Ирина говоруха писатель биография


Ирина Говоруха

  • Подписаться
  • Подписаться
  • Подписаться

Мои книги – это мозаика, сложенная из человеческих чувств, ожиданий, сомнений и страстей. В них живут обычные женщины и обычные мужчины со своими слабостями и достоинствами. Они ходят по магазинам, выбирая молодой редис и простоквашу, спорят на парковке за место, слушают Дэвида Гаррета, танцуют медленный фокстрот, любуются цветущим кизилом, торгуют рисовыми галетами, рисуют цветными мелками на асфальте, задумчиво смотрят в одну точку и друг на друга. У каждого их них свой ангел и свой шайтан. Свой счет, внутренний голос и узор на пальцах. Свои пределы и двойники. Они ищут себя, единомышленников, новые смыслы и старые заветы. Вчерашние мысли и завтрашние муссоны. Свою миссию и своего Хатико. И каждый обязательно находит то, что искал.

Я постоянно в поиске человеческих глаз. Даже если в них пыль или крем-пудра. Даже если можно порезаться об острие взгляда или ослепнуть от интимности чувств. Я рассматриваю человеческие руки с паутиной линий и прикасаюсь к сердцам. Одни мягкие, словно глина, другие твердые как гранит. И в каждом своя любовь: зависимая, отчаянная, трусливая и даже напоминающая мираж. Из всего этого рождается история. Моя, твоя, каждого из нас…

  • Подписаться
  • Подписаться
  • Подписаться

irmagov.com

Ирина Говоруха. 9 книг, поселившихся в моем доме навсегда

Когда чудесный автор онлайн-журнала МамаWOW и книжный гурман Татьяна Шевченко составляла подборку лучших книг, которые украсят не один вечер, мы даже представить не могли, что это будет началом очень актуальной и нужной рубрики «Книжная полка».  

Сегодня восхитительным подарком для нас стала подборка настольных книг одного из самых любимых современных писателей, блогера, журналиста Ирины Говорухи. Мы искренне признались в любви книге «Вокализ-3» Ирины Говорухи, но вот что читает сама известная писательница? Приоткрываем тайну:)

Книжная полка писателя Ирины Говорухи

1. Гузель Яхина «Зулейха открывает глаза». Этот роман я привезла с Франкфуртской книжной ярмарки, и он долго лежал на полке в типографическом полиэтилене. Обложка казалась скучноватой и просто вопила об одиночестве. А потом в доме одним днем закончились все бестселлеры, и пришлось взять серо-зеленую книжицу с одинокой женской фигуркой посреди степи. С первой главы я пропала. Провалилась в историю, как в колодец. Как в омут. Читала, забывая есть, молиться, дышать. Ведь она об испытаниях и о любви. О вопиющей несправедливости, лишениях, холоде и голоде, сквозь которые упорно просачивается нежность и страсть. О чувствах, испытанных сибирскими морозами, тайгой и речкой Ангарой. А еще поразил язык: терпкий и густой, как мед. Скупой и в то же время богатый на все оттенки человеческих достоинств.

2. Михаил Шишкин «Письмовник». Книгу купил для себя муж и не смог прочитать. Сказал, что слишком много красот, не воспринимающихся его мужским умом. Так она попала в мои руки и стала одной из любимых. В основе – обычная история взаимоотношений. С первого взгляда она кажется банальной. Со второго – мистической. С третьего – щемящей. Парень и девушка переживают головокружительное притяжение, а потом он уходит на подавления Ихэтуаньского восстания, а она остается ждать. Влюбленные пишут друг другу письма, но те приходят с опозданием. Вот уже прилетела весточка о его гибели. Вот уже прошел год, она вышла замуж, родила, развелась, а письма продолжают приходить. Нежные, трогательные, зацелованные. Каждая фраза – произведение искусства. Каждая мысль проникает в самые глубины души.

3. Марина Степнова «Женщины Лазаря». Роман о трех женщинах с трех разных планет. У каждой своя правда, ценности и истины. Они вращаются вокруг одного мужчины и пытаются встроиться в его вселенную, как пазлы. Сражаются за внимание и любовь, испытывая бесконечное чувство тоски. Образы настолько яркие, что ощущаешь на себе тепло их штапельных платьев и привкус галетного печенья во рту. Ложку пустой гречки и тяжесть невесомых пуант. Озноб крепких зим, громоздкость граненных стаканов, соль крымского моря. Кроме того, язык богат красками, криками, привкусами и предчувствиями.

4. Александр Червинский «Шишкин лес». В этой книге все просто и сложно одновременно. Автор пишет понятно, четко, не особо заморачиваясь поисками удачных метафор или точных оксюморонов. Если лес, то сосновый, если трава, то зеленая, если небо, то, безоговорочно, голубое. Вместе с тем в книге передана полнота жизни, острота многочисленных событий и перипетий. В ней живет огромная семья, в которой все талантливы и искушаемы. Они ссорятся, продают имущество, заново влюбляются, подозревают друг друга и обожают родительский дом. Читала роман на отдыхе, и до сих пор он имеет привкус лета, земляники и бесконечного солнца.

5. Януш Леон Вишневский «Любовница». С Янушем мы познакомились во Франкфурте. Долго кофейничали и разговаривали о литературе. После прочтения «Одиночества в сети» этот автор казался хроническим меланхоликом. Как оказалось, ошибалась. Януш – умнейший мужчина с тонким чувством юмора. Единственный писатель, способный передать происходящее в женских душах лучше, чем можем объяснить мы сами. В основе повествования – мученическая любовь девушки и несвободного мужчины. Их кризисы, оттепели, подозрения. Пара не может друг без друга, но и не в состоянии смириться с реальностью.

6. Ольга Славникова «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки». Это особый автор и особый слог. Не каждому под силу ее длинные пространственные описания рассветов, завтраков, гололедов и глухих ливней. Не каждый сможет проглотить ровный сюжет, заполненный разъедающим бытом и опостылевшим одиночеством. Но даже в этой истории двух женщин, матери и дочери, есть огромный жирный плюс. Она имеет терапевтический эффект, так как после прочтения возникает желание бежать по лестнице, заниматься спортом, делать перестановку, менять работу, срочно выходить замуж или разводиться.

7. Эмма Донохью «Комната» — это мир глазами ребенка. Мальчика, живущего на протяжении пяти лет в крохотной комнате. Видящего из окна одно дерево, слышащего голоса двух людей, питающегося парой-тройкой однообразных продуктов и смотрящего по телевизору несколько мультфильмов. Весь необъятный мир сужается для него в ничтожные двадцать метров. Неуловимый горизонт натыкается то на одну, то на вторую стену, а потом упирается в потолок. Он не знает, что такое снег, крем-брюле, цепная карусель, Санта Клаус и велосипед. Кто такие бабушки, тетки и соседи, поющие на веранде вечерние песни.

Роман построен на реальных событиях. В нем описана жизнь женщины и ее сына, посаженных маньяком в клетку. Настоящая катастрофа и исцеление человеческих душ.

8. Михаил Лабковский «Хочу и буду». Книга самого честного психолога, не танцующего ритуальные танцы вокруг наших воспаленных чувств и эмоций. Его мнение вызывает споры, дискуссии, сомнения и в то же время глубокое уважение. Автор непоколебим в своих умозаключениях и белое называет белым, синее — синим, а унизительное — унизительным. Жестко расправляется с нашими страхами, обидами, неврозами и намечает пути выхода из кризиса. Резко высмеивает жалость к себе и позицию «жертвы». Разоблачает иллюзии и вдохновляет, наконец-то, взять ответственность за событийное наполнение собственной жизни.

9. Ирэн Роздобудько «ЛПЖ» — один из самых любимых авторов. После прочтения романа «Гудзик» влюбилась в ее перо, слог, манеру письма. Прочла все двадцать книг и не пропустила ни одной презентации. Ирэн невероятно женственна, непосредственна и естественна. Каждый раз поражает своей глубиной и внутренней силой.

