ни яда, ни меча, а потому могло подавать хороший пример воинству, бросаясь впереди обреченных в самые безумные атаки, не боялось ни заговоров, ни мести.

И одновременно — существо это не могло взбунтоваться против хозяина, ибо нить его существования была очень и очень тонка. Османский султан мог легко и просто оборвать ее в любой миг, стоило ему хоть немного усомниться в преданности раба.

— Значит, суфийский маг знает имя жертвы, из которой взята свежая кровь, — сделал вывод ученик чародея из последней беседы с Лютобором. — За месяц кровь сгнивает и становится ядовитой. Чтобы провести обряд вытягивания из тела упыря старой крови, нужно знать имя девственницы, из которой была взята жизнь. Это имя известно только магу. Он забирает из Батория гнилую кровь и наполняет его свежей, из другой девственницы. Но оставляет ее имя в тайне. Ее имя знает он и только он. Хороший поводок для бессмертного и всемогущего раба. Ну что же… Я не знаю имя жертвы. Но зато я знаю, как выглядит сам суфий.

В начале марта, раздав русским семьям остатки продовольствия, князь велел им возвращаться в родной край и отстраивать Старую Руссу сызнова. Сам же помчался в Москву.

В столичном дворце Сакульских оказалось весьма шумно: почти два десятка семей из поместья Лисьиных сообразили, где лучше всего укрыться от польского набега, и отправились не в княжеское имение, а сюда. Андрей не спорил, и даже не заругал Изольда за потраченную казну. Что уж тут поделаешь — война. Каждый пытается спастись по собственному разумению, и долг сильного — помочь слабому и защитить.

Барон Тюрго оказался прав: письма Арины дожидались его здесь. Причем — сразу три. За них Зверев и схватился в первую очередь.

— Ты чего, княже? — забеспокоился Пахом, убиравший его вещи. — Ты прямо с лица почернел!

— Я проклят! — Андрей скомкал письма и в сердцах швырнул их в топку печи. — Я проклят… Проклятье княжества Сакульского продолжает жить и истреблять всех, кто ступит на мою землю. Почему мы так и не убили того чертова колдуна, Пахом? Почему я не поймал его и не уничтожил? Пока он жив, живо и проклятие. А он, сволочь этакая, бессмертен!

— Первый раз в жизни слышу, княже, чтобы ты помянул нечистого, — отложив перевязь и шубу, подошел ближе дядька. — Что случилось-то, сказывай?

— Ермолай и Пребрана с мужем своим благополучно за океан отбыли, и вестей от них я, верно, в этой жизни больше никогда уже не получу, — откинулся в кресле Андрей. — Жених же Арины был заколот, и она с Полинушкой моей решила возвернуться. В пути у Полины случился приступ желудочных колик, и она, промучившись три дня, преставилась. Не знаю, что это было такое. Может, обычный аппендицит… Отец мой и матушка уезжать в княжество отказались, остались Великие Луки оборонять. О том смерды беглые поведали, что с письмом ко мне, с семьями и пожитками в княжество явились. Вестей от них более не было. Сгинули безвестно. И выходит так, Пахом, что опять случилось все по проклятию древнему: сидит наследница удела княжеского одна, сиротой неприкаянной. Чертов колдун… Почему я его не убил?!

— Какая же она сирота, княже? Ведь ты, отец ее, силен и крепок.

— Надолго ли? Все остальные родичи княжны уже пропали. А война еще не кончена. И прятаться от нее мне не с руки. Недолго, наверное, осталось.

— Помилуй бог, Андрей Васильевич, что такое ты сказываешь?!

— А чего в этом такого, Пахом? Мы что, собирались жить вечно? Оставь меня. Хочу побыть один.

www.e-reading.by

Большой (Горяй) Андрей Васильевич

Андрей Васильевич Большой Горяй – удельный князь углицкий, 4-й из семерых сыновей великого князя московского Василия II Васильевича Темного от брака с боровской княжной Марией Ярославной. Родился 13 августа 1446 г. в Угличе. В 1460 г. «ходил князь великы к Новугороду Великому миром, а с ним сынове его, князь Юрьи да князь Андреи Болши». После смерти отца (1462 г.) получил в удел: Углич, Бежецкий Верх, Звенигород «и многи ины власти и села». В 1469 г. женился на Елене, дочери мезецкого князя Романа Андреевича. Зимой 1470/71 г. участвовал со своим полком в общерусском походе на Новгород Великий. Всю дальнейшую жизнь Андрей Васильевич Большой Горяй боролся против старшего брата – великого князя Ивана III Васильевича Великого и укрепления его власти. В последнем походе на Новгород, зимой 1477/78 г., Андрей Васильевич Большой Горяй командовал полком правой руки. В 1480 г. вместе с братом, волоцким князем Борисом Васильевичем, вступил в союзнические отношения с польским королем Казимиром IV Ягеллончиком и двинулся со своим двором к литовской границе. Помирился с Иваном III лишь ценой уступки последним Можайска, поскольку великому князю необходима была тогда помощь братьев в отражении хана Ахмата. В мае 1491 г. отказался выслать свое войско против татар Большой Орды, о чем его просил Иван III, и потому в 1492 г. «сентября в 20 князь великы Иван Васильевичь всея Руси сложив с себя крестное целование брату своему Ондрею Васильевичю за его измену ... повеле его князь великы изымати и посади его на казенном дворе на Москве, а по дети по его, по князя Ивана, да по князя Дмитрея, посла на Углечь того же дни ... и повеле их изымати и посадити в Переславле». Умер Андрей Васильевич Большой Горяй в темнице в 1493 г. Похоронен был в Архангельском соборе Московского Кремля. Кроме упоминавшихся сыновей Ивана и Дмитрия, имел еще двух дочерей: Евдокию, выданную за удельного курбского князя Андрея Дмитриевича, и Ульяну, вышедшую за удельного кубенского князя Ивана Семеновича Большого.

Владимир Богуславский

Андрей Васильевич Большой (прозвищем Горяй), 3-й сын великого князя московского Василия Темного. Родился в 1446 г., умер в 1493 г. По смерти отца (в 1462 г.) получил в удел Углич, Звенигород и Бежецк. До 1472 г. был в хороших отношениях со своим старшим братом Иваном Васильевичем III. В 1472 г. умер Юрий Васильевич, князь дмитровский, бездетным, не упомянув в завещании о своем уделе. Великий князь присвоил себе удел покойного, не дав ничего братьям. Те рассердились, но на этот раз дело кончилось примирением, причем Иван, наделив других, ничего не дал Андрею, который более других добивался раздела. Тогда мать, очень любившая Андрея, дала ему свою куплю – Романов городок на Волге. Другое столкновение у младших братьев с великим князем произошло из-за права бояр отъезжать, – права, которое великий князь признавал лишь в том случае, когда отъезжали к нему. В 1479 г. боярин князь Лыко-Оболенский, недовольный великим князем, отъехал к князю Борису Васильевичу Волоцкому. Когда Борис не хотел выдать отъехавшего боярина, великий князь приказал схватить Оболенского и привезти в Москву. Андрей принял сторону обиженного волоцкого князя. Братья, соединившись, двинулись с войском в Новгородскую область, а оттуда повернули к литовскому рубежу и вошли в сношения с польским королем Казимиром, который, однако, не помог им. Они рассчитывали найти поддержку в Пскове, но обманулись. Великий князь предлагал Андрею Калугу и Алексин, но Андрей не принял этого предложения. Нашествие Ахмата (1480 г.) поспособствовало примирению братьев. Иван сделался сговорчивее и обещал исполнить все их требования; Андрей с Борисом явились с войском к великому князю на Угру, где он стоял против татар. Примирение состоялось при посредничестве матери-инокини Марфы, митрополита и епископов. Великий князь дал Андрею Можайск, то есть значительную часть удела Юрия. По смерти матери (умерла в 1484 г.) положение Андрея сделалось опасным, так как и по характеру и по притязаниям он внушал тревогу великому князю. В 1488 г. Андрей услыхал, что великий князь хочет его схватить. Андрей лично сказал об этом слухе Ивану; тот клялся, что у него и в мыслях не было ничего подобного. В 1491 г. великий князь приказал братьям послать своих воевод на помощь его союзнику – крымскому хану Менгли-Гирею. Андре почему-то ослушался приказания. Когда после этого он приехал в Москву (в 1492 г.), то, позванный на обед к великому князю, был схвачен и посажен в тюрьму, где и умер в 1493 г. Сыновья Андрея, Иван и Димитрий, по приказанию великого князя, были также посажены в тюрьму в оковах, а Углицкий удел был присоединен к великому княжению. Когда митрополит печаловался за Андрея, то великий князь так отвечал: «Жаль мне очень брата; но освободить его я не могу, потому что не раз замышлял он на меня зло, потом каялся, а теперь опять начал зло замышлять и людей моих к себе притягивать. Да это бы еще ничего; но когда я умру, то он будет искать великого княжения подо внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленять, и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и все мои труды останутся напрасны, и вы будете рабами татар».

Андрей Васильевич Большой Горяй (колено 18). Из рода Московских великих князей. Сын Василия II Васильевича Темного и княгини малоярославской Марии Ярославны. Родился в августе 1446 г. Князь Углицкий и Звенигородский в 1462–1492 гг.

В 1479 г. Андрей и его брат Борис, не выдержав притеснений старшего брата Ивана III, решили с оружием в руках защищать свои права. Они завязали тайные сношения с новгородцами и Литвой. В начале 1480 г., соединив свои полки, братья двинулись к Ржеву через Тверскую область. Великий князь послал к ним боярина уговаривать не начинать усобицы, но братья не послушались и с 20-тысячным войском пошли к Новгороду. Как раз в это время ждали нашествия Ахмата со всею ордынской силой. Иван III оказался в сложном и опасном положении. Он послал уговаривать братьев епископа Вассиана Ростовского. Тому удалось помирить их, и братья послали в Москву бояр для переговоров. Но, не дождавшись их окончания, двинулись в Луки и здесь завязали переговоры с Казимиром Литовским.

Казимир не торопился с помощью. Между тем Иван III предложил Андрею Калугу и Алексин за то, чтобы тот отступил от Бориса. Андрей не согласился. Переговоры затянулись. Братья ездили в Псков просить помощи против великого князя. Псковичи отказали. Тогда Андрей и Борис, рассердившись, велели опустошать псковскую волость. Их люди, по словам летописца, повоевали все как неверные, церкви пограбили, жен и девок посквернили, в домах не оставили ни цыпленка. Псковичи, чтобы избавиться от напасти, выплатили братьям 200 рублей. Тем временем стало известно, что на Москву идет хан Ахмат. Андрей и Борис воспрянули духом, послали сказать Ивану: «Если исправишься, притеснять нас больше не будешь, а станешь держать нас как братьев, то мы придем к тебе на помощь». Иван обещал выполнить все их требования, и братья явились с войском к Угре, где русские держали оборону против татар. Андрей получил Можайск, то есть значительную часть вымороченного удела своего брата Юрия.

В 1484 г. умерла мать Андрея, любившая его более всех своих сыновей и защищавшая его всегда перед старшим братом. После этого Андрей пребывал всегда в великом страхе, ожидая от Ивана какой-нибудь каверзы. В 1492 г. Иван, узнав, что на союзника его, крымского хана Менгли-Гирея, идут татары с востока, выслал свои полки к нему на помощь и велел братьям также отправить своих воевод. Борис послал свои полки вместе с великокняжескими, но Андрей не послал. Это было в мае, а в сентябре Андрей приехал в Москву и был принят старшим братом очень почетно и ласково. На другой день явился к нему посол с приглашением на обед к великому князю. Андрей поехал немедленно, чтоб ударить челом (то есть поблагодарить) за честь. Иван принял его в комнате, называвшейся западней, посидел с ним, поговорил немного и вышел в другую комнату, повалушку, приказавши Андрею подождать, а боярам его идти в столовую гридню. Но как скоро вошли туда, все были схвачены и разведены по разным местам. В то же время в западню к Андрею вошел князь Семен Ряполовский со многими другими князьями и боярами и, обливаясь слезами, едва мог промолвить Андрею: «Государь князь Андрей Васильевич! Пойман ты Богом да государем великим князем Иваном Васильевичем и всея Руси, братом твоим старшим». Андрей встал и отвечал: «Волен Бог да государь, брат мой старший, князь великий Иван Васильевич, а суд мне с ним впредь перед Богом, что берет меня невинно». С первого часа дня до вечера сидел Андрей во дворце, потом свели его на казенный двор и приставили стражу из многих князей и бояр. В то же время послали в Углич схватить сыновей Андреевых, Ивана и Дмитрия, которых посадили в железах в Переяславле; дочерей же не тронули. Несмотря на просьбы духовенства, Иван не освободил брата. Андрей так и умер в заключении.