Роман «ЛПЖ» о некоем лицее, в котором воспитываются девушки. Все они настоящие леди, умницы и красавицы, и их единственная миссия – служить будущему мужу. Тому, кто выберет и заплатит учреждению кругленькую сумму. Много лет все идет по плану, пока не случается нечто из ряда вон.

Читайте с удовольствием! 

mamawow.com.ua

Ирина Говоруха — книги и биография

В детстве я мечтала стать балериной, потом доктором. Усиленно учила анатомию, биологию и валеологию, готовясь поступать в медицинский университет. Занималась музыкой (фортепиано), закончив 7-летнюю программу музыкальной школы за четыре года. Писала стихи, песни, участвовала в конкурсах и была ведущей всех школьных концертов.

Мы все зависим от глубин и поверхностности жизни. Иногда, даже от тонкой корочки льда, случайно покрывшей маслянистость Черного моря. От апельсинового рассвета и от кровяного заката, предвещающего мороз. От вдоха и выдоха Земли, стона ядра и истерического хохота вулкана. От улыбки на ночь и многозначительного молчания Любимого. От приближающегося Нового года и легкого прикосновения лета.

Каждое утро я просыпаюсь и начинаю слушать мир: тишину, шелест цветущей сирени, стук уличных башмаков. Слова, обрывки фраз и длинные последовательные мысли. Затем рассматриваю небо, почерканное белыми шпагатами, пар от земли, зерна песка и пластины асфальта. Включаю компьютер и поначалу отщипываю фразы, словно горячий хлеб. Раскладываю их хаотично – то там, то здесь. На потолке, в бабушкином комоде и на полке в правом углу. Иногда на зеркале в темной прихожей. В каждой фразе – кардиограмма чувств, доводы мозга и суета сердца. В каждой книге – история любви. Любви, которая может сжечь дотла или подарить крылья. Все мои книги о предназначении мужчины и женщины, о разности миров и языков для общения. В них нет чужих и случайных людей. В них я и ты…

www.yakaboo.ua

Ирина Говоруха

На протяжении всей жизни мы готовим свой эликсир. Свой собственный универсальный напиток. Бросаем в него горстями смех, зависть, уныние и обиды. Добавляем немного равнодушия и перчим страстью. Ложку вранья, и совсем чуть-чуть, на кончике ножа, ненависти. С горкой надежду и прямо из соусника желание. Взбалтываем, пробуем на вкус, и опять по кругу: неверие, предательство, обман и обожание. Немного замороженного холода в кубиках льда и лести в сахарной пудре. Нетерпения, злости, прощения и любви. Нежности, злорадства, комочки любопытства и пласт тревоги. Опять мешаем, пробуем и добавляем несколько капель ревности. А потом еще зернышко страха и щепотку восторга. И до последней минуты не осознаем, что этот коктейль готовим эксклюзивно. Для себя. И что бокал, в который пихаем все без разбора, имеет пределы. И что когда он заполнится нам предстоит его выпить. До последнего глотка.

Page 2

Если мы не убираем ненужные, деструктивные мысли из головы, мы не убираем ненужные, сломанные вещи из дома. И копим десятилетиями упреки, обиды, стереотипы, яичные лотки, треснувшие чашки, прошлогодние журналы, пробки для бутылок, коробки из-под конфет, обуви и миксера «Воронеж». Говорят, когда китайцы хотят перемен, они передвигают в доме 27 предметов. Или выносят из дома 27 предметов. Потому что барахло — живое. Мысль о недомогании притягивает еще полсотни мыслей о массовых отравлениях и артритах. Старые пижамы и валенки любят соседствовать с дачными кедами, танкистским шлемом, дедушкиной балалайкой и коллекцией дискет. Прошлое выживает настоящее. В настоящем становится тесно и есть риск задохнуться от энергетики давно умерших идей, кресел и шушеры.

www.inpearls.ru

Почти последняя любовь

От ярких платков все плыло в глазах. Запах иланг-иланга, пачули и кунжута… Тягучий воздух напоминал лукум. Неровные стены домов привыкли дышать через крупные каменные поры.

За одним из окон, в пристыженно затемненной спальне, ничем не укрываясь, занимались любовью. Трое… Пожилой крупный мужчина и две девушки, чужие друг другу. Одна из них белокожая, с чуть провисшей грудью и смятением в глазах. Вторая – мулатка, с курчавыми волосами и хорошо подкаченной вагиной.

Они это делали впервые. Он хотел за жизнь испытать все. Осталась ведь краюха. Лена боялась выглядеть чопорно. Старомодно. Вторая не боялась ничего. Георгий поочередно целовал то одну, то другую. Трогал груди, теребя соски, и сжимал ягодицы. Лена никак не могла расслабиться.

Потом они вдвоем наклонились над его крупным членом. И целовали, цепляясь лицами. Он не прикрывал глаз. Смотрел и гладил их волосы. Думал о ней…

И вдруг на него начала насаживаться сверху Мейла. Его член стал медленно пропадать между ее коричневатыми губами, похожими на влажный шоколадный щербет. Он застонал. Она изящно приподняла бедра, и он, блестящий от соков, плотно обхваченный, показался до половины. Она выпустила воздух, втянула до ребер живот и начала ритмично его толкать. От этого чуть подскакивала диафрагма. Георгий открыл глаза и шумно задышал. Ее вагинальные мышцы вращались вокруг его пениса, как карусель. Он забыл о Лене, о том, что в Бейруте заканчивается сиеста и что впервые он кончит очень быстро. Мейла была в нирване. Она приподнималась, почти выпуская головку, а потом вакуумом забирала ее обратно. Получались звонкие хлопки. Как звук лопнувшего воздушного шарика. А когда он почувствовал ее оргазмические толчки – с криком, мощно эякулировал.

Они не заметили, что Лены давно нет. Она плакала в душе…

Вот и в сексе больше ничего не осталось… Ни секретов, ни прикрытой фиолетовым кружевом магии… Все узнано. Все прочувствовано. Все прожито.

Только Она, в далеком, залитом дождями Киеве, с закашлянным голосом, веснушками на спине – осталась безумно родной. И до сих пор непонятой… Да еще жена, испытанная временем и преданностью. Дети, сами ставшие родителями… И вечная Любовь… В нарядном платье, норковой шубке или гламурном дождевике, на сотни лет вперед, так и останется самой большой и неразгаданной тайной…

– Когда это все закончится?

– Когда ты перестанешь захаживать в мою жизнь…

– А разве это возможно?

– Возможно все…

Об авторе

Мое имя – Ирина, мне тридцать шесть лет и я счастлива. У меня замечательный муж, много идей и бесконечный восторг от дорог, которыми хожу каждый день в сторону Света, в сторону желтого Юга и синего Севера. Я испытываю удовольствие от шумного города в котором живу и тяжелой планеты со всеми ее контрастами. Мне нравится просыпаться, когда солнце еще спит, пить густые молочные коктейли и подсматривать у Жизни новые сюжеты и новые вечные истории.

Мы все зависим от глубин и поверхностности жизни. Иногда, даже от тонкой корочки льда, случайно покрывшей маслянистость Черного моря. От апельсинового рассвета и от кровяного заката, предвещающего мороз. От вдоха и выдоха Земли, стона ядра и истерического хохота вулкана. От улыбки на ночь и многозначительного молчания Любимого. От приближающегося Нового года и легкого прикосновения лета.

Все мои книги именно об этом: о предназначении мужчины и женщины, о разности миров и языков для общения. О любви, которая может сжечь дотла, и наоборот, подарить крылья. О зависимых, и ни к чему не привязанных. О том, что может случиться завтра, ближе к четвергу, и уже случилось вчера…

В этих книгах нет чужих и случайных людей. В них я, ты, она, идущая по перекрестку в кашемировом пальто. Твой брат, твой сын, сосед по лестничной клетке с нелепой таксой на поводке. В них заплаканная дама в кафе «Волконский» и хохочущая девушка возле дома с химерами.