Погребен в Москве, в Архангельском соборе.

Рыжов К. Все монархи мира. Россия. 600 кратких жизнеописаний. М., 1999.

ros-istor.ru

Проклятие рода Сакульских - Последняя битва

До Москвы думный дьяк Сакульский добрался только к началу декабря. По иронии судьбы — в день святого Прокла,[29] который православные посвящали проклинанию всякой нечисти. О приезде особо не хвастался — запершись во дворце, отогревался в бане, наслаждался мягкостью перин, вкусными сытными обедами и хорошими винами. Царские соглядатаи на этот раз появление князя проворонили — во всяком случае, покой его никто не тревожил. И даже явившийся через неделю писарь самого Андрея не искал, он лишь передал из Разрядного приказа требование отчитаться о потраченных казенных деньгах. Просил дворню известить о сем беспокойстве их господина.

Обычная бумагомарательная рутина.

Князь Сакульский отчет составил, приложив расписки купцов, выделивших ладьи для перевозки пушек, кляузы воевод, у которых стволы получал, амбалов, их грузивших, и возчиков, доставлявших оные к крепостям. Отчеты за волоки, за припасы, за картечь. В общем — разборка вороха бумаг и подведение баланса заняло два полных дня. На третий Пахом ушел с объемистой шкатулкой, дабы передать отчет под роспись — и вернулся с другой грамотой, теперь вызывавшей Андрея к государю. Видимо, она, как рысь в засаде, дожидалась в Разрядном приказе вестей от князя Сакульского, чтобы тут же хищно пасть ему на голову. Пришлось собираться.

Должность думного дьяка и государева грамота давали немало преимуществ. Теперь уже Звереву не приходилось подлавливать правителя всея Руси на молебнах и возле дверей церкви, не нужно было договариваться с рындами или сотниками из караула. Просто пришел, себя назвал, свитком с печатью взмахнул — и рынды потрусили спрашивать волю государеву, хотя Иоанн еще с утра повелел никого к нему не допускать. И как всегда, для нелюбимого слуги государь сделал исключение.

Государь лежал в постели, укрытый по шею одеялом, несмотря на жар в хорошо натопленной светелке. Рядом суетился какой-то тощий гололицый немец шкодливого вида в чудном платье и волнистом парике. Увидев гостя, он поклонился и без напоминаний скрылся в соседней комнатке.

— Что это за кикимор? — скривившись, поинтересовался Андрей.

— Медик немецкий. Сказывали, лечит преизрядно, многие хвалили. Мази разные привез супротив боли в суставах. И вроде как помогают. Ныне хотим уяснить, какая из всех самая лучшая.

— Гнал бы ты его, государь, — посоветовал Зверев. — Знаю я этих алхимиков, отравы они всякие в свои зелья мешают. Одно лечат, другое калечат. Не будет от их лечения проку.

— Медик сей самому папе ихнему лекарства готовит, Господа нашего Иисуса чтит, к исповеди и причастию ходит. Наши же знахарки невесть откель снадобья берут и по чьему попущению. Бесовство все это, касаться обрядов языческих не хочу.

— При чем тут язычество, Иоанн Васильевич? В наших снадобьях травы, меда, воск да настои. Все чистое и благостное. А у них, что ни понюхай, то ртуть, то свинец. От такого лечения только ноги протянешь! Дозволь, я тебе лекарства найду?

— Опять искушаешь, бесовский посланец, — без всякой злобы ответил Иоанн. — Не стану я души своей осквернять. Лучше год в чистоте прожить, нежели сто лет в сатанинском шабаше. Сказывай лучше о деяниях своих. Токмо о главном самом, о ратных подвигах опосля отчитаешься.

— Застиг я колдунов в крепости Сокол, государь, когда они над телами воевод и князей твоих надругались и из внутренностей их зелья варили и проклятия вызывали. Застиг и для простоты всех вырезал. Коли колдун мертв, то и магия его сгинуть обязана.

— Печально сие. Так я и знал… Так и знал, — поморщился царь.

— Что печально? — не понял Зверев.

— То, что наказ мой ты исполнил с честью, Андрей Васильевич. Нет больше проклятия. Мне уж донесли из разных мест… Из Новгорода, Пскова, Ладоги, иных мест, что отступился от них мор черный. Сгинула чума, нет более ни одного болящего. Из южных волостей про холеру ни единой жалобы.

— Что же в этом плохого, государь?

— Что хорошо для державы, не всегда душе и вере нашей на пользу. Бог наш единый, Иисус Христос завет оставил, что нет силы иной, кроме божественной, и потому невозможно колдовство никакое и магия. Разве токмо чародей с царем адовым союз свой заключит, с самим сатаной. Вот и выходит, что, коли возможны ворожба и магия в мире нашем, то, стало быть, слуг-то у исчадья подземного среди смертных немало, и наступление свое на мир наш, на души человеческие ведет он в полной мере.

— Мы русские, государь. С нами Бог. Справимся и с сатаной, и с армией сатанинской. Пусть приходит!

— Разве ты не понял, Андрей Васильевич? — грустно удивился Иоанн. — Они уже здесь. И, вестимо, не отступятся, пусть ты самых страшных слуг бесовских и истребил. Однако же без мора уже куда как легче Руси станет. Вздохнет ныне спокойно, в силу прежнюю войдет. Годик бы хоть один роздыха, совсем иначе разговаривать сможем… Но ты о сем, Андрей Васильевич, на думе не сказывай. Не станем люд прочий попусту пугать. Истребил магов — и забудем о них вместе. За то тебе награда будет особая. Одарил бы тебя шубой со своего плеча, да видишь, ныне токмо одеялом и владею. В понедельник ближний думу я в верхней палате собираю. К тому дню обещал меня лекарь на ноги поставить. На ней ты про ратные помыслы свои сказывать станешь. О них и ни о чем более, Андрей Васильевич! Теперича ступай, пусть немец снова хитростями своими занимается.

Князь Сакульский поклонился и покинул опочивальню.

Заморский лекарь государя не обманул — через пять дней, пусть и медленно, с трудом, опираясь больше на посох, нежели шагая ногами, однако же в верхнюю думную палату Иоанн явился сам, без носилок.

В Московском дворце палат, где собиралась дума, было две. Золотая находилась внизу, в Грановитом дворце. Здесь бояре собирались большим числом, и нередко даже проходили малые Земские соборы. Верхняя Думная палата располагалась в Теремном дворце, буквально на крыше главного великокняжеского дворца, и вмещала гостей немного, в пределах трех десятков. Понятно, что попадали сюда только самые знатные и влиятельные из бояр, без мнения и согласия которых решение не будет иметь должного всеобщего уважения. И хотя вопросы тут решались не самые великие и значимые, но ведь известно, что мир состоит из малостей. И десять малых решений «верхней» думы одно за другим легко могли опрокинуть даже великое мнение всерусского Земского собора.

Зала была небольшой — шагов двадцать в ширину и около сорока в длину. Зато — сразу с двумя изразцовыми печами, тремя стрельчатыми светлыми окнами, забранными слюдяной мозаикой, вся расписная — с вьющимися по стенам и сводчатому потолку плющами и диковинными цветами. По краю везде стояли широкие, обитые бархатом скамьи.

Царский трон возвышался на три ступени. Иоанн поднялся на них без посторонней помощи, сел. Вздохнул с видимым облегчением, заговорил:

— Ведомо вам, бояре, что собор Земский порешил войну с Польшей и османским рабом, что на столе тамошнем сидит, прекращать. Посему велено мне посольство великое собирать и отправлять к Баторию с сим приговором: простить ему грехи, им свершенные. Рубежи же держав наших по городам и весям вернуть, как до начала войны сей уговорено было. Однако же вести доходят из стойбища поганого, что не хочет османский пес мира, а хочет войны. И что желает он земли Псковские, Новгородские и Приладожские себе во владение, а сверх того четыреста тысяч крон на покрытие расходов, кои на войну с нами пошли. Посему полагаю, что несмотря на стремление наше к миру, брани остановятся не скоро. Посему надлежит нам расписать, как лето новое встречать станем и как полками немногими ныне распорядиться. Сказывай, Андрей Васильевич, как удар очередной османский выдержал. Волей Господа, на твое порубежье он целиком пришелся.

— Сказывал я по весне, куда Баторий нападать вознамерился, — поднялся со своего места князь Сакульский, — да токмо на смех меня вы, бояре, подняли. По вашему смеху и итог: Полоцк османский пес захватил, разорил пять застав малых порубежных, две крепости малые сжег, а в Суше, которую боярин Колычев сдал без заметного для нее ущерба, свой гарнизон посадил. Потому как силы были неравные зело, указал я воеводам открыто на ляхов в чисто поле не выходить и мыслить по первую голову о том, как больше всего наемников османских истребить. По сему делу самый низкий поклон мой князю Василию Шеину, что ловко в ловушку полк немецкий заманил и истребил весь до последнего латника, а сверх того в набеге на лагерь вражий, при обороне и в сече последней немало венгров и поляков истребил, един больше четырех тысяч ворогов в землю сырую уложил. Сам он в той сече и сгинул, вечная ему память…

Андрей перекрестился и отвесил в сторону Иоанна низкий поклон.

— Царствие небесное рабу божьему Василию, — перекрестился и царь и тут же приказал писцу: — Повелеваю всерусскую службу заупокойную за героя сего заказать и за прочих витязей с ним убиенных.

— При штурме Полоцка Баторий тоже не менее пяти тысяч людей своих потерял, да у крепостиц и под Сушей тысячу общим числом, на дорогах разъездов их татары столько же наловили и как татей повесили. Посему полагаю, никак не менее десяти тысяч наемников из армии Баториевой мы уже истребили. Каждого четвертого. А скорее всего, и до пятнадцати число сие может дойти… — Андрей перевел дыхание. — Казачьи и татарские сотни, что ты мне, государь, выделил, я на разорение пределов польских послал. Османский пес разбою не препятствовал, посему вошли отряды в земли на сотни верст, деревень сожгли общим числом за две тысячи, полону пригнали несчитано, смердов вместе со шляхтой повязали и на наши земли увели. Коли казна сей полон откупить пожелает, дабы в южном порубежье расселить, то, мыслю, согласятся налетчики с радостью, и впредь не сечь смердов тамошних станут, а для откупа гнать.

— Запиши, откуп казакам и татарам за полон назначить, — указал царь.

— В сих сечах потеряли мы, государь, половину людей служилых в Полоцке и всех до единого в крепости Сокол. Из Суши по уговору о капитуляции боярин Колычев людей увел, оставаться в рабстве польском не пожелали. Итого погибло под рукою моею людей служилых тринадцать сотен, да все пушки и пищали я с крепостями потерял. Прочего люда поляками побито было до пятнадцати сотен в Полоцке, да не меньше этого при грабежах разных, что ляхи по деревням устроили. Всех татей татарам изловить не получилось, больно много было разъездов, а иные числом слишком великие. Кабы сразу, по весне, смердам тикать приказали, так и вовсе никто бы из крестьян не погиб…

— Все, Андрей Васильевич? — переспросил Иоанн.

— Я обещал за каждого русского десять ляхов убить, я сие исполнил. А что делать запретили, — князь Сакульский развел руками, — того сотворить не смог.

— Что проку от стараний твоих, Андрей Васильевич, — попрекнул один из думных бояр, — коли в рати османского пса сплошь наемники одни из неметчины да земель султанских? Баторию их не жаль, он заместо побитых новых наберет. Шляхты поместной средь людишек его немного. Да и ее ему не жалко. Он ведь Мураду служит, а не о державе печется.