Героиня моих книг – Женщина без возраста. Странная и предсказуемая, взъерошенная и внутренне спокойная, счастливая и играющая в счастье. Сама выбирающая себе мужчину и позволяющая это сделать за себя…

Искренне Ваша,

Ирина Говоруха

Page 2

Рассказывал о Калькутте, Иране, Афганистане. Нежное молочное суфле вздыхало на тарелке. Сверху роскошный мятный листик. Он отщипывал маленькие кусочки. Кусочек ей, кусочек себе. Она следила за руками. Как щекочут живот бокала, скользят по волнующим изгибам вилки, ложатся на стол, ладонями вниз. Ей вдруг захотелось почувствовать эти руки на себе. Она тут же устыдилась своего желания. Он прервался на полуслове. Прочитал ее мысли. Смело посмотрел, ища подтверждение. Она не отрицала…

И все… И потянулись густые минуты. И в их вязкости путались желание, здравый смысл, жажда…

– Ты знаешь, а от тебя не исходит сексуальность. Женственность – да. Еще нежность… Но сексуальной энергии нет совсем.

Он ее открыто провоцировал. Подталкивал… Ускорял…

Она все понимала, но купилась. И стала что-то доказывать… Отрицать… Спорить… Он слушал, забавляясь. От этих искренних уверений стало ныть под лопаткой…

Коньяк неожиданно закончился. Полностью. Она, для верности, заглянула внутрь бокала. Пусто. Только на стенках было влажно. И нехотя пропадал последний аромат. Сахарная пудра в уголках губ. Он ее смахнул своими губами.

Ускользал мятный вечер. Розовые цветы персика еще никак не пахли. Еще выбирали пары аисты. Еще нигде не падали на головы майские жуки. Но что-то явно поменялось. Что-то оголенное бродило рядом…

Вечер входил в ночь мягким, осторожным движением… Она двумя руками держала свое сердце. Смотрела на его четкий профиль.

– Ты знаешь, что происходит?

– Знаю. Ты уже любишь…

– Кого?

– Меня…

* * *
Скомкано письмо – опять в корзине,Скоро бастовать начнет перо.Я скупаю в книжном магазинеВсю бумагу и чернил ведро.

Письма дышат и вздыхают даже.

Все равно их комкаю и рву.Поджигаю – остается сажа.Я ее проветрю на ветру.

Я пишу на небе цветом алым,

Чтобы ты читал до поздней ночи.Чтобы видел письма даже старым.Даже если видеть не захочешь…

Шел майский дождь. Скользкая дорога въезжала прямо в небо. Практически черное и одинокое. С пухлым приоткрытым ртом.

Дорога промокла до самых пят и стала покашливать, но, сохраняя достоинство, устремлялась ввысь. У нее все время дрожала под коленом какая-то мелкая жилка. Все время хотелось спать, но была возможность только сонно зевать в ладошку.

Дождь, как заведенный, очень худой и от этого неловкий, все-таки смог соединить небо и землю. Тонкими прозрачными нитями. Он как мост дал возможность прикоснуться тем, кто любил друг друга на расстоянии. Ведь небо только издали могло наблюдать за потугами земли. Видеть, какой ценой появляются ростки жимолости и жасмина. И, как могло, помогало, давая живую воду, грея снегом, накрывая полотном тумана. Оно выстраивало звезды так, чтобы получались слова, письма для нее. Для его единственной любимой.

А земля, сама женственность до самого ядра, смотрела в эти голубые глаза и испаряла ему свои ароматные соки. Целую вечность…

Небо всем весом упало вниз. В ее плодородные объятия. От возбуждения она стала растекаться, превращаться в скользкую жижу.

И по-мужски, басом, гремел гром. И ничего не было видно. И теперь стала уместна эта серая дымка. Она как ширмой закрывала от глаз чувственную любовь неба и земли…

…Он ее раздевал. Она стеснялась. Очень медленно снимал белье. Она боролась за каждый волан кружева. Он смотрел во все глаза. Она боялась их открыть.

Отвернулись к стеклу орхидея и антуриум. Закутались в тюль окна. Он потихоньку, чтобы не напугать, освобождал ее от одежды.

Странно… От дыхания остались куски. Притом разного цвета. Она их видела со стороны. Его рука трогала чуть кривоватый позвоночник. Она боялась, что тронет грудь. Что-то надрывалось внутри. На шее, на бедре – везде был его запах. Он ее метил…

– Помоги мне…

– Я помогаю…

– Это невыносимо…

– Знаю…

Вдох… Толчок… Теплые слезы. У него соленые губы…

Она свесила руку. Кровать осталась внизу. Они вошли в другое пространство и зависли в нем, обнявшись…

– Я ничего не вижу.

– Закрой глаза.

– Я ничего не вижу.

– Потому что ты на небе.

– А где ты?

– В тебе…

Он проснулся раньше. Она спала, отвернувшись на боку, и только ее розовое ухо выглядывало из-за подушки. Становилась прозрачной ночь, и он стал молиться. Впервые в жизни. Как умел.

– Господи, ну зачем мне эта маленькая Женщина с зелеными глазами и сладким запахом «Шанель»? За что? В наказание или на радость ты мне ее дал? Моя жизнь уже так устоялась, что я не живу, а блюду устоявшийся ритуал: работа, пациенты, сон, командировки от Амура до Сены и снова работа, лекции… Иногда, как награда, – Венская опера или на худой конец, Киевская филармония, где можно спокойно отоспаться в первом ряду, и вновь отдохнувшим помчаться дальше. Зачем?!

…Она понюхала свою руку. Рука пахла им.

– Который час?

– Утро…

Охрипшее утро… Еще с ночи был посажен голос. А все из-за этого тумана…

Они завтракали на балконе. В гостинице. Над бульваром Шевченко.

Воскресное утро… Машины проснулись полчаса назад и лениво ездили туда-сюда.

Он намазывал маслом теплую булку и кормил ее. Точно так же на дереве птица кормила своего птенца. У него были теплые руки. А у нее тоже осипший голос. Еще с ночи…

– А как ты завтракаешь дома? – улыбнулась она.

– Варю кашу, а потом пытаюсь ее отодрать от кастрюли.

Он был такой большой, что каша выпадала из общей картины.

Рассказывал о любимых зимних гренках, MacCoffee во время бритья, о семге, сметане, оливковом масле. И о том, что любит хороший европейский завтрак в хорошей гостинице в Австрии или Италии.

– Но вкус MacCoffee исправляю молоком.

– Тогда зачем его вообще пьешь?

– Привычка…

Она видела, как он расхаживает по своей большой квартире с чашкой в руке. На плите булькает овсянка, по телевизору новости, а в ноутбуке почта. Вот он гладит рубашку. Выбирает галстук. Звонит телефон. Нет, это звонят в дверь. Сын…

Они сидели в халатах и смотрели на туман. Город медленно приходил в себя после ночи.

Кряхтя, проехал трамвай. Он пил сок. Она кофе.

Чего-то испугавшись, взлетели голуби…

* * *
Я не слышу, как дышит шафран.И не знаю, дышу ли я тоже.Почему-то небелый туманУ меня оседает на коже.

Пахнет вечером и сквозняком.

Маргариткам уже не до смеха.Я несу тебе чай с молоком,А ты выключил жизнь и уехал.

В саду было холодно. Сирень надела мохеровую кофту. У пиона понизилось давление. Тюльпаны, в разноцветных гольфах, молитвенно сложили лепестки.

Он уехал… Вчера… А она не спросила куда…

Май ходил в плаще с длинными рукавами. Она лежала на шезлонге, укрытая по нос одеялом и писала ему письмо.

– Не пиши. Лучше говори.

– А разве так можно?

– Со мной можно все…

Она огляделась по сторонам. Сад, с шарфом на шее, пил бульон. Пустые холодные лавочки. Цветы прикрывали уши руками. Боялись отита. Она отчетливо слышала его голос со всех сторон. Его голосом говорила облетевшая вишня, давно не крашеная калитка и даже удивленная герань.

Дождь напротив ел леденец на палочке. У него была еще полная коробка петушков. Значит, есть время…

Вышла мама, с чашкой сладкого какао. Сверху для вкуса она посыпала тертый шоколад… 16:00… Солнце закрыло лицо руками.

– Может, иди в дом? Замерзнешь.