— Наемники в поход не за смертью, за деньгами идут. Коли добычи и впредь не окажется, а половина ушедших животы свои сложит — кто к нему служить пойдет?

— В неметчине народу много, они согласятся, — пристукнул посохом боярин.

— Князю Хилкову есть чем гордиться, — кивнул Иоанн. — Под Ругодивом[30] они с князем Бутурлиным свенов положили полных четыре тысячи, однако же города не сдали, прогнали схизматиков с позором. Сказывай, Василий Дмитриевич, что мыслишь по сему поводу?

— Мыслю, понапрасну Андрей Васильевич силы тратил, — ответил воевода. — Самим сидеть надобно было крепко, не давая ляхам возможности мимо пройти, да тревожить их вылазками решительными.

— Это верно, государь, нет проку от простого под ядрами сидения! — поддакнул кто-то еще. — Выходить ворогу навстречу надобно, все хитрости осадные уничтожая. Тогда и урон причинишь, и сам цел будешь.

— Смотри, князь Иван Петрович Шуйский тоже деяниями твоими недоволен, Андрей Васильевич, — усмехнулся Иоанн. — А он воин опытный.

— Кабы у него было всего две тысячи служивых людей супротив сорока тысяч да тюфяки, что для переплавки отложили, заместо пушек — я бы на него посмотрел, — огрызнулся Зверев.

— Однако же дело великое князь Сакульский все же сотворил, — внезапно добавил воевода. — Татары и казаки под рукою его поработали славно на диво, восточные земли Баторию разорив начисто. По нашу сторону порубежья смерды тоже ушли, дворы пустыми стоят, в амбарах ни крошки. К весне там даже мышей не останется. Полагаю я, в сих разоренных местах армию провести османскому псу не получится. Ни припаса съестного, ни фуража он здесь не найдет. А коли так, то путь ему, раз уж походы желает продолжить, идет токмо одной стороной — через Псков. Он ведь на Псков и Новгород права свои выдвигает? Стало быть, здесь воевать и станет!

— Либо на Смоленск пойдет, — тут же парировал еще один боярин, совсем молодой, лет двадцати пяти всего на вид. Совсем как покойный князь Василий Шеин. — Волости Смоленские хлебные, богатые. А за Псковом и Новгородом аж до Волхова всего триста деревень общим числом по росписи, да и те по два-три двора каждая. Чего с них возьмешь? Рати наши большей частью опять же супротив Ливонии стоят. Опрокинуть их труда будет стоить немалого, проку же ляхам никакого. Нечего там брать, по лесам да болотам. А округ Смоленска житница наша исконная. И сам он богаче самого Новгорода выйдет.

— Псков и Новгород османский пес себе требует, ты же слышал, Иван Михайлович! — горячо возразил князь Шуйский. — Так чего же ему тогда у Смоленска делать-то?

— О Псков твой любой воевода токмо лоб расшибет. А брать окрест нечего, который год война там полыхает. Смоленские же земли богаты, вот где им медом намазано! — так же горячо ответил боярин.

— Князь Шуйский! Князь Бутурлин! — повысил голос Иоанн. — Мнение ваше думные бояре, мыслю, поняли.

Оказывается, «молодым и горячим» был князь Бутурлин. Как понял Зверев — тот самый, что с князем Хилковым гнал шведов от Ругодива.

— А ты чего молчишь, Андрей Васильевич? — окликнул его Иоанн.

— Полагаю, — тихо ответил князь Сакульский, — надобно вывести детей малых, стариков и женщин из Великих Лук дальше к Москве и Ярославлю. А также смердов спасать из деревень окрестных и горожан всех из Старой Руссы. Бо в ней даже стены никакой нет, велика слишком. Ни стены, ни крепости. До весны ее всяко ни оградить, ни пушками снабдить не поспеем. Уж лучше Великие Луки укреплять, дабы ляхи голов под нею оставили пуще прежнего.

— Какие Луки?! — хором возмутились сразу несколько бояр, громко стуча посохами. — Сказано же, не пойдет на них османский пес! Разорены там все земли ужо окрест Полоцка, не пройти там ратям большим, с голоду передохнут!

— Татар же, коли призовешь, вновь по тылам пустить следует, дабы польские обозы с припасами там перехватывать. Казаков донских на юг от Смоленска направить, дабы татар отпугнуть османских, — попытался продолжить Зверев, но его уже не слышали. Думные бояре, словно разгулявшиеся в классе школьники, голосили во весь рот, норовя друг друга не переубедить, а перекричать, и того и гляди готовы были устроить драку на посохах.

Государь наблюдал за всем этим с невозмутимостью сфинкса, чуть наклонившись вперед и опершись на посох. Поглядывал то на одного скандалиста, то на другого. И вроде даже прислушивался. Вздохнул, негромко произнес:

— Не балуй!

Крики моментально стихли. Бояре, хотя и не рассаживаясь обратно на свои места, устремили взгляды к правителю всея Руси.

— Я так полагаю, мнению Андрея Васильевича не доверяет никто вовсе? — ласково поинтересовался Иоанн. — Однако же минувшим летом он един оказался, кто замысел Батория разгадал и хоть как-то к сему подготовился. Посему полагаю, так сразу отметать его мысли не след, дабы риска напрасного и крови лишней не случилось. Княже, ныне разрешаю тебе замысел свой исполнить полностью. Старую Руссу и земли окрестные обезлюдь. Пусть казна лучше тягло за пять лет потеряет, нежели самих смердов вместе с семьями. На то тебе моя воля. Записал? — наклонил он голову к писцу.

— Да, государь.

— В росписи людей служивых, что по весне исполчаться будут, указать из полков, на запад направляемых, половину князю Ивану Бутурлину под руку дать, дабы Смоленск и земли окрестные от татар и поляков уберег… — сделал короткую заминку Иоанн. — От оставшихся ратей треть передать князю Ивану Шуйскому. Пусть Псков от опасностей по убеждению своему накрепко оберегает. Сим назначаю его воеводой псковским. По росписи князя Шуйского о расходах, необходимых для укрепления обороны Псковской, выделить ему все надобное и пушки последние наилучшие именем «Барс» и «Трескотуха». Остальные полки передать под руку князю Василию Хилкову, дабы разумением своим великим и ловкостью град мой Великие Луки держал накрепко пред возможною бедой баториевской. Записал? Что скажете, бояре? Правильно я разрешил спор ваш, али полагаете рать исполненную где-то в едином месте собрать, все прочие земли вовсе без защиты оставив?

— Не пойдет османский пес на Великие Луки, — опять неуверенно возразил кто-то из бояр. — Оголодилась земля-то окрестная.

— Верно сказываешь, государь, — громко согласился князь Бутурлин. — Хоть и нет для Великих Лук опасности, однако же без прикрытия им остаться нельзя. Это же выйдет вроде как приманить ворога к городу беззащитному! Ради такой добычи и через голодные земли пройдут поляки. А коли прослышат о полках, сию землю прикрывающих, тогда точно остерегутся.

Спор затих. Князь Бутурлин был доволен. Он получал наибольшие силы и достойное место воеводы в Смоленских землях. Князь Шуйский, нежданно оказавшийся воеводой одного из крупнейших городов Европы, тоже приободрился. Грустил только Василий Дмитриевич Хилков. Из-за невоздержанности на язык он вдруг оказался с малыми силами заперт вдали от возможных битв — вдали от славы, почета и наград. Хотел показать себя лучше князя Сакульского — вот теперь защищай голыми руками безопасные земли.

Правда, крепче всех досталось Звереву. Хотя вслух никакого обвинения и не прозвучало — но, так вышло, он оказался наказан, отстранен. Только и годен — смердов из родных домов на чужбину выселять.

Вот тебе и награда! Шуба с царского плеча…

Поначалу Андрей намеревался передать царское распоряжение в Поместный приказ, дабы выбрали земли, куда переселять согнанных со своих мест бедолаг, — а потом мчаться к родителям. Увы, он мгновенно, с первого же дня, завяз в канцелярщине. Дьякам и писарям потребовалось указать, с каких именно уездов и погостов князь намеревается выводить смердов — с тем чтобы они сверились с подушными записями: каким боярам и служилым людям сии земли принадлежат, сколько у них пашни и дворов, сколько в итоге людей соберется, насколько тягло уменьшится и какую компенсацию от казны боярам за утерю начислить надлежит. Опосля они намеревались разобрать по прежним жалобам, где и чьи земли в иных волостях обезлюдели из-за мора и неурожая, и в заселении нуждаются, сколько туда смердов направить нужно, и как…

И что ни день, от князя требовались то согласие, то совет, то подьячие нуждались в его мнении. Опять же, собрать, вывести, отконвоировать — это еще сколько людей служивых для сего понадобится? Даст столько государь али откажется?

Последние идеи Андрея и вовсе взбесили:

— Вы что, полон гоните — или людей православных от опасности спасаете?! — рявкнул он. — Не нужно им никакой охраны. Место, куда переселиться, им найдите, на бумажке место укажите, куда ехать и какой путь проще. А там сами доберутся, не маленькие!

Подьячие перечить не стали, но… Гусиными перьями, да полста тысяч бумажек! И опять — за наставлениями и разрешениями бегали через день:

— Имена указывать княже, али по месту впишутся?

— Дорогу к месту словами писать али рисунком?

— Для согласия письменного графу оставлять, али насильно, без спросу ехать станут?

В конце января Зверев понял, что шансы улучить свободный месяц тают, как снежок на затопленной печи, и послал в имение Пахома с письмом, умоляя отца отослать мать, крепостных баб, стариков из дворни и смердов в княжество, подальше от опасности. Сам опять вернулся к бумажкам.

Его за язык никто не тянул: он сам просил государя выселить на время опасности Старую Руссу. Целиком, чтобы польские грабители здесь не то что человека — хвоста мышиного не нашли. Теперь он знал, в какое безумие ввязался…

Старая Русса. Много веков назад — просто Руса. Первый город здешних земель, основанный невесть когда легендарным князем Русом. Первая русская столица. Город, в котором родился и вырос Рюрик, призванный потом за Ильмень-море княжить в Новгороде. Город, давший свое имя не только окрестным жителям, но и всему русскому народу. Город, размерами и населением превышающий саму Москву и платящий в казну в полтора раза больше налогов, чем даже столица.[31] Самый большой город страны, семьдесят тысяч дворов, почти полтораста тысяч только взрослого населения — как уводить? Куда? Да еще со всем добром, с вещами! Где расположить такую огромную толпу на два опасных месяца, чем кормить? И опять же — не полон это, который просто в кучу можно согнать и кидать ему, что придется. Надобно так устроить, чтобы дети малые не заболели, не потерялись, чтобы сыты были все, не замерзли, не озлобились…

После этого пришлось идти на поклон царю.

Иоанн выслушал князя с улыбкой:

— А ты, Андрей Васильевич, верно, помыслил, я тебя в наказание от сечь и походов отстранил? Нет, княже. То поручение тебе избрал, с коим никто иной не справится. Верю тебе. Дабы спасти от погибели души бесчисленные, надобно их из мест опасных увести. Знаю, непросто. Но сделай это, князь. На сие восемь тысяч рублей безотчетных тебе дарую. Трать, как надобно, по разумению своему, но крест избранный тяни. А усадьбу твою отчую и город князь Хилков спасет. Он воевода умелый, справится.

Баторий двинул польскую армию на Русь только в начале сентября. Выйдя к Улле, войска остановились, словно раздумывая, в какую сторону кинуться. Самым удобным путем отсюда был бросок на Смоленск. Но Псков тоже находился в пределах разумной досягаемости. Андрей наблюдал за всем этим через зеркало Велеса, издалека. И смог легко оценить правоту многих участников боярской Думы: несмотря на прошлогодние потери, в этот раз Баторий собрал даже больше сил, чем тогда. На глаз, тысяч шестьдесят, а может и более. Немецкие наемники и османская конница явно ценили золото намного выше собственных жизней.