– Нет…

Покраснели пальцы. Северный ветер отдавал морозом. У вишни покрылась мурашками кожа. Тюльпан стеснялся плакать. Она пила горячее какао, а хотелось водки.

Май выбился из сил. Он разносил пледы и свитера цветам.

– Почему ты так тяжело дышишь?

– Я уже 12 часов за рулем.

– Остановись. Нужно походить.

– Идет дождь…

Она посмотрела напротив. Ворох оберток от леденцов. Дождя нигде не было.

– Сколько градусов?

– +5. Иди, родная. У тебя уже синие губы.

– Еще чуть-чуть.

У гиацинтов поднялась температура. Май разговаривал с соседкой. Просил у нее одолжить одеял.

– Иди, солнышко.

– Почему?

– Я не могу ехать. Ты все время стоишь у меня перед глазами.

А про себя добавил: как когда-то, сотни лет назад, круглосуточно стояла напротив самая первая, самая израненная любовь…

Температура падала. Ночью будет 0. Изо рта шел пар. У пиона от низкого давления разболелась голова. Май помчался к ним с чашкой кофе. У сирени в рукавах маялись обмороженные цветы…

1967 год. Конец июля. Киев – Минск

Сколько в поезде едет тревог…Сколько радости едет и горя.Бесконечность железных дорогПротянулась от моря до моря.

Но у каждого где-то в пути

Есть свое станционное зданьеГде ты жил, где ты должен сойти,Где ты с детством назначил свиданье.

Сколько зим не бывал, сколько лет.

А вернешься к родному порогу.Дайте в юность обратный билет.Я давно заплатил за дорогу. С. Островой

На киевский вокзал напал мощный летний ливень. Теплая вода, фыркая, летела вниз, надувая в лужах пузыри. Взбивая по краям пену мутно-белого цвета. А потом, спустя время, под ногами валялись куски радуги. И еще долго и весело прыгали капли. Щелкали по носу. Целились прямо за шиворот.

С третьего перрона в 18:45 отправлялся белорусский поезд «Киев – Минск». Такой же, как и все остальные: безликий, длинный и зеленый. Георгий, удобно устроившись в купе на второй полке, смотрел в окно. Его дождь не задел. На часах было полседьмого.

Он был горд. Ехал сам поступать в мединститут. Чтобы стать доктором. Одним из лучших. У него был чемоданчик со сменным бельем, белая рубашка, спортивная форма и бутылка сладкого лимонада «Буратино».

Родители остались дома. Ехать, провожать – просто стыдно. Деньги в коричневом твердом конверте – на дне чемодана. И адрес родственников, у которых он остановится, – четким маминым почерком. В доме под шпилем на углу улиц Коммунистической и Красной. В комплексе домов для офицерских семей.

За окном лежал мир, как на одной огромной ладони. С твердыми, задавненными мозолями. Ладонь пахла ячменем, гречихой и прибитой асфальтной пылью. А еще суетой наваленных в кучу вещей. Постоянно мерзли отсыревшие стены навесов, несмотря на экватор лета. Слева дымил паровоз со стекающим по бокам темным маслом, которое издали напоминало кровь. И ветер сушил перрон, некрасиво меняясь в лице.

Еще с обеда уставшие составы отдыхали на соседних путях. Тащили телеги носильщики, словно тяжеленный крест. У них были скучные, ничего не ждущие от жизни лица. Георгий смотрел на них глазами, которым вот-вот должно открыться откровение. Тайна… Он, окончивший школу, еще ни разу не любивший, ехал становиться взрослым. И ожидал от этого путешествия больших и увлекательных открытий.

Он лежал в теплом животе купе на твердой полке. Слишком узкой и не по размеру короткой. И вдруг какое-то движение: мягкое, очень женственное – заставило его подобраться. Движение, от которого немеют кончики пальцев и покалывает иголкой в височных долях.

На зябком перроне стояла девушка, одетая в короткое зеленое платье. Издали – цвет напоминал холодную садовую мяту. На ногах тонкие шестисантиметровые шпильки.

Она была такая ладная, как Венера с картины Боттичелли. Но откуда знакомы эти черные волосы? Он точно знал, что они тяжелые, как гири. И чуть-чуть пахнут яблочным уксусом и шалфеем. И это движение плеч без намека на малейшую ветреность… Он уже где– то видел эти серьезные глаза отличницы. Да и не только видел. Он точно знал ее голос, взгляд и даже то, что она любит мармелад. Георгий потер виски. Вспоминал, не отрывая глаз от стекла. Исцарапанного и очень толстого. Обветренного в бесконечных дорогах.

Ее провожали родители. Папа бодрился, поддерживая чемодан. Мама из последних сил заглатывала внутрь себя слезы. Их толкали люди с мокрыми по колено брюками. Они бежали по перрону, зажимая билеты в руках. Многие в темно-синих плащах «болонья». Почему-то плащи гордо именовали летними пальто. А с двух сторон разлеглись прозрачные стеклянные лужи. И голуби, жадно лакающие это стекло.

Вдруг поезд зашевелился, и все ускоренно бросились целоваться. Вагоны нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Из-под колес валил дым. Георгий увидел, что девушка торопливо заходит именно в его вагон. И ему стало очень жарко. А потом в купе появилось красное лицо отца. Он недоверчиво и зло посмотрел на Георгия, пытаясь глазами сказать что-то очень резкое. Предупредить… Он уже и так все знал…

За ним робко, тенью, проскользнула она. В купе запахло цветами. Села на краешек полки и вжалась в тонкую фанерную стенку… Замерла. Ей было неловко с этим молодым человеком. Совсем чужим и таким модным. Ей показалось, что слишком самоуверенным.

Поезд все копошился и никак не мог оторваться. Родители, стоя под окном, волновались, что-то говорили, показывая на пальцах. Ничего не было слышно. А потом перрон закачался, отъехав как-то боком. Мокрый вокзал исчез совсем, и потянулись гаражи, бараки, стоянки. Лица родителей потеряли свою четкость. И такая тоска ввалилась в прохладное купе. Села на шею, пробуждая астматическое дыхание. Глаза стали тяжелыми, полными и почти уже переливались через край…

Георгий с ходу начал знакомиться. Он протянул ей руку и представился.

– Аля, – ответила она.

Редкое и очень знакомое имя…

– Ты едешь учиться?

– Да, поступаю в аграрный…

– А я в мединститут…

Аля подвинула корзинку, сняла с нее бязевую салфетку с вышитыми анютиными глазками, и запахло вкусной едой.

– Хочешь есть?

Георгий есть хотел всегда. Она достала жареную курицу, домашний хлеб, соль в спичечном коробке и вареные яйца, завернутые в газету. Георгий пришел с теплым лимонадом и бумажным пакетом, в котором пахли пирожки. С капустой и печенкой. Испеченные мамой утром.

Аля села напротив и стеснялась что-то съесть. Ее отсыревшее после дождя платье натянулось на груди, показывая замерзшие четкие сосочки. Полная на редкость грудь и твердые бугорки Георгия парализовали. Чтобы отвлечься, он стал с аппетитом жевать и рассказывать о том, что часто менял школы, так как отец военный. Только бы не смотреть, как на вдохе грудь, словно живая, плавно двигается под тканью…

Аля ничего не замечала и заинтересованно слушала.

– У меня тоже папа военный. До второго класса мы жили в закрытом городке, где зима не кончается никогда.

– Постой, и я там жил. Одноэтажная длинная школа с зеленой крышей? Учительница с усами и в крепдешиновом костюме круглый год?…

И тут он все понял. Самая маленькая по росту девочка, самая аккуратная в классе, с накрахмаленным передником, вязанными на коклюшках манжетами. С ней все хотели сидеть. А учительница посадила его. И они дружили трогательной детской дружбой. По очереди макали перья в чернильницу-непроливайку. Играли на перемене в крестики-нолики. Он дрался за ее портфель с мальчишками, списывал и даже танцевал на новогоднем утреннике. В глупом костюме Петрушки. Он помнил ее тугие косички и то, что они любили столовский пышный омлет-суфле, а на десерт – песочное печенье-звездочку с джемом посредине. А еще Аля обожала мармелад. Приносила его в желтой упаковочной бумаге и сперва слизывала сахар. Только потом откусывала по крохотному кусочку.