Подождав отставшие отряды, османский наместник быстро и решительно двинулся строго на восток и за четыре недели вышел к Великим Лукам. Однако сюда добралась только половина войска. Часть его набросилась на крепость Усвят в Псковской земле и крепость Велиж — в Смоленской. Воеводы Шуйский с Бутурлиным оба наверняка решили, что наступление ведется именно в их сторону.

Князь же Василий Хилков в это самое время застрял возле Торопца со своим полком в восемь тысяч человек, и к Великим Лукам уже явно не поспевал.

Князь Сакульский тоже ничего не мог сделать. На руках у него не было ничего, кроме царского указа и своей уверенности. Вот с ними и с Пахомом он и мотался по деревням, пытаясь убедить смердов собрать пожитки и уехать в дальние края на нетронутые пашни. В отдельных поместьях крестьяне радостно складывали пожитки и, получив подорожную грамотку, укатывались по трактам на восток. В иных — хмурились, отнекивались и смотрели на сторону, явно полагая в уме отсидеться в непролазных чащах. От хорошего хозяина съезжать разумный пахарь не пожелает — от добра добра не ищут. Гнать же силой Андрей не имел ни права, ни возможности.

Дело сдвинулось с мертвой точки только тогда, когда он догадался царевым именем брать себе под руку старост деревень разных и уже через них передавать царский приказ и свое предупреждение. Их же он рассылал по дальним весям, куда сам доехать не смог бы при всем желании. В августе длинные обозы беженцев потянулись на юг и восток, в обезлюдевшие от недавнего мора земли.

Андрей отлично понимал, что послушалось его от силы треть жителей: кто не хотел привычные земли и хозяйство покидать, кому помещик нравился, кто надеялся, что беду мимо пронесет. Но оставшиеся хотя бы знали об опасности и были готовы прятаться. Князь не пытался бороться с неизбежным и никого не гнал насильно. Даже если спасти от бандитов получится хотя бы треть крестьян — он все равно мог считать, что старался не зря.[32]

Если бы все остальное складывалось так же успешно…

Обложившие Великие Луки наемники Батория открыли ожесточенную стрельбу калеными ядрами по старым деревянным стенам города. Особого толку это не принесло, и уже на третий день османский пес применил кровавую, но эффективную тактику послал венгров поджигать стены маслом и факелами. Жестоко расстреливаемые из башен, султанские рабы завалили ров и, подбегая вплотную, плескали масло и смолу, тыкали в смесь факелами. Иные — подбрасывали бочонки с порохом, от взрыва которых тут и там разбрасывалась сырая земля, которой защитники обложили бревенчатые венцы для спасения от огня и которую постоянно поливали. К расчищенным от дерна и глины местам тут же кидались безумные гайдуки, погибая многими десятками, и все равно запаливая свои горючие смеси.

Осажденные пытались осадить их напор, временами выпуская из ворот кованую конницу, налетавшую на спешенных османцев, рубившую их и тут же улетавшую назад — но венгры, казалось, сами искали смерти и не боялись ничего. Дважды боярские дети стремительными атаками прорывались в сам лагерь поляков, отступая лишь при приближении суровых немецких латников, и при второй попытке — Зверев увидел это собственными глазами — смели даже королевский шатер, перебив всех, кто в нем находился и вернувшись в крепость со знаменем польских королей. Однако надежда на то, что Баторий в вылазке убит, не оправдалась: осада города продолжалась с тем же безжалостным напором, что и прежде.

Многократно поджигаемые стены, пусть и сырые, все же начали загораться сразу во многих местах. Русские храбрецы кидались в самое пламя, заливая его, закрывая мокрыми воловьими шкурами. Немецкие аркебузиры стреляли в огонь, пытаясь им помешать, стрельцы и пушкари ожесточенно били в ответ, отгоняя немецких стрелков. Тела убитых уже никто не убирал ни в крепости, ни вокруг нее, на свистящие в воздухе смертоносные пули и картечь люди не обращали внимания.

К вечеру русские воины справились хотя бы с огнем — открытое пламя со стен сбили, и только густой дым, ползущий из валов, доказывал, что победа не полная: старые трухлявые бревна продолжали тлеть и под землей. Да и сами стены выглядели угрожающе: почти целые поверху, они сильно обуглились снизу — там, где их постоянно поджигали самыми разными способами.

С рассветом все повторилось сначала: венгры с факелами и бадьями ринулись к стенам, частым огнем ответили защитники, потянулись из лагеря аркебузиры, чтобы поддержать свинцом неизбежные будущие пожары.

Обуглившаяся и прожаренная накануне древесина занялась быстро и жарко, сил горожан уже не хватало, чтобы залить все. Пламя начало неуклонно наступать, и к середине дня огнем захлестнуло уже большую часть города. И тут Андрей увидел, как северная угловая башня вдруг покачнулась и медленно завалилась с вала наружу, еще в полете рассыпаясь на множество полыхающих бревен. Ближние османцы тут же толпою ринулись в пролом, проскакивая прямо через довольно высокие огненные языки — между тем защитники, не ожидавшие такого поворота, сил за стеной в этом месте почти не имели. Прежде чем воеводы успели бросить навстречу ратников, османы заполонили собой сразу несколько улиц и уже поторопились влезть в дома и дворы. Вслед за ними к пролому заторопились одетые в кирасы немцы, побежали наперегонки шляхтичи со своей дворней.

Андрей, сжавший от бессилия кулаки, понял, что случилась катастрофа: малому гарнизону уже не выбить многократно превосходящего врага обратно из Великих Лук. Но горожане думали иначе. На улочках тут и там появлялись облака порохового дыма, сверкали сабли, бердыши и топоры, бегали люди. Однако признаки битвы медленно, но неизбежно смещались к береговой стене. Захватчики теснили русских, и тех явственно оставалось все меньше.

Зверев только скрипел зубами, наблюдая за этим кошмаром. Как там отец? Защищает свое подворье или уехал в княжество вместе с супругой? Он ведь болен и слаб после татарского плена! Андрею страшно было даже задавать зеркалу этот вопрос.

Через несколько часов схватки затихли на всех улочках, и только перед воеводским домом горстка смельчаков все еще продолжала отбиваться от наемников. Героев загнали в избу, следом через двери, через окна, полезли османцы и шляхтичи, торопясь урвать свою долю добычи из самого богатого дома. Казалось, все уже закончилось — и тут вдруг воеводский дом превратился в одно огромное белое облако, из которого, кувыркаясь, разлетелись куски бревен, пушечные стволы и даже не десятки, а сотни человеческих тел.[33]

Дальше стал твориться кошмар, который и вовсе не укладывался у Зверева в голове: поляки и османцы, выискивая в развалинах города женщин и детей, излишне понадеявшихся на прочность древних стен, принялись стаскивать их в лагерь, к шатру, отмеченному высоким католическим крестом. Здесь несчастным жертвам перерезали горло, выпуская кровь на землю перед алтарем, после чего оттаскивали, укладывая одно тело рядом с другим. Когда мертвые дети со своими сестрами и матерьми были выложены в два слоя, на них собрались участники похода с обнаженными головами. К месту жертвоприношения вышел священник в золотом облачении и, как понял ученик чародея, начал служить торжественную мессу.

Богослужение длилось около получаса. В конце его к кресту выволокли связанного и окровавленного седобородого боярина, прижали спиной к распятью. Участники мессы, обнажив клинки, подходили один за другим и полосовали его лезвиями, пока русский воевода не превратился в безликую окровавленную фигуру. Издевательство не прекратилось даже тогда, когда он ослабел и рухнул: поляки подходили и полосовали теперь его спину, превратив в конце концов в большой кусок мяса.

Тут наследник древнего волхва уже не выдержал и погасил свечи. Он еще не знал, что невольно присутствовал при последних минутах жизни плененного великолукского воеводы Ивана Воейкова.

Баторий простоял возле погибших Великих Лук две недели. Даже мертвый, город продолжал свою войну: не найдя среди руин никакой добычи, польское войско взбунтовалось и отказалось повиноваться. Османскому наместнику пришлось срочно доставлять казну и выплачивать наемникам премиальные. Только после этого войска двинулись дальше на восток и двадцать первого сентября вышли к Торопке.

Русская конница встретила поляков за рекой — но когда тяжелая панцирная лава ринулась в атаку, не выдержала и кинулась наутек, торопливо втягиваясь на мост. Шляхтичи влетели на него буквально на плечах русских, перемахнули реку и… Из-под моста вылетело облачко, и вместе с «крылатыми сотнями» он ухнулся вниз, в воду. Встречная атака закованных в латы бояр стоптала отряд, оказавшийся на восточном берегу, из травы по тонущим в воде разбойникам ударили замаскированные в траве пушки, снося головы тем, кто не желал уходить на дно сам. Заработали стрельцы, разя пищальной картечью тех, кто слишком близко подошел к Торопке на том берегу, и тех, кто пытался выбраться из ила и жижи. Река порозовела, унося обратно к Западной Двине кровь незваных гостей.

Конница шарахнулась обратно на тракт, загарцевала на безопасном удалении. Примерно через час к переправе вышли немецкие латники, соединились в строй и мерно зашагали вперед. Загрохотали слитные залпы аркебуз. Русские отвечали так же часто и жестоко, стрелки падали один за другим по обеим сторонам стремительной речушки. Однако немцев было больше, и воевода Василий Хилков, потеряв почти три сотни человек, предпочел отступить и уйти в Торопец. Утешением ему было лишь то, что хитростью он смог истребить впятеро больше врага, нежели потерял сам.

Под Торопцем через день остановилась и польская армия, приступая к новой осаде. Однако сил для штурма у османского пса не осталось — они распылились в осадах многих крепостей, в разбое и грабежах беззащитных земель, а пятая часть войска и вовсе оказалась уже истреблена. Изрядно прореженные у Великих Лук и в прежних стычках, османские наемники, к тому же еще ни разу за весь поход не видевшие добычи, больше не желали ложиться костьми при поджогах стен, и осада неожиданно для Батория затянулась.

Увы, не везде положение складывалось столь же удачно. Двадцать девятого сентября сгорел Невель, двенадцатого октября пало Озерище, двадцать третьего октября поляки ворвались в Заволочье.

В те же дни девятитысячный отряд оршанского старосты Филона Кмиты, получившего от Стефана Батория назначение в воеводы Смоленска, подошел к городу, разбив лагерь в семи верстах от него, у деревни Настасьино. Когда поляки поставили палатки, расстелили постели и запалили костры, готовясь варить ужин, из недалекого соснового бора вдруг появилась кованая конница и, опустив рогатины, начала молча разгоняться для атаки. Не все из отдыхающих ляхов даже заметили летящую на них смертную угрозу — а тревожные выкрики лишь подняли панику.

Всадники стремительно ворвались в лагерь, пригвоздив к земле копьями тех, кто пытался сопротивляться или просто первым попался под руку, выхватили сабли и принялись рубить направо и налево визжащих и мечущихся врагов. Наступление остановил только обоз: уцелевшие шляхтичи забились за телеги и выставили копья, не подпуская к себе всадников. К тому времени, когда в лагерь подтянулись стрельцы — на землю уже опустилась ночь.

Поутру воевода Иван Бутурлин, уставший гонять от Смоленска татар и наконец-то дождавшийся настоящего врага, увидел, что под покровом ночи поляки сбежали. И драпали так яро, что кованая рать нагнала их только через тридцать верст, опять ближе к вечеру, стоптав большую часть беглецов. Остатки воинства оршанского старосты спасла темнота — но эта часть армии османского пса прекратила свое существование, оставив русским витязям на память все знамена, десять так ни разу и не выстреливших пушек, полста затинных пищалей, весь обоз и четыре сотни пленных. Наступление на южном польском фланге безнадежно сорвалось…

Однако война еще не закончилась. Просидев под стенами Торопца до декабря, поляки снялись с лагеря, но повернули не обратно восвояси, а на север — и совершенно неожиданно для горожан оказались возле Холма. Захватчики ворвались в открытые ворота еще до того, как стража поняла, что мирно и неспешно подъехавшие сотни отнюдь не русские, а чужие.

Для Андрея Зверева эта беда стала сигналом, что настала пора уводить людей из Старой Руссы. Под громкий колокольный звон горожане собирали пожитки, грузились на телеги и выезжали на широкий тракт, ведущий в сторону Вышнего Волочка. Правда, гнать русских в такую даль князь, разумеется, не собирался. Еще с лета по его указу на почтовую станцию Крестецкий ям[34] стали свозить зерно и сено: зерно и крупы сгружали в специально построенные амбары, сено же просто складывали в скирды. Работа шла неспешная, зато долго. В ноябре же, когда перед зимовкой кочевники гонят на продажу лишние стада и отары, рискующие пасть от бескормицы — князь не так уж и дорого скупил четыре тысячи голов самого разного скота, от засекающихся лошадей и до плешивых баранов. Все это богатство своим ходом добрело по наезженному тракту сюда же и осталось нагуливать жир, оберегаемое за особую доплату возчиками с яма.

Никакого жилья в этом месте на новгородском тракте не имелось — зато леса по сторонам было вдосталь. А значит — несчитано дров для стряпни, еды и обогрева и сколько угодно строительных бревен. Андрей не раз уже был свидетелем того, как русский мужик с помощью топора и веревки всего за день ставил сруб для избы. Так что точно знал: русские люди не пропадут, срубят для себя укрытие от ветра, холода и снега. Может, и не самое удобное — ну да ведь всего месяц, самое большее два пересидеть и нужно.

Жители Руссы покидали свои дома с горечью и недовольством, всячески оттягивая этот час, и в итоге уходили почти целую неделю. Где-то на пятый день прекратился перезвон: колокола прихожане тоже сняли и забрали с собой. Князь Сакульский, как и положено, покидал город последним — и еще почти полный день ездил по пустым и тихим, вымощенным деревянными плашками улицам обреченной древней столицы.

А потом выехал вслед за остальными.

Как он и ожидал, возле Крестецкого яма беженцы осели основательно: плотники всего за два дня срубили длинные бараки с земляным полом и толстой кровлей, застеленной лапником. В каждый вмещалось до полусотни семей: в тесноте, да не в обиде. Для тепла внутри жгли костры — дым поднимался наверх и сочился прямо сквозь еловые ветки. Чтобы не спать на холодной глине — внутрь затащили телеги, скинув с них колеса и перевернув. Тюфяки, матрасы и одеяла у всех были с собой. Следуя княжеским указаниям, горожане занялись забоем скота. Раньше для этого у Андрея просто не хватало рук.

В общем, работы пока достало всем, но нежданных трудностей не всплыло. Оставалось только ждать, пока закончится набег.

Сам князь Андрей Сакульский поселился на яме: для думного дьяка нашлась просторная палата из двух светелок. Да еще и с кирпичной печью посередине. Тоже удобное место, чтобы скоротать недели томительных ожиданий. О делах своих Зверев отписался с самого начала в оба приказа, Поместный и Разрядный, и государю. Теперь можно было только валяться на жестком тюфяке из лугового сена да плевать в потолок.

На новом месте, в сытости, тепле и относительном удобстве беженцы обосновались настолько крепко, что в день Васильевой каледы[35] даже устроили гуляния с зазыванием ветра. В полном соответствии с языческими традициями, православный люд плясал и прыгал через костры, а также гонялся за дымами, определяя направление ветра. Если в ночь ветер дует с юга — год будет жаркий и благополучный, с запада — к изобилию молока и рыбы, с востока — будет много фруктов. В общей суматохе никто не обратил внимания на неброско одетого, крючконосого худощавого путника, вошедшего в ворота яма. Между тем он сытно перекусил за двугривенный в трапезной, прислушиваясь к разговорам холопов и ямщиков, после чего поднялся на второй этаж и постучал в двери княжеской палаты.

— Кто там? Проходи! — отозвался Андрей. Дверь скрипнула, гость вошел в светелку. Князь взглянул в его лицо… И сверкающий клинок сабли стремительно разрезал воздух, впившись в горло барона Ральфа Тюрго с такой силой, что по белой коже даже скатились несколько капель крови:

— Ты клялся в дружбе твоей страны и твоего короля, негодяй! А теперь они разоряют земли Колываня и Ивангорода, стреляют по нашим крепостям, захватили Корелу и вырезали всех ее жителей! Как ты посмел ступить на русскую землю?! Как посмел прийти ко мне?!!

— Король шведский не обманул тебя в данной клятве, — прохрипел барон. — Твое княжество не тронуто, войска не вступали в его пределы. Твоя дочь в целости и полной безопасности. Никого из наших воинов в твоей усадьбе нет.

— Моя дочь? — удивился Андрей, ослабив нажим на клинок.

— Твоя дочь, Арина, — кивнул гость и уточнил: — Младшая дочь.

— Она в Гышпании! — Зверев привычно произнес название страны на современный манер.

— Она вернулась еще летом, Андрей Васильевич. Приплыла на ушкуе… — Барон Тюрго немного помедлил и уточнил: — У нее был жених, к коему относилась она с великой приязнью. Вскорости после твоего отъезда его закололи на дуэли. После сего она предпочла вернуться. Неужели ты не знал? Хотя, конечно, найти тебя ныне непросто. Если она и посылала вестника с письмом, он, верно, дожидается тебя в Москве.

— Вот проклятье! — Зверев приопустил клинок. — А Полина? Как она, где?

— От князя Друцкого мне ведомо, что из Гышпании она отплыла. Но лазутчики, что побывали в твоем уделе, сказывали, что в княжестве ее нет.

— Ты посылал лазутчиков в мой дом?

— Не беспокойся, княже, это были обычные мелкие торговцы. Как их называют у вас на Руси — коробейники. Или фени. Я всего лишь желал узнать поболее о делах твоих, печалях и радостях, прежде чем встретиться с тобой.

— И зачем ты искал встречи со мною? — все еще не убирал саблю Андрей.

— Мое желание остается прежним и неизменным. Я ищу мира и дружбы между нашими державами.

— Ты говоришь о дружбе после того, как вы захватили Корелу, осадили Орешек, напали на Копорье и Ивангород?! — возмутился Зверев.

— Я понимаю, Андрей Васильевич, ты жаждешь мести, ты жаждешь крови. Я понимаю, русские вернут назад все, что потеряли, и даже захотят большего. Но подумай, сколько при этом будет увечных и погибших не только у нашей короны, но и в твоей державе! К чему лишняя кровь? Я хочу задать твоему государю очень простой вопрос: готов ли он заключить мир по прежнему, Ореховскому уложению, если Швеция вернет все земли и города, захваченные у его величества Иоанна Васильевича, мирно, без сражений и кровопролития?

Князь Сакульский, задумавшись, вовсе опустил саблю к полу.

— Теперь я могу сесть? — ласково поинтересовался барон, ощутив перемену в настроении собеседника.

— Столько убитых, столько увечных… Горе, кровь, разорение, муки. И теперь вы хотите мира? Тогда зачем все?

— Увы, княже, я не король, — развел руками гость. — Я всего лишь советчик. Я упреждал рьяного короля Юхана, что, если он начнет войну с русскими, она закончится в Стокгольме. Но безумие и глупые наперсники совсем лишили его способности слушать. Османский наместник казался могучим и непобедимым. Ведь в руках его собралось все богатство польской казны, несчитаное золото и конница султана Мурада, благословение Римской кафедры, вклады иных властителей, питающих к Руси лютую ненависть. Стефан Баторий выглядел крепким тараном, способным проломить любое сопротивление. И все советчики предлагали королю Юхану успеть к дележу добычи, оторвать от русских земель хотя бы малый кусок, пока царь Иоанн занят войной с бесчисленной польской ордой. Все были уверены в скором разгроме русских. В разгроме полном и катастрофическом. Меня не слушал никто, Андрей Васильевич. Увы. Друзья вспомнили обо мне только сейчас, когда понадобилось исправлять все те глупости, которые шведская корона успела натворить. И вот я опять пришел к тебе, княже. К моему старому другу, имеющему не только доступ к русскому государю и немалое на него влияние. И я кланяюсь тебе, прошу у тебя прощения за ошибки моего короля и спрашиваю: если король Юхан Третий вернет назад все шведские завоевания, готов ли Иоанн Васильевич простить нанесенные обиды и заключить мирный договор по древнему уговору, коему вскорости исполнится, почитай, уже три столетия?

— Ты очень умен, друг мой… — Князь Сакульский наконец-то убрал свою саблю в ножны. — Однако же… Нет, барон, я ничуть не сомневаюсь в победе русского оружия над османскими наемниками. Однако же сегодня я сижу в глухих лесах, спасая полтораста тысяч беженцев от польского набега. Твое предложение, прости, сегодня кажется мне несколько… неожиданным.

— Договариваться о достойных условиях мира нужно тогда, когда ты кажешься сильным, Андрей Васильевич, а не тогда, когда твою страну громят везде и всюду каждый божий день. Мне очень не хочется увидеть, как русские пушки сносят мой любимый Нючёпинг, — честно ответил гость. — Я полагаю сегодня, в трудные дни, твой государь охотнее согласится на мир и дружбу без кровопролития, нежели через год или два.

— Ты мне не ответил, дорогой барон, — покачал головой Андрей. — Если ты хочешь, чтобы я обмолвился о твоем предложении перед Иоанном, говори все. Я тут как заяц бегаю от поляков, но ты уважительно говоришь о взаимовыгодном мире. Почему? Чего я не знаю?

— Ты прав, Андрей Васильевич, — кивнул барон Тюрго. — Изнанка войны выглядит отнюдь не такой, какой кажется снаружи. Османский наемник сегодня уже разгромлен. Польская казна совершенно пуста. Баторий уже занял денег у прусского герцога, у саксонского и бранденбургского курфюрстов. Он взял огромные кредиты у каждого из ганзейских городов. Он продал все, что только есть ценного в стране. Баторий заложил даже драгоценности короны, получив за них пятьдесят тысяч экю от герцога Анспахского![36] Польша разорена. Она разорена полностью и вряд ли сможет оправиться в ближайшие десятилетия. Польше придется отдавать долги за эту войну еще лет сто, если не больше, а битвы все еще не закончены. Казна османского султана тоже не бездонна. У него назревает война с персидским шахом, а она куда более важна для Великой Порты, нежели трудности северного вассала. Полагаю, грядущее лето станет последним, когда Баторий сможет собрать хоть какую-то армию. И даже если он опять одержит какие-то победы, через год воевать под его знаменами станет некому. Польша разорена, ей нечего заложить для получения новых кредитов. Не будет золота, не будет армии.

— Присаживайтесь, барон, — широким жестом позволил князь. — Ваши известия достойны того, чтобы забыть прежние обиды. Значит, через год Швеция рискует остаться с нами один на один?

— Зачем нам лишняя кровь, княже? Давай сделаем так, чтобы к этому дню между нашими державами был заключен если не прочный мир, то хотя бы перемирие. И… разве мы не перешли на «ты»?

— Да, перешли, — согласился Андрей Зверев. — Не желаешь вина, дружище? Хороший местный сидр. Мне нравится. Так, значит, у Батория кончилось золото?

— Он собрал около миллиона экю, Андрей Васильевич. В его положении самым разумным было бы бежать с этим золотом обратно в империю, оставив все долги Польше… Но он зело странен в поступках своих и вместо бегства вновь тратит сие золото на новых наемников.

— Странен? — заинтересовался Зверев, выставляя ближе к гостю серебряный кубок и наполняя его шипучим яблочным вином. — Чем же он тебя удивляет?

— Он не боится смерти, Андрей Васильевич. Скажу больше: это смерть боится его. Он ненавистен своему народу, и слуги Батория раскрыли больше десятка покушений на него, причем удачных. Его травили ядом, его кололи кинжалами… И неизменно он выходил из сих напастей живым и здоровым. Он отважно ходит в атаки во главе своего воинства, он первым бежит к крепостям, чтобы облить их маслом или запалить факелом. Многие воины клялись, что самолично видели, как поражали его пули и стрелы, однако же в свой шатер он неизменно возвращался в целости, без ран и царапин. При такой отваге, казалось бы, он должен с презрением отвергать любые приказы или угрозы, исходящие от людей других, менее знатных. Однако же с рабской покорностью он внимает повелениям султана Мурада, не перечит слугам его. Баторий не знает ни единого языка из тех, на коих общаются люди польские, и разговаривает лишь через толмачей османских, к нему приставленных, никогда и ни в чем их слов не поправляя и не оспаривая. И при всем при том, при могучем здоровье своем, любые ратные раны или яды выдерживающем, каждый месяц он сильно меняется, спадает лицом, отказывается от еды, вина и прочих радостей и являет прежнюю бодрость лишь после лечения. Пользует же его особо избранный османский лекарь, приезжающий издалека к нему во дворец или в походный шатер.