– Аль, ты до сих пор ешь свой мармелад или уже подостыла?

Аля впервые ненатужно засмеялась.

– Да… Хочешь, у меня есть немного к чаю?

…Опять брызнул дождь. Тонкими струйками, как из шприца. Стало темно и уютно. Тут же включили неуверенный свет. Жидкий, как чай.

Поезд ни на что не обращал внимания. Четко следовал своим маршрутом. И ему не было никакого дела, что эти двое едут им впервые.

Он давно выехал из мокрого города и сейчас летел через поле, на котором доживала сухая, бурого цвета, кукуруза, подсевшая в росте, как после стирки в неверном режиме. И рыжие подсолнухи с поджаренными семечками внутри. С поля возвращались люди в брезентовых дождевиках. А они пили чай в ажурных подстаканниках и говорили…

– Гош, а помнишь, как на грамматике ты чистил мне под партой вареного рака? А я не решалась его есть. И все ждала перемены… А еще пугал девочек живыми холодными лягушками…

– А ты мне внушала, что на руках теперь вырастут бородавки…

Сон кто-то сглазил. За окном пролетали звезды, словно в детском калейдоскопе. И луна то выныривала из-за дерева, то старательно пряталась за невзрачными станциями. Георгий снял тяжеленный матрас и расстелил его для Али. А потом заправил постель. На нее никто так и не лег. Они просидели друг против друга на заправленных вагонных простынях всю ночь. Пока поезд пыхтел, тужился и отряхивал с плеч воду, они рождали свою первую любовь. Невесомую, как фламандское кружево. Любовь, которую страшно тронуть рукой. О которой невозможно говорить, чтобы не запылить дыханием. Которую можно поцеловать, только когда наберешь смелости полные легкие.

Под утро у Али побледнели щеки. У Георгия засверкали глаза адреналиновым блеском.

А за окном спал пригород, подложив под голову ладошку. По-летнему сочный и яркий. С привкусом малинового молока. И было понятно, что эта волшебная ночь закончилась. И сейчас минский вокзал проснется, умоется, почистит зубы и объявит прибытие. Заполнится шумными пассажирами, засуетится… А дальше у них разные пути. Он поедет в центр к тетке, в ее одинокую после смерти мужа квартиру. Аля – на Чижовку, в общежитие. На окраину города.

…Скрипели стены в деревянном вагоне, колеса осматривали свежие мозоли, и Георгий, держа в руках Алины сумки, наконец-то решился.

– Аль, а можно вечером я к тебе приеду?…

…Он часто приезжал и встречал ее заплаканную до синевы. Она болезненно скучала по дому. И тогда он ее вез в Александровский сквер, где при входе часовня Александра Невского. Или водил в Городской театр, в котором все время достраивались этажи. Или в парк Горького, где переростком торчало чертово колесо…

…Нинка, как раненная, выла. Одна на весь такой же одинокий дом. Соседи снизу стояли под окнами. Клеили изолентой дыры в оконной раме. Сверху нависали захламленные балконы с подшивками старых газет, ржавыми санками и тонкими лыжными палками. С подвешенными, для проветривания, зимними шубами и пальто. По коридору катался чей-то ребенок на трехколесном велосипеде. И громко ругались на кухне за подсолнечное масло.

– Это мой бидончик, видишь, крышка изогнута.

– Да нет же, твой был пуст…

Два совершенно одинаковых алюминиевых, обмасленных бидона стояли на столе.

А Нинка, уткнувшись в подушку, кусала ее зубами. На столе в банках стояли странные отвары. Плотно упакованный лавровый лист и что-то похожее на полынь. Она в перерывах между рыданиями пила поочередно то из одной, то из другой. Вытирала рот, от горечи становившийся косым. Заедала сухим кисельным брикетом.

Ее бросил очередной парень. Только в этот раз все в тысячу раз хуже. В этот раз она беременна. А он посмотрел пустым взглядом и вонючим ртом, со съеденным передним зубом, сказал: «Не от меня». А Нинка не стала напоминать, как он подолом ее юбки обтирал окровавленный член… И как при этом ее бил озноб…

В комнату робко постучали. Она, сидя с поджатыми под грудь ногами, прохрипела: «Войдите». На пороге стояла перепуганная девушка и с ужасом смотрела на давно не крашеный пол и запутанную постель. И на девушку, застывшую в мученической позе. Под потолком была натянута веревка, на которой болтались два полотняных полотенца и заштопанные чулки.

Нинка, оторвавшись от разодранной подушки, спустила ноги в больничные тапки, одернула платье и кисло сказала:

– А, ты новенькая? Че стоишь, входи.

И повернулась к стене.

Аля переступила облупленный порог, поставила чемодан и остановилась.

– Не стой, как на выданье. Вот твоя кровать, тумбочка, полшкафа. Да хоть и весь шкаф, мне все равно нечего вешать.

Нинка оторвалась от своей подушки и прокричала, как для глухой. У нее не было сил на гостеприимство.

В углу стояла сетчатая кровать. Сверху матрас с бурыми пятнами. На нем полулежал таракан с длинными шевелящимися усами. Окно, заляпанное краской. Практически пустые стены. Только пару плакатов из «Советского экрана». Да худая пластмассовая балерина на этажерке, с Дулевского завода. Да еще дешевая ваза с подкрашенной сухой травой.

Аля присела на краешек и тоже заплакала. Она вспомнила маму и их уютную квартиру, взбитые подушки друг на друге, прикрытые тюлью. Обеденный сервиз «Мадонна», хранившийся в серванте, хрустальные дефицитные рюмки за стеклом. Чистые простыни, пахнущие лавандой. Мама всегда в постель закладывала травы. И трехъярусную люстру с изящными висюльками…

– Да ладно тебе, не реви. Привыкнешь.

Нинка посмотрела на Алю точно таким же запухшим лицом. У нее были русые волосы, мокрые на висках, курносый нос и море веснушек.

– Я уже третий год здесь живу и ничего.

Потом подошла к тумбочке, пошарила в ней, нашла кусок засушенного хлеба и стала грызть.

Аля начала распаковывать чемодан. Нинка, как завороженная, смотрела, как из него появляются вафельные белые полотенца, туфли на каблучке-стопочке, конфеты «Золотой ключик».

– Угощайся, – Аля протянула горсть ирисок в желтых бумажках.

Нинке так хотелось сладкого, что рот тут же наполнился густой слюной. Она размотала, сунула ее в рот и в животе громко икнуло. А потом вспомнила, что там сидит ее заморыш, который никогда не вырастет. И это он так по-звериному хочет есть, не зная, что жить ему осталось совсем чуть-чуть. Сидит там, сосет свой пальчик, бултыхаясь в теплом животе, а ей все решать в одиночку…

В пакете с конфетами были еще и белые карамельки «Снежок» с мятной отдушкой. Аля их никогда не ела. Ей нравились шоколадные «Столичные» или «Школьные». А Нинка с жадностью стала поглощать то, что у них месяцами залеживалось в вазочке. Разглаживала фантики, любовалась и складывала их друг к дружке. И даже на миг забыла о своем горе. Аля же разбирала вещи, стелила белье, мылась посреди комнаты в тазике и все посматривала на часы.

– Что ты на них уставилась? Каждые пять минут у тебя скашивается голова. Они отстают.

Вдруг дверь зашлась от стука и в щель прокричали:

– Семенова, тебя ожидают.

Аля покраснела. Чуть не пролила мыльную воду. Метнулась к окну и возбужденно засмеялась. Вытащила из чемодана бусы из колотого граната…

Георгий стоял на ступеньках в белой нейлоновой рубашке и в тесных брюках-дудочках. В его зачесанных кверху волосах копошился летний ветер. В руках стеснялись васильки, купленные у бабки на троллейбусной остановке за десять копеек. Он был чисто выбрит и надушен. Он пришел на свидание, крепко сжимая в кулаке волнение.