— И вправду странно, — согласился Андрей, которого сильно заинтересовало столь подозрительное поведение и привычки османского пса.

— Освежающий напиток, — отхлебнул золотистого пенистого вина барон Тюрго. — Думаю, в жару за такой можно отдать половину королевства.

— К сожалению, в жару за дверью нет сугроба, чтобы его хорошенько охладить, — ответил Зверев, и оба рассмеялись.

— Теперь, Андрей Васильевич, ответь мне взаимностью и скажи честно: по какой причине царевич Иван внес вклад в семь тысяч рублей в Кирилло-Белозерскую обитель? Так ли это, княже?

Зверев примолк… Он не раз предлагал Иоанну свою помощь в снятии наведенной еще четверть века назад порчи, которая едва не свела в могилу и самого царя, и всю его семью. Увы, в упрямстве своем христианском правитель всея Руси наотрез отказывался от языческой мудрости и искал себе избавления в молебнах и благочестии. В итоге Звереву удалось спасти его самого — да и то пока Иоанн лежал в беспамятстве и не мог отказаться от чародейской помощи. Однако и супруга государя, и ребенок скончались. Проклятие так и осталось на роде Иоанновом: все дети его с того часа рождались болезненными и бездетными. Трижды женатый старший сын Иван ни разу не сумел даже обрюхатить своих супружниц. Младший, Федор, женатый уже год, тоже все не мог похвастаться мужеской силой.

— Прости, княже, но вопрос сей крайне важен для всех грядущих уговоров наших. Государя твоего Иоанна, при всем уважении и даже трепете, внушаемом им прочим властителям, уже который год носят на носилках. Он остается остр умом, но телесная его сила вызывает сомнения в долголетии царя. Прости меня еще раз, Андрей Васильевич, но как человек, пекущийся о будущем наших держав, я должен получить уверенный ответ: станет ли наследник Иоанна следовать отцовской политике и в точности исполнять заключенные им соглашения?

— Сыновья государя нашего, ты прав, мало интересуются делами державными и политикой, — вздохнул князь Сакульский. — Старший сын — по болезненности, младший… Младший — из-за религиозности своей чрезмерной…

На самом деле почти вся страна печалилась из-за слабоумия царевича Федора, уже получившего прозвище «блаженный» — но сказать такое вслух язык у Зверева не повернулся.

— Чем же тогда ты подтвердишь надежность договоренностей наших, Андрей Васильевич?

— Ты же знаешь, барон, при дворе нет никого, кто осуждал бы деяния государя нашего, оспаривал верность приказов его, неизменно подтверждаемых Земскими соборами и боярской думой… — пожал плечами князь Сакульский. — Среди князей и люда простого его мудрости не оспаривает ни единый человек. При русском дворе нет тех, кто предлагал бы иную политику, отличную от Иоанновой. Посему, кто бы ни оказался среди советников нового царя, кого бы ни приблизил новый царь, либо кто бы ни оказался среди его опекунов — они все станут следовать нынешним замыслам и соблюдать прежние уговоры.

— Вот как? — навострил уши опытный в переговорах гость. — Ты обмолвился об «опекунах»?

Зверев мысленно выругался. Мелкая обмолвка выдавала большую тайну из будущего: ведь умственно полноценным людям опекунов не назначают.

А тут еще этот вклад, сильно напоминающий вклад на помин души!

— Царевич Иван Иоаннович сильно болен, — только и смог выдавить Зверев. — Может случиться всякое.

— Если опекуны будут назначены Иоанном при жизни, то он, несомненно, изберет людей самых преданных и чтущих его волю, — сделал свой вывод вслух барон Тюрго. — Эта печальная мысль тем не менее благоприятна для отношений меж державами. Избранные царем соправители царской воли не нарушат.

— Не нарушат, — подтвердил князь Сакульский.

— Что же, сии вести будут полезны шведской короне и важны для наших отношений, — приподнял свой кубок гость. — Так я надеюсь, княже, ты обмолвишься при встрече с Иоанном о готовности шведской стороны заключить мир на прежних, ореховских уговоренностях? Сие решение станет залогом дружеских отношений на многие грядущие века.

Барон Тюрго уже наутро умчался к своему правителю с добрыми вестями, князь же остался с беженцами. Здесь, в глухих лесах, среди тысяч изгнанников, близость победы пока еще совершенно не ощущалась. А через неделю далекий дымный столб над горизонтом указал на то, что поляки все же добрались до Старой Руссы и в бессильной злобе уничтожают то, чего не в силах увезти с собой. Унести же с собой, уже в который раз, им оказалось совершенно нечего.

Означал этот дымный след еще и то, что возвращаться беженцам некуда: их родные дома уничтожены, прежней крыши над головой нет. Поэтому обратно, на пепелище, из лагеря, в котором есть хотя бы еда и не страшны морозы, беженцы отнюдь не спешили. И, как оказалось — очень правильно сделали. Поляки, уйдя из города, пересидели две недели в лесах и неожиданно появились на развалинах Старой Руссы снова — вестимо, надеясь, что горожане уже вернулись. Но застали лишь небольшой стрелецкий отряд, который после краткой стычки бежал. В плен попал князь Василий Туренин. Это была вся добыча, которую захватчикам удалось добыть в древнейшей русской столице.

Князь Сакульский удерживал беженцев от возвращения до марта, сам же проводил вечера и ночи в советах с мудрым Лютобором — в посмертном бытии своем наконец-то утвердившимся в образе тридцатилетнего мужа — и в созерцании зеркала Велеса. Месяц тщательных наблюдений и подсказки волхва помогли Звереву разгадать тайну бессмертия османского наместника и его преданности османам. Султан Мурад поступил очень и очень мудро, посадив в польские короли существо, жизнь которого целиком и полностью находилась только в его руках. Это существо не боялось ни пуль, ни яда, ни меча, а потому могло подавать хороший пример воинству, бросаясь впереди обреченных в самые безумные атаки, не боялось ни заговоров, ни мести.

И одновременно — существо это не могло взбунтоваться против хозяина, ибо нить его существования была очень и очень тонка. Османский султан мог легко и просто оборвать ее в любой миг, стоило ему хоть немного усомниться в преданности раба.

— Значит, суфийский маг знает имя жертвы, из которой взята свежая кровь, — сделал вывод ученик чародея из последней беседы с Лютобором. — За месяц кровь сгнивает и становится ядовитой. Чтобы провести обряд вытягивания из тела упыря старой крови, нужно знать имя девственницы, из которой была взята жизнь. Это имя известно только магу. Он забирает из Батория гнилую кровь и наполняет его свежей, из другой девственницы. Но оставляет ее имя в тайне. Ее имя знает он и только он. Хороший поводок для бессмертного и всемогущего раба. Ну что же… Я не знаю имя жертвы. Но зато я знаю, как выглядит сам суфий.

В начале марта, раздав русским семьям остатки продовольствия, князь велел им возвращаться в родной край и отстраивать Старую Руссу сызнова. Сам же помчался в Москву.

В столичном дворце Сакульских оказалось весьма шумно: почти два десятка семей из поместья Лисьиных сообразили, где лучше всего укрыться от польского набега, и отправились не в княжеское имение, а сюда. Андрей не спорил, и даже не заругал Изольда за потраченную казну. Что уж тут поделаешь — война. Каждый пытается спастись по собственному разумению, и долг сильного — помочь слабому и защитить.

Барон Тюрго оказался прав: письма Арины дожидались его здесь. Причем — сразу три. За них Зверев и схватился в первую очередь.

— Ты чего, княже? — забеспокоился Пахом, убиравший его вещи. — Ты прямо с лица почернел!

— Я проклят! — Андрей скомкал письма и в сердцах швырнул их в топку печи. — Я проклят… Проклятье княжества Сакульского продолжает жить и истреблять всех, кто ступит на мою землю. Почему мы так и не убили того чертова колдуна, Пахом? Почему я не поймал его и не уничтожил? Пока он жив, живо и проклятие. А он, сволочь этакая, бессмертен!

— Первый раз в жизни слышу, княже, чтобы ты помянул нечистого, — отложив перевязь и шубу, подошел ближе дядька. — Что случилось-то, сказывай?

— Ермолай и Пребрана с мужем своим благополучно за океан отбыли, и вестей от них я, верно, в этой жизни больше никогда уже не получу, — откинулся в кресле Андрей. — Жених же Арины был заколот, и она с Полинушкой моей решила возвернуться. В пути у Полины случился приступ желудочных колик, и она, промучившись три дня, преставилась. Не знаю, что это было такое. Может, обычный аппендицит… Отец мой и матушка уезжать в княжество отказались, остались Великие Луки оборонять. О том смерды беглые поведали, что с письмом ко мне, с семьями и пожитками в княжество явились. Вестей от них более не было. Сгинули безвестно. И выходит так, Пахом, что опять случилось все по проклятию древнему: сидит наследница удела княжеского одна, сиротой неприкаянной. Чертов колдун… Почему я его не убил?!

— Какая же она сирота, княже? Ведь ты, отец ее, силен и крепок.

— Надолго ли? Все остальные родичи княжны уже пропали. А война еще не кончена. И прятаться от нее мне не с руки. Недолго, наверное, осталось.

— Помилуй бог, Андрей Васильевич, что такое ты сказываешь?!

— А чего в этом такого, Пахом? Мы что, собирались жить вечно? Оставь меня. Хочу побыть один.

www.e-reading.life

Последняя битва читать онлайн - Александр Прозоров (Страница 22)

Князь Сакульский прекрасно представлял, что и как сейчас делают поляки, ибо и сам не раз оказывался на их месте, пытаясь отловить точно таких же татар, как эти, что сейчас разоряли баториевский обоз его именем. Он знал, что спугнутые извозчики подняли шум, сигнал опасности домчался до конницы, успевшей уйти почти на две версты вперед, и она лихорадочно развернулась и мчится назад так быстро, как может… А может она очень плохо, ибо телеги загораживают узкую дорогу на всю ширину, пробираться мимо них тесно и трудно, ветки по краям свисают куда ниже, чем посередине, мешая выпрямиться в седле — и потому османцы не несутся во весь опор, а медленно протискиваются со скоростью пешехода, буквально распластавшись вдоль конской туши и прижимаясь щекою к лошадиным гривам. Немецкие наемники, и те наверняка добегут быстрее. Им, по крайней мере, места между возками и ближними деревьями хватит. Но пару верст от задней телеги длиннющего обоза и до его середины все равно пулей не пролетишь. И бегать в кирасе да с алебардой удовольствие тоже куда ниже среднего.

— Хватит! — решил думный дьяк, хотя опасности пока еще не замечал. — Они уже близко! Уходим! Вы слышите меня? Урук-бек! Все, уходим!

— У тебя кони пустые, Андрей Васильевич, — подскакал разгоряченный татарский воевода. — Дозволь загрузить?

— Грузите! — не стал дурить воевода. — И отзывай своих, наконец, пора скрываться. Отступаем!

— Кого боишься, Андрей Васильевич? Нет же никого! Тупые ляхи еще полдня не поймут, куда кидаться и кого ловить!

— Повиноваться царскому дьяку отказываешься, татарин?! — злобно зарычал князь, сразу вспомнив, что именно это и есть главная беда лихой татарской и казачьей конницы: полное непонимание дисциплины. — Уходим, я сказал! Кто отстанет, повешу без промедления!

Угроза подействовала: Урук-бек, пусть и недовольно скрипнув зубами, залихватски свистнул. Потом еще и еще раз. Его всадники, тоже недовольно бурча, отвлеклись от обследования телег, которые для простоты разгрузки просто опрокидывались набок, стали подниматься в седла.

— Уходим, уходим! — продолжал торопить Андрей. — Пахом, показывай дорогу! К лесу уходим, на тот край!

— Смотри, княже, дом отчего-то загорелся, — указал на брошенный двор Урук-бек. — Это не мои…

— Это я, — кратко сообщил Андрей. — Да поторопи же ты своих удальцов!

Следуя окрикам князя и командам своего воеводы, татары все-таки начали отходить на дальний край поля, огибая уже вовсю полыхающий крестьянский дом. Впереди, вслед за Пахомом, скакали несколько человек, а следом тянулся целый табун тяжело груженных лошадей, подгоняемых суетливыми всадниками. Замыкал уже не маленькое войско, а натуральный купеческий караван отряд в две сотни воинов, сжимающих луки. Однако стрел не понадобилось — татары успели миновать луг и старую пахоту еще до того, как хоть кто-то из авангарда или арьергарда польской армии успел появиться в поле.

— Топорами у тебя кто-нибудь работать умеет? — поинтересовался Андрей у Урук-бека, когда замыкающие всадники втянулись на узенькую — еле-еле тремя к стремени двигаться можно — тропинку.

— Найдутся и с топорами, — кивнул татарский воевода.

— Пусть в сторону с тропы отвернут и нас дожидаются.

— Аргыз, Аргедже, Нагиз, Теджир! — с ходу перечислил Урук-бек несколько имен, и команда зашелестела вперед из уст к устам. Вскоре думный дьяк увидел всадников, чуть в стороне от тропы дожидающихся своего командира.

— Толстые деревья справа-слева нужно свалить поперек тропы, чтобы проход закрыть, — тихо предложил Андрей. — Слева, вон, низина топкая, а справа ельник. Замучишься продираться, особенно конный.

Урук-бек повторил приказ уже громко, вызванные им татары спешились, потянули топоры из поясных чехлов. Вскоре застучали топоры, а когда князь с беком отъехали на несколько сотен шагов, позади послышался громкий треск падающих стволов. Через час лесорубы нагнали воеводу и тут же получили приказ повалить деревья еще в одном месте.

Степняки не перечили — понимали, зачем это нужно. Завал из бревен на пути преследователей ведь мало просто порубить, его надо еще и растащить. А это время, причем немалое. Чем больше задержек у преследователей, тем дальше смогут уйти татары.

Увы, болотистый ельник, перемешанный с березняками и осинником, вскоре уступил место сухому полупрозрачному сосновому бору. Одно было утешение, что развернуться в нем можно было широко и идти куда быстрее… Пока аккурат поперек пути не обнаружилась шустрая речушка с полувытащенной на берег гнилой лодкой. Видать, сюда здешний крестьянин и ходил через два дня на третий, протоптав и расчистив удобную тропу. Когда рыбачить, когда по воде в ближний город сплавиться. А может, и на телеге сюда катался, если и вправду товар возил.

Это был тупик.

— Привал, — спешился Андрей с невозмутимым видом. — Выстави дозоры сзади на тропе, и пусть люди оружие под рукой держат.

— А если поляки догонят? — обернулся назад Урук-бек.

— Тогда через лес вверх по течению пойдем. — Князь Сакульский всячески пытался внушить татарам, что ничуть не смущен и знает, что делает.

— Почему не вниз?

— Внизу озеро. Там крепость Суша стоит, к ней османский пес и отправился. А вверху река мелеет и дорога в паре дней пути.

— Может, сразу туда и повернем?

— Зачем продираться через лес, если можно пройти по дороге? — пожал плечами Андрей. — Поляки не знают здешних мест и уверены, что мы уходим проезжими путями. Ночью по лесу погони не устроишь, равно как и сечу не затеешь. А скоро уже смеркается. Шли они сюда крепость порубежную разорять, отвлекаться им недосуг. Уходить обратно к тракту, разбивать лагерь, утром снова топать сюда, не зная, здесь мы или уже на полпути к Смоленску… Уверен, упершись во вторую засеку, они плюнули и повернули назад. Сколько таких препятствий впереди, они ведь тоже не знают. Коли ошибаюсь, тогда да — снова в седла поднимемся и через лес пойдем. Но я уверен, что сего не потребуется. Косточки поляки в погоне разомнут, за пару часов остынут, на небо смеркающееся посмотрят, наказы Батория своего вспомнят, да и повернут обратно. И только погонять станут, дабы до заката к Суше поспеть и не голодными спать ложиться.

Князь не верил и половине того, что наговорил. Хотя бы потому, что земли сии царь Иоанн совсем недавно отбил именно у поляков, а потому места здешние они знали куда лучше, чем он с Пахомом. И в погоню вполне могли отрядить небольшую часть сил, все прочие уведя дальше к Суше. Однако татар его уверенное поведение и разумные доводы убедили. Они несколько расслабились, стали отпускать лошадям подпруги, многие даже начали собирать хворост, готовясь к ночлегу.

— А дом-то ты зачем подпалил, Андрей Васильевич? — вспомнил Урук-бек. — Он же и так пустовал.

— Мы с тобой и воинами твоими, дружище, сегодня дело великое сделали. Мы колдунов могучих, что османскому псу служили, в обозе том с извозчиками вместе посекли. Сжег же я их потому, что колдуны иной раз чересчур живучими бывают, да и магия их иной раз крепка слишком. Огонь же любое чародейство уничтожает начисто. И самих колдунов, и амулеты, и всю ту мерзость, которая сими магами и амулетами наводилась. Так что, Урук-бек, рисковали мы не зря.

— Машаллах, Аллах акбар! — Татарский воевода поцеловал кольцо для натягивания тетивы на большом пальце и провел ладонями по лицу и бороде.

— Да, — согласно кивнул Зверев, понимая, что тот прославляет Бога и его силу. — За такое дело Всевышний нас в обиду не даст и сто грехов простить должен.

— Да, Андрей Васильевич, за то мы ему должны быть благодарны. Однако же и правда смеркается, княже, а тревоги дозорные не поднимают. Думаю, ты прав, не погнались ляхи, оставили сию затею. Надобно на отдых располагаться.

Припасов татары с собой не брали опять же по вине князя — но сейчас степняки забыли про такую ерунду, как еда, занимаясь невероятно увлекательным делом: разбирая трофеи, которые удалось собрать в обозе и навьючить кое-как на спины лошадей, своих и выпряженных из повозок.

В суете грабежа никто ведь особо не смотрел, где и что лежит, примеряясь в основном к удобству увязывания и размерам поклажи: мешки удобнее бочонков, тюки удобнее узлов, а сундуки — вне конкуренции, ибо в них обычно и держат самое ценное.

Только теперь, в спокойной обстановке, выяснялось, что где-то была схвачена только половина шатра — пара пологов и верхушка, а остальное так и осталось в обозе, где-то в тюках оказались донельзя вытертые ковры и кошма, которую явно уже давно стелили только под ноги в самых грязных местах. В иных тюках и узлах нашлись, очень кстати, котелки, вертела, треноги и щипцы, многие мешки наполняли крупа и зерно. Что, кстати, спасло жизнь нескольким скакунам: татары предпочли поберечь лошадей для перевозки добычи, а силы подкрепить густой похлебкой из овса пополам с гречкой и мелкой крупкой из сушеного мяса, тоже найденного в каком-то из коробов. Поскольку свинину «неверные» в основном коптили и солили — татары сочли, что сушеное мясо могло быть только говядиной и запреты пророка не нарушало.

Андрей сильно подозревал, что его сотоварищи кое-чего не учли. Например, того, что допустимое для мусульманина мясо может быть только из животного, забитого мусульманином же и с исламской молитвой — но предпочел промолчать. В конце концов, они были в походе, а ратным людям Иисус разрешил даже полное освобождение от постов, как длинных, так и однодневных. Так почему тогда и татарам нельзя немного расслабиться? За смерть магрибских колдунов даже свинину, говоря по совести, простить было можно.[На самом деле Коран вполне даже разрешает мусульманам есть «неправильное» мясо и даже свинину, при условии, что это сделано по принуждению или из чувства голода, когда выбора у верующего нет. Но — «не преступая пределов необходимого».]

Пока каша разваривалась, воины закончили свою ревизию, найдя, помимо вытертых ковров, и хорошие, халаты и штаны из дорогой ткани, серебряные и золотые безделушки вроде чернильниц, подсвечников и курительниц, пуховые подушки, несколько тяжелых цепей со звездами, очень похожими на орденские, богато украшенные пистолеты и шкатулки с письмами и еще много всякой всячины. Теперь все это было перепаковано более удобно: так, чтобы вьючный груз между лошадьми распределялся более равномерно, не натирал нигде, не перевешивал набок.

— Как славно, что князь с нами оказался, — услышал Андрей краем уха далекий разговор.

— Да, ловко он нас на обоз вывел. Добро взяли, никого не оставили. И раненых нет, — через некоторое время донеслось с другой стороны.

После этого Андрей Зверев ничуть не удивился, когда уже знакомый щербатый сотник готовое угощение первому принес именно ему, в отдельном котелке, с поклоном и уважением. Хотя как «неверному» могли дать и в последнюю очередь.

Ложка у князя, как у всякого русского человека, была, разумеется, своя: висела на поясе в кожаном чехле. У татар у каждого своей была пиала. Тоже удобно и гигиенично. Нет опасности заразу какую подхватить от общественной посуды. Варится еда, конечно, общей — но ест каждый только свою, чужими руками не лапанную.

После ужина степняки наконец-то расседлали скакунов. Потники расстелили на земле, седла сунули под голову. У конницы постель всегда с собой — тут по поводу ночлега беспокойства никогда нет.

На рассвете Урук-бек послал в разведку небольшой дозор. Когда отряд уже заканчивал завтракать, они вернулись с приятным известием: поляки ушли, их нет даже на лугу у сгоревшего дома. Вчера они за налетчиками гнались и даже прорубились через первый завал, но второй трогать не стали и повернули назад. По взгляду татарского воеводы князь Сакульский понял, что теперь его авторитет поднялся и вовсе на недосягаемую высоту.

— Коли так, можно выбираться, — с достоинством, словно иного сообщения и не ждал, объявил Андрей. — Послать вперед налегке полусотню, чтобы до подхода остальных завал раскатила, и двигать не торопясь в старый лагерь…

До деревеньки, что недалеко от сгоревшего Сокола, отряд дошел аккурат к вечеру, благо дорога была знакомая. Довольные татары снова разобрали тюки, занявшись дележом. Зверев ушел к себе, в выделенный дом. Он свои семь телег спалил и потому претендовать ни на что не собирался. Однако ввечеру татарский сотник вызвал его на крыльцо. Воины Урук-бека заполонили все свободное место вокруг колодца, стоя с обнаженными саблями. Андрею даже стало не по себе.

— Дозволь уважение тебе выказать от честного люда, князь Андрей Васильевич, — громко объявил щербатый воин. — За славный поход наш, в коем славу мы поимели, добычу богатую и обильную, коней числом немалым, и при том ни капли крови своей никто за это не пролил!

— Слава князю Андрею Васильевичу! Слава, слава, слава! — трижды выкрикнули татары, вскидывая вверх клинки.

— И мне за честь служить с вами, храбрые воины, — насколько смог низко, в пояс, поклонился в ответ Зверев.

— Вот, прими, княже, с нашим уважением долю свою от добычи. — Сотник подобрал с земли приготовленный тюк и переложил его к ногам думного дьяка.

— Благодарствую за то, храбрые воины, — еще раз поклонился Андрей.

Татары еще раз прокричали ему славу и, удовлетворенные, стали расходиться. Пахом тут же перенес тюк в избу, развернул. Здесь было два хороших ковра, шкатулка с письмами, чернильница, песочница, подставка для перьев и набор из двух пистолетов, украшенных чеканкой и самоцветами. По виду — дуэльных, однако Андрей еще ни разу не слышал, чтобы в этом мире кто-то стрелялся на пистолетах. Еще не доросли…

Разумеется, превыше всего князя заинтересовали письма. Увы, раскрыть великие тайны польской стратегии ему не удалось — это оказались любовные писульки какого-то шляхтича по имени Станислав Валишевский. И потому одно за другим все эти надушенные письма в розовых конвертиках полетели в топку печи.