Весь день он думал о ней. Когда подавал документы, слушал теткины новости и переписывал расписание экзаменов. Он ждал назначенного времени, не отрывая взгляд от часов «Ракета», подаренных отцом на семнадцатилетие. Аля стояла перед ним всюду, с влажными глазами, прозрачной кожей и запахом мыла. И сейчас он увидит ее: взволнованную, робкую, почти любимую…

Аля, вылетев вихрем, остановилась.

– Привет. Долго ждешь? У нас часы неправильно идут.

Ее голос, от нерва, звучал в чужой тональности. На пару тонов выше.

У Георгия кровь хлынула в пах и мелко затряслась.

– Нет, недолго. Как ты устроилась? Познакомилась с соседями?

Аля грустно кивнула, а он этого не заметил. Или просто не стал расспрашивать.

– Когда у тебя экзамены, уже узнавала?

Аля воодушевилась, описывая институт, деканат, аудитории.

– Я, знаешь, сразу-сразу побежала в институт. Вот просто с вокзала. Даже домой не заходила. А там так холодно, замерзла немножко… А декан факультета поздоровался со мной за руку, представляешь?…

А он с восторгом принялся рассказывать о медицинских кабинетах и кафедрах…

Так они и шли длинной аллеей, прилегшей на бок в вечернем закате. Наконец-то притихла и успокоилась летняя жара. Тонкие тополя стремительно теряли в весе. И острая трава, как резанная ножницами. Зелень была изумрудного цвета, и на ее фоне Аля в белом платье и белых выпускных туфельках выглядела девственно. А он, на голову выше, с влюбленным румянцем на щеках, был немного смущен. Их руки в движении иногда соприкасались. И от этого становилось не по себе. Неловко. Приятно. А потом он решился и взял ее ладонь в свою. И сердце остановилось, прислушиваясь к новым ощущениям, а потом полетело, прыгая по телу, как мяч…

У бабки-мороженщицы он купил пломбир в вафельном стаканчике под тематическим названием «Лето». Они сидели на лавочке и придерживали подтекающее мороженое, слизывая его то со дна, то с боку. Потом стреляли в тире, и он даже выиграл неудачную деревянную игрушку.

У общежития долго не могли расстаться…

– Аль, завтра не смогу – консультация. А вот послезавтра – в пять, хорошо?

Аля, не понимая – хорошо или плохо, кивала. Пыталась осознать себя. Принять эту новую волнующую точку отсчета. Луна катилась по небу с выпученными глазами, как будто была не в себе. И звонили колокола в церкви Святого Георгия…

…Они встречались почти каждый день. Днем готовились к экзаменам, утром блестяще их сдавали, а вечером жили только друг для друга. В парке имени Горького брали лодку напрокат. Он садился за весла, а она смотрела в его серые, с бледной голубизной, глаза. За спиной падало солнце прямо в воду, поднимая ворох брызг. Он стеснялся и чуть краснел.

Потом на горизонте блеснуло первое золото, экзамены остались позади, и дождливая осень оседлала облака. Как необъезженную лошадь. Она повсюду оставляла свои мокрые круглые пятна. На лавочках, детских горках, будке регулировщика…

Когда начался театральный сезон, Георгий купил билеты в оперный театр на «Ивана Сусанина». В ложе бельэтажа, в мягкой темноте, он не выпускал ее маленьких ладошек. А Аля слушала увертюру и скользила по его пальцам сверху вниз.

Он водил ее в кинотеатр «Победа» по улице Преображенской, где показывали кино в летнем зале. Аж по ноябрь. Шел болгарский фильм «Бегущая по волнам», смысл которого они так и не поняли. Она мерзла, и Георгий обнимал ее изо всех сил, мучая свое отзывчивое тело. Справа глядел фонтан с гипсовыми лягушками по кругу, а в кармане, в жестяной коробке, грохотали леденцы-монпансье.

По выходным они смотрели на центральном стадионе соревнования по волейболу или ехали на проспект Победителей на традиционную осеннюю ярмарку. Бродили между рядами речной и прудовой рыбы, любовались белым амуром и кобальтовой клюквой. Покупали домашнюю выпечку у пышных женщин в белых фартуках и слушали многочисленные фольклорные коллективы, которые пели на смешном языке. Аля держала его под руку и умирала от нежности. Запрокидывала голову, чтобы еще раз на него посмотреть. Она не могла им налюбоваться…

Page 3

На чертовом колесе было страшно и неуютно. Кабинка, совсем хлипкая, качалась в разные стороны. Да еще ветер трепал ее как застиранное белье. На ромашке Алю укачало. Нинку, наверное, тоже, но они боялись в этом признаться. Витька наслаждался, смеялся и все кричал:

– Смотрите вниз, не зевайте. Ух ты, как мы высоко.

Георгий, напротив, был сдержан и серьезен. Только внимательнее приглядывался к Але. К ее желтому ободку вокруг рта.

А потом подошла очередь экстремальных, несдержанных в скорости, ракет «Сюрприз». Парни место у штурвала уступили дамам, а сами сели позади них. И только она стала разгоняться, Аля поняла, что ее сейчас стошнит. Стошнит на глазах у любимого, самым бесстыдным образом. Она не могла посмотреть на Нинку, как она там. Только услышала, что ее уже рвет. Громко, на весь парк, вперемешку с протяжной икотой. Аля тоже больше не могла сдерживаться. Ее стало выворачивать наизнанку, прямо на Георгия. Ракета на скорости замысловато поворачивалась и все, что было у нее внутри – лилось ему на рубашку, на волосы, в лицо. Витька больше не радовался. Он сидел растерянный, весь мокрый, залитый жуткими рвотными массами.

А ракета все не останавливалась. Люди, ожидающие своей очереди, кричали, показывая пальцами, но работник ничего не мог сделать, пока не закончатся эти длинные три минуты.

Когда карусель остановилась, Нинка и Аля почти не дышали. От дурноты и от стыда. Парни, молча подали им руки и увели подальше к речке. Аля стала плакать и просить прощения. А Георгий не мог ни ответить, ни даже ее обнять. На его рубашке свисали кусочки птичьего молока.

Они спустились по стоптанным ступенькам на пустынный берег, где плескались сутулые ивы, ныряя с головой. Стали раздеваться, чтобы застирать одежду. На улице был обычный октябрь, с обычными 15 градусами воздуха и 6 – воды. Небо в мелкую рваную рябь, неподвижный берег и свежий, до озноба, ветер. Они влезли в останавливающую дыхание воду и полоскали: Георгий – платье, а Витька юбку с блузой. Девочки стояли в одних трусиках и лифчиках и беззвучно плакали. Они пытались их подбадривать, шутить, но шутки получались несмешными. То ли от холодной воды, то ли от того, что пришлось стирать и свои брюки тоже. Все мокрое они надели на себя и поехали их провожать. Через весь длинный город.

День, так трепетно начинающийся, под конец помялся и плохо пахнул. В троллейбусе все оглядывались и старались занять места подальше от этой мокрой компании. Девочки, как потухшие лампочки, смотрели в окно, избегая смотреть на любимые лица. Над ними нависла самая неловкая пауза, которая только может случиться в жизни. Они тогда именно так считали. Хотелось побыстрее приехать, закрыться на все замки и вдоволь нареветься. А там, может, все образуется?

А потом Георгий с Витькой, как чужие, поцеловали своих несчастных девушек, потоптались секунду на месте и уехали домой… Не договорившись о завтра…

…Тетка встретила его на пороге и испугалась. Мокрый, и это в октябре, воняет, как из помойной ямы. Что скажет сестра? Что я плохо за ним смотрю?

Она налила в тазик теплой воды, бросила щедрую жменю «Лотоса» и стала стирать его одежду, елозя ею по стиральной доске. Ладно, рубашка есть еще одна, но что делать с брюками? Других нет. И как он завтра пойдет в институт?

– Гош, скажи честно, что с тобой случилось? На тебя напали бандиты? Ты дрался?

Георгий уже сидел за учебниками и кричал в ответ, не поднимая головы:

– Что вы, теть Галя? Я просто упал в речку.