Через несколько дней Урук-беку от разных сотен, разбросанных по окрестным землям, стали приходить одинаковые известия: поляки уходят. Сворачивают свои лагеря, укладывают обозы и укатываются все в одном и том же направлении — на запад. Через Двину, мимо Полоцка и дальше, в старые польские земли. Стефан Баторий, лишившись своих могучих и опытных колдунов, предпочел свернуть поход и закончить войну.

Во всяком случае — на этот год.

Проклятие рода Сакульских

До Москвы думный дьяк Сакульский добрался только к началу декабря. По иронии судьбы — в день святого Прокла,[3 декабря.] который православные посвящали проклинанию всякой нечисти. О приезде особо не хвастался — запершись во дворце, отогревался в бане, наслаждался мягкостью перин, вкусными сытными обедами и хорошими винами. Царские соглядатаи на этот раз появление князя проворонили — во всяком случае, покой его никто не тревожил. И даже явившийся через неделю писарь самого Андрея не искал, он лишь передал из Разрядного приказа требование отчитаться о потраченных казенных деньгах. Просил дворню известить о сем беспокойстве их господина.

Обычная бумагомарательная рутина.

Князь Сакульский отчет составил, приложив расписки купцов, выделивших ладьи для перевозки пушек, кляузы воевод, у которых стволы получал, амбалов, их грузивших, и возчиков, доставлявших оные к крепостям. Отчеты за волоки, за припасы, за картечь. В общем — разборка вороха бумаг и подведение баланса заняло два полных дня. На третий Пахом ушел с объемистой шкатулкой, дабы передать отчет под роспись — и вернулся с другой грамотой, теперь вызывавшей Андрея к государю. Видимо, она, как рысь в засаде, дожидалась в Разрядном приказе вестей от князя Сакульского, чтобы тут же хищно пасть ему на голову. Пришлось собираться.

Должность думного дьяка и государева грамота давали немало преимуществ. Теперь уже Звереву не приходилось подлавливать правителя всея Руси на молебнах и возле дверей церкви, не нужно было договариваться с рындами или сотниками из караула. Просто пришел, себя назвал, свитком с печатью взмахнул — и рынды потрусили спрашивать волю государеву, хотя Иоанн еще с утра повелел никого к нему не допускать. И как всегда, для нелюбимого слуги государь сделал исключение.

Государь лежал в постели, укрытый по шею одеялом, несмотря на жар в хорошо натопленной светелке. Рядом суетился какой-то тощий гололицый немец шкодливого вида в чудном платье и волнистом парике. Увидев гостя, он поклонился и без напоминаний скрылся в соседней комнатке.

— Что это за кикимор? — скривившись, поинтересовался Андрей.

— Медик немецкий. Сказывали, лечит преизрядно, многие хвалили. Мази разные привез супротив боли в суставах. И вроде как помогают. Ныне хотим уяснить, какая из всех самая лучшая.

— Гнал бы ты его, государь, — посоветовал Зверев. — Знаю я этих алхимиков, отравы они всякие в свои зелья мешают. Одно лечат, другое калечат. Не будет от их лечения проку.

— Медик сей самому папе ихнему лекарства готовит, Господа нашего Иисуса чтит, к исповеди и причастию ходит. Наши же знахарки невесть откель снадобья берут и по чьему попущению. Бесовство все это, касаться обрядов языческих не хочу.

— При чем тут язычество, Иоанн Васильевич? В наших снадобьях травы, меда, воск да настои. Все чистое и благостное. А у них, что ни понюхай, то ртуть, то свинец. От такого лечения только ноги протянешь! Дозволь, я тебе лекарства найду?

— Опять искушаешь, бесовский посланец, — без всякой злобы ответил Иоанн. — Не стану я души своей осквернять. Лучше год в чистоте прожить, нежели сто лет в сатанинском шабаше. Сказывай лучше о деяниях своих. Токмо о главном самом, о ратных подвигах опосля отчитаешься.

— Застиг я колдунов в крепости Сокол, государь, когда они над телами воевод и князей твоих надругались и из внутренностей их зелья варили и проклятия вызывали. Застиг и для простоты всех вырезал. Коли колдун мертв, то и магия его сгинуть обязана.

— Печально сие. Так я и знал… Так и знал, — поморщился царь.

— Что печально? — не понял Зверев.

— То, что наказ мой ты исполнил с честью, Андрей Васильевич. Нет больше проклятия. Мне уж донесли из разных мест… Из Новгорода, Пскова, Ладоги, иных мест, что отступился от них мор черный. Сгинула чума, нет более ни одного болящего. Из южных волостей про холеру ни единой жалобы.

— Что же в этом плохого, государь?

— Что хорошо для державы, не всегда душе и вере нашей на пользу. Бог наш единый, Иисус Христос завет оставил, что нет силы иной, кроме божественной, и потому невозможно колдовство никакое и магия. Разве токмо чародей с царем адовым союз свой заключит, с самим сатаной. Вот и выходит, что, коли возможны ворожба и магия в мире нашем, то, стало быть, слуг-то у исчадья подземного среди смертных немало, и наступление свое на мир наш, на души человеческие ведет он в полной мере.

— Мы русские, государь. С нами Бог. Справимся и с сатаной, и с армией сатанинской. Пусть приходит!

— Разве ты не понял, Андрей Васильевич? — грустно удивился Иоанн. — Они уже здесь. И, вестимо, не отступятся, пусть ты самых страшных слуг бесовских и истребил. Однако же без мора уже куда как легче Руси станет. Вздохнет ныне спокойно, в силу прежнюю войдет. Годик бы хоть один роздыха, совсем иначе разговаривать сможем… Но ты о сем, Андрей Васильевич, на думе не сказывай. Не станем люд прочий попусту пугать. Истребил магов — и забудем о них вместе. За то тебе награда будет особая. Одарил бы тебя шубой со своего плеча, да видишь, ныне токмо одеялом и владею. В понедельник ближний думу я в верхней палате собираю. К тому дню обещал меня лекарь на ноги поставить. На ней ты про ратные помыслы свои сказывать станешь. О них и ни о чем более, Андрей Васильевич! Теперича ступай, пусть немец снова хитростями своими занимается.

knizhnik.org

Андрей Большой, угличский князь

Андрей Васильевич Большой родился 13 августа 1446 года в Угличе, во время пребывания там в заточении его родителей - великого московского князя Василия II (Темного) и княгини Марии Ярославны.

С конца марта 1462 года - удельный Угличский князь. «Время его княжения, - по словам угличского краеведа XIX века И.П. Серебренникова, - продолжавшееся около тридцати лет, составляет самый блестящий период в местной истории». Князь получил в наследство от отца, кроме Углича, города Звенигород (ныне Московская область), Бежецкий Верх (ныне Тверская область), Велетов, Кистьма, Рожалов, Устюжна Железопольская (ныне Вологодская область). В1472 году к этим городам добавился Романов (ныне Левобережная сторона Тутаева), а с 1481 года - Можайск (ныне Московская область). Таким образом, к 35 годам угличский князь стал правителем обширных владений, простиравшихся от верховьев реки Москвы на юге до низовин реки Мологи на севере.

В 70-е и 80-е годы князь Андрей разворачивает масштабные строительные работы: было начато сооружение каменных стен вокруг Кремля, и был выстроен дворцовый ансамбль, в состав которого вошли соборная церковь Спасо-Преображения, княжеские палаты, жилые покои и хозяйственные помещения. В 1469-1470 годах к востоку от палат была воздвигнута домовая церковь Андрея Большого «во имя царя Константина и матери его Елены», патрональной святой жены князя. Из всего этого «каменного строения» в Угличском кремле сохранилась лишь каменная палата, да и та - существенно перестроенная в последующие столетия.

На средства князя Андрея Большого в 1479-1482 годах в трех верстах от Углича при впадении реки Нимошны в Волгу в старом Покровском монастыре, основанном еще в 1461 году при Василии Темном, был выстроен каменный собор. По своим размерам - 23х 17 метров - он превосходил все известные тогда монастырские соборные храмы (взорван и затоплен в конце 30-х годов). По утверждению некоторых угличских краеведов XIX века, при Андрее Большом был построен каменный собор во имя Иоанна Предтечи и в Успенской пустыни на реке Учме (полностью разрушен в советское время).

Каменное строительство велось тогда и на окраинных землях угличского княжества. Так, в 1481 году в Красном Холме у Бежецкого Верха в Никольском монастыре, стоявшем у слияния реки Могочи с Нелединкой, было начато строительство каменного храма во имя Николая Чудотворца, завершенное лишь к середине XVI века. По мнению крупного знатока каменного зодчества Древней Руси В.П. Выголова, в его сооружении принимал участие итальянский архитектор. Сейчас от собора остались только три стены с великолепными каменными резными порталами.

К числу храмов, построенных в княжение Андрея Большого, некоторые исследователи, в частности А. И. Некрасов, относят и сооружение Никольского собора в Можайске (он кардинально перестроен в последующие столетия). Кое-какие ремонтные работы велись тогда и во втором по значению городе в Угличском княжестве - Звенигороде, а также в соседнем с ним древнем Саввино-Сторожевском монастыре.

Каменные храмы, сооруженные князем, нуждались в устройстве их внутреннего убранства, в создании фресок и икон. С этой целью Андрей Большой создает в Угличе иконописную мастерскую, для руководства которой приглашает крупнейшего художника той поры - Дионисия. К сожалению, ни одной работы этого мастера в городе не сохранилось, но печать его гениального дарования видна на иконах «Леонтьевского» чина, созданных около 1482 года для Покровского собора монастыря (ныне размещены в экспозиции музея). По одной из версий, Дионисием по заказу угличского князя был написан ныне находящийся в Воскресенском соборе города Тутаева чудотворный образ Спаса, почитаемый всеми православными России.

В 1477 году для повышения духовного престижа княжества Андрей Большой приглашает на игуменство в соседний Рождественно-Богородинский монастырь (ныне село Прилуки на Волге) выдающегося книжника тех лет, постриженика Кирилло-Белозерской обители старца Ефросина, а в самом городе при «княжьем дворе» организует скрипторий - книгописную мастерскую. Из ее стен вышла знаменитая псалтырь 1485 года Федора Шарапова (сейчас находится в Российской Государственной библиотеке в Санкт-Петербурге). В те же годы устроителем угличского Покровского монастыря Паисием (Гавреневым) было написано «Евангелие» с изумительными по красоте инициалами и заставками (ныне в Государственном архиве Ярославской области).

Андрей Большой прославился и как полководец, неоднократно участвовавший в сражениях против казанских татар. Но главное - именно приход его войска вместе с ратью его брата Бориса Волоцкого и решил исход «стояния на Угре», что ознаменовало конец двухсотсорокалетнего татаро-монгольского ига.

К сожалению, бурный расцвет уг¬личской культуры был жестоко прерван железной рукой великого князя Ивана III. 19 сентября 1491 года несправедливо обвиненный в измене своему старшему брату Андрей Большой был взят под стражу и посажен в темницу на «казенном дворе» в Москве. На другой день были схвачены его сыновья - Иван и Димитрий, они были отправлены в Переславль-Залесский. В 1496 году обвиненных в заговоре против Ивана III братьев разлучили - Ивана перевели в Вологду в Прилуцкий монастырь, где он умер 19 мая 1523 года под именем схимонаха Игнатия. Позднее Игнатий Прилуцкий был причислен к лику святых. Димитрий был освобожден лишь 20 декабря 1540 года. В 1492 году Андрея Большого перевели в Переславль-Залесский и заключили в тюремную келью одного из тамошних монастырей. Минул год, и в ночь с 6 на 7 ноября Андрей Большой скончался.

Как писал в своей «Истории о великом князе Московском» наш земляк - выдающийся полководец и талантливый писатель Андрей Курбский, Иван III «в малое время удушил в темнице тяжелыми веригами своего единоутробного брата Андрея Угличского, человека весьма рассудительного и умного». Так закончилась страдальческая жизнь Андрея Большого, начавшаяся в 1446 году в угличской тюрьме и завершившаяся в 1493 году в Переславле-Залесском. Неслучайно в народной памяти он остался´ под скорбным именем Горяя.

visituglich.com


Смотрите также