Тетя Галя фыркнула себе под нос, что знает она такие речки, и продолжала выкручивать вещи. Изо всей силы, на которую только способна. Брюки всю ночь висели на балконе, так как отопление еще не включили, и остались влажными. Пришлось пол-утра сушить их утюгом, а потом сломя голову бежать на работу.

На следующий день Витька был весел и бодр. Он притащил в институт банку с кабачковой икрой, чтобы после пар отвезти Нинке. Георгий, наоборот, растерян и задумчив. Они стояли в анатомичке над трупом с полностью снятой кожей. Георгий не отрывал взгляд от печени, пропитанной алкоголем. Витька отвлекался на окно и серый, чисто выметенный двор. Там в белых халатах прогуливались студенты. Некоторые группкой прятались за корпусом, чтобы покурить.

– Ну что, как всегда в пять?

Георгий молчал.

– Гош, ты меня слышишь, встречаемся с девчонками в пять?

Он очнулся. Что-то изменилось, треснуло. Смятение никак не уходило. То ли любовь еще не окрепла, чтобы выдерживать такие испытания.

– Витька, езжай один. У меня голова разболелась.

Простой и прямодушный Витька ничего не заподозрил.

– Что Але передать?

– …

А на деревьях уже ничего не осталось. Ни гирлянд, ни праздника. Теперь сквозь них стало возможным просматривать дома на противоположной стороне. И видеть, что происходит на тесных одинаковых кухнях. Даже то, как жарятся на сковородках яйца, и как брызгает жир на стены, обклеенные клеенкой.

Опустели жидкие скамейки. Упали, разбившись, все каштаны. В белый мучной порошок… Белки почти что зимовали. Засыпанные листвой дорожки еще грелись до утра. Потом греться будет нечем.

Нинка радовалась. Ее парень, как ни в чем не бывало, приехал за ней и повел гулять. Он просто смотрел на все происходящее. Для него вчерашнее – пустяк.

Аля сидела у окна и своим особенным женским чутьем предчувствовала начало конца.

День заканчивался колючим ветром. Неожиданно похолодало. Поток воздуха срывал вязанные английской резинкой шапки, лез под пальто шершавой лапой. Вороны кричали так, словно у них что-то невыносимо болело.

Георгий возвращался поздно. Засиделся в библиотеке до закрытия. Очнулся, когда стал тускнеть свет. Быстро собрал конспекты, вернул учебники и вышел в холодный город. По пути заскочив в гастроном, купил свежий батон и бутылку молока. Есть хотелось зверски. Он шел по улице, перечитывал надпись «Подвиг народа» на одном из домов и откусывал теплый хлеб. Крошки щекотали горло. Небо прорывало снегом, как нарыв, и кололся отцовский шарф на шее. Вдруг из голых кустов выскочила взъерошенная, обледенелая Нинка. Было видно, что ждет его давно. Синий нос все время шмаркал.

– Гош, жду тебя, жду… сколько можно учиться?

– Нин, что ты здесь делаешь? Что у тебя за привычка подкарауливать людей? Очередная игра?

Было заметно, что Нинка волнуется. Она заискивающе смотрела ему в глаза и не знала, с чего начать. А потом вдохнула ртом, издавая тонкий свист, и выпалила.

– Гоша, Алька рыдает все время. Сидит у окна и молчит. Я подхожу, а она от слез уже ничего не видит. Даже в институт сегодня не ходила. Ты бы пришел к ней.

У Георгия жалость, нежность, равнодушие – все слилось воедино. Он растерялся. Не знал, как объяснить, что чувств больше нет. Что они ушли. И не потому, что случилось, а просто он перегорел. Он смотрел на жалкую Нинку, отчаянно пытавшуюся спасти ситуацию. А она скороговоркой старалась уместить все страдание подруги в словах и жестах.

– Ты понимаешь, она не ест. Совсем. У нее упали внутрь глаза. Поговори с ней. Или ты разлюбил?

У Нинки от догадки поднялись брови. И зависли почти в волосах. Она почувствовала пустоту, которая шла от его груди. И сразу стала взрослой и очень уставшей.

– Ты знаешь, Гош, всякое бывает. Ты только не пропадай. Объясни ей хоть что-то. И не рассказывай, что я первая с тобой поговорила.

Она подтянула воротник худого пальто повыше, рассеянно потрогала его плечо красной рукой с заусеницами вокруг ногтей и ушла. Походкой знающей жизнь.

Нинка боялась возвращаться домой и встречаться с глазами Али. Боялась, что та прочитает в них правду. Она смотрела на недовольное небо, на изможденные деревья, на серый, как после кишечной болезни, город. Она еще многого не понимала…

Георгий молчал. Молоко в бутылке превратилось в плотный белый лед. Он слушал бормотание воронов, смотрел на их покатые лбы и чувствовал себя гадко. Но он знал, что ничего уже нельзя изменить.

Прошло еще несколько сложных дней. На ужин Тетя Галя сварила картошку в мундирах и заправила салат «Провансаль». В глубокой миске была и кислая капуста, и клюква, и постное масло с сахаром. Витька тоже пришел отужинать. С маленьким тряпичным узелком, в котором было завернуто белое сало. В коротковатых штанах, из-под которых была видна полоска волосатых полных ног.

Они сели за стол и стали снимать кожуру. А потом спохватились, что в доме нет хлеба.

– Гош, быстренько спустись в гастроном. Возьми хлеб и пшено закончилось.

Тетка уже вытряхивала из копилки несколько медных монет. Георгий, набросив ветровку, выскочил за дверь. Сбежал по ступенькам на первый этаж и с подъезда попал в шумный торговый зал. С очень вкусно пахнущим, теплым нутром. Очередь в хлебном была небольшая. Старушка с внуком, строгий военнослужащий с каменным лицом и он – третий. Рядом в кондитерской продавали морские камушки, и он засмотрелся, как совок ныряет в разноцветные конфеты с головой. А потом ссыпает их в ловко скрученный бумажный пакет.

Гоша уже возвращался со своими нехитрыми покупками и зацепил взглядом большое магазинное окно. Ничем не занавешенное. На той его стороне маячили две знакомые женские фигурки, державшиеся за руки. Закутанные от ветра в платки. Они просто стояли, беззвучные и одинокие, и смотрели на окна. А когда увидели его глаза – молча повернулись спиной и растаяли в вечерней, слабо освещенной улице. Не отпуская рук…

Ему стало больно. И очень их жалко. Он не приезжал к ней больше недели. И Нинка с Алей решили приехать сами. Просто посмотреть на теплый свет его дома. А если повезет – увидеть его силуэт.

Георгий медленно брел назад. Есть расхотелось. Он тихо вошел в квартиру. Снял куртку и забыл, что с ней делать дальше. Витька терпел над вкусной тарелкой. Не ел. Ждал его. Тетя настаивала чай с калиной, повернувшись спиной.

– Я видел Алю с Ниной, – шепнул Витьке на ухо.

– Где? – Витька приготовился бежать в любое место, где они находятся.

– Сиди. Они уже ушли. Стояли возле нашего гастронома.

– Знаешь, Гош, зря ты так… Нехорошо. Давай завтра, как ни в чем не бывало. Пригласим в кино или по площади Победы погуляем.

– Езжай завтра один, у меня два семинара.

Витька ничего не успел возразить. Тетя с красным чаем вернулась к столу. И сразу запахло кислым…

Они встретились случайно, через две недели на параде. В том году праздновали 50 лет Октябрьской революции. В связи с этим был принят закон об амнистии…

Торжественность звенела в каждом окне. Город повязал на шею ленты. Флаги, которые попали под дождь ночью, развевались мокрыми тряпками…

Весь город вышел на улицу. Даже младенцев вывезли в колясках.

Их институты шли параллельными колоннами. У многих были прикреплены к левой груди красные бантики. Георгию достался тяжеленный флаг, который он все пытался сплавить Витьке. Аля несла голубей и цветы из гофрированной бумаги. Он помахал ей флагом и улыбнулся. Что-то нежное растеклось по спине. Словно розовое преддверие рассвета.

Аля вымученно улыбнулась в ответ. Только сердце стало стучаться в ребра и набивать себе синяки. А он никак не мог к ней подойти, потому что колонны шли торжественно и никакие перемещения не допускались. Просто посматривал в ее сторону и показывал знаками, что только доберутся до места – он ее похитит.

Когда все построились на главной площади, Георгий пробрался в девчачье царство и легонько потянул Алю за рукав куртки. Они осторожно выбрались из толпы и медленно пошли рядом.

– Алечка, как я рад тебя видеть. Не сердись, что так долго не приходил. У меня была напряженное время.

Аля скривилась и не удержалась от едкого замечания.

– Но ты мог Витькой передать записку или что-то на словах. Как ты мог так поступить?

Георгий, до конца не разобравшийся в своих чувствах, замолчал. И заметно занервничал. В конце концов – он ей не муж. И ничего такого не обещал. Он не хотел приходить и не хотел хоть в чем-то оправдываться. А Аля сразу поняла, какую допустила ошибку, но было поздно. Георгий сник, гулял с ней скорее по инерции и из вежливости. У него оставалось в груди обычное тепло, но уже без острой пульсации.

Вечер тянулся скучно. Аля изо всех сил пыталась шутить, выравнивать, исправлять. Но Георгий был задумчив и отвечал невпопад.

А наутро все группы собрали в актовом зале. Вышел ректор и сказал то, во что было невозможно поверить.

– Уважаемые студенты! Вы знаете, что наш вуз сформировался на базе медучилища. Вы первые его питомцы. Но преподавательский состав еще не собран до конца. И становится понятным, что в этом году мы его и не устаканим. Поэтому у вас есть выбор: перевестись на второй курс медучилища либо забрать документы и приезжать в следующем году без вступительных экзаменов. Извините за причиненные неудобства.

На этом ректор раскланялся и в абсолютно мертвой тишине вышел из зала. Георгий не поверил своим ушам. То, о чем он мечтал, к чему стремился – разваливается на глазах. И как об этом рассказать родителям? Если он приедет с документами, они подумают, что его отчислили…

Вечером он стоял на вокзале в очереди в билетные кассы. Он решил вернуться в Киев, чтобы посоветоваться с родными…

Он вспомнил, как недавно, почти здесь же, правее от площади расстрелянных, стояла высокая цыганка. Ее миндалевидные глаза выискивали из толпы прошлое и будущее. Ее взгляд был резок, как крик влетевшего в город мартовского грача. Тонкие пальцы были унизаны золотом. Она стояла, вытянув шею, сканируя пространство. А потом остановила двух парней, тащивших с поезда передачу. Георгия с острыми концами воротника рубашки и Витьку в приплюснутой кепке и в простых дерматиновых босоножках. Они нехотя притормозили.

– Ну что, голубчики, погадаем?

Георгий попытался возразить, но Витька уже подставлял потную ладонь. Цыганка ее взяла и поднесла к свету. Красные борозды путались, подсиживая друг друга. У цыганки стало скучное лицо, и она пробормотала себе под нос:

– Закончишь медучилище, женишься на хорошей простой девушке, будет двое детей.

А потом все внимание переключила на другого, который поглядывал на светофор и не решался протянуть руку. Да цыганке и так все было понятно. Ей не нужны были его линии. Все было сказано в глазах. Она впилась в них на треть секунды и сказала:

– А тебя ждет победа… Во всем…

И отвернулась…

Из сумок очень пахло. Сверху, чтобы не помялся, в газете, лежал тертый сливовый пирог. А на самом низу домашняя колбаса с чесноком, запеченная кровянка с гречкой и буженина. Витькины родители, зная аппетит сына, забивали уже второго поросенка. И поэтому, не обратив внимания на слова цыганки, Витька торопился домой.

Солнце с августовским напором жгло площадь. Усатый троллейбус, покрытый пылью, спал на остановке. Раскрасневшаяся сальвия на клумбе, спелый грецкий орех, желтоватый воздух и песок. Давно не было дождя…

У тетки они разогрели рисовый суп, толсто порезали бородинский хлеб, а сверху положили большие ломти мяса. Оно было остреньким, с перцем, чесноком и укропом… А потом пили чай с пирогом. Ветер, влезающий в форточку, бил створки о стену. Нет, он скорее их избивал. Пчела старательно слизывала на столе каплю варенья…

В тот день Гоша впервые ее поцеловал…

К вечеру резко похолодало. А потом небо, как дырявое сито, стало пропускать неравномерные капли. Дворовые дети стали разбегаться по домам, забрызгивая гольфы. У каждого на шее болтался на нитке ключ от квартиры.

Георгий снял свитер и укрыл Алю почти всю. По самые бедра. Потом забежали в первый попавшийся подъезд и стали отряхиваться. Георгий достал чистый носовой платок и вытер Але лицо, незаметно спустившись на шею. Он водил белым ситцем по коже, и она горела. Покрывалась пятнами. А потом притянул к себе, пытаясь прогреть вены. Аля, прижавшись, почувствовала жар в лоне и выброс оттуда чего-то очень горячего. И кажется, стали очень мокрыми трусики. И странное напряжение в теле Георгия. А потом, он, чуть отстранившись, взял ее голову двумя руками и прижался к губам. И стал их нежно покусывать, потом посасывать, лаская ее нижнюю губу. Она пахла молоком, послевкусием мороженого. У нее во рту было сладко, словно нёбо обсыпали сахаром.

А Аля ждала другого поцелуя. Как в кино. Почти незаметного и неощутимого. Она была то ли испугана, то ли разочарована. Хотела освободиться, пошевелив плечом. А он вместо того чтобы отпустить – вошел изящно языком…

– Совесть имейте… Среди белого дня… Здесь же живут дети…

Откуда-то сверху спускалась неопрятная тетка с мусорным ведром. Она брезгливо прошла мимо и гордо направилась к мусорным бакам. Аля почувствовала себя героиней фильма про любовь и стала поправлять щеки, а Георгий, от гордости за такой умелый поцелуй, рассмеялся…

…Он ездил с ней на этот вокзал несколько раз. Забирали передачи из дома. Нес тяжеленные сумки с пряниками, перед выпечкой усыпанные крупным тростниковым сахаром, с плюшками, мочеными яблоками и просоленной рыбой. Он доставал ей дефицитные учебники и покупал цветы. Ходил на почту за бандеролью в старой наволочке, побитой коричневыми сургучными печатями. Он любил настолько, насколько был способен. Он любил ровно столько, сколько мог…

Нинка листала Алину книгу по домоводству. И не просто листала – она ее читала. Впервые захотела приготовить что-то сложное. Не себе. Ей хотелось накормить здорового, никогда не наедавшегося Витьку. Она замахнулась даже на яблочный зефир, но потом вовремя остановилась. И решила сделать шоколадную колбаску. А потом у них еще много дел. В 21:30 они пойдут с Алей к соседям смотреть вторую серию фильма «Цыган».

В комнате было чисто и уютно. Возле каждой кровати висели гобелены с оленями, на столе – льняная скатерть с бахромой, а на полу тканый половик. Он достался Нинке от бабушки и был насквозь пропитан ее зимними песнями.

Вдруг дверь медленно открылась. Из щели потянуло сыростью, как из погреба. Это был запах одиночества и неизбежности. С ним вошла Аля и молча села на кровать. В одежде и теплом платке. Почти неживая, почти мертвая…

– Ну что Аль, поговорили? У вас все по-прежнему? Вы опять теперь вместе?

Нинка, как стрекоза, прыгала вокруг нее, выискивая спрятанную радость. Отогревала ее посиневшие руки, развязывала узел на платке. Аля молчала. Только из глаз выкатывались огромные, с кулак, слезы.

– Алечка, не плачь, расскажи, как все прошло? Почему вы так мало погуляли?

Аля тихо, словно в комнате кто-то долго и безнадежно болел, прошептала то, что Нинка и так давно знала.

– Он меня больше не любит… Совсем…

На кровати лежала открытая толстая книга на 336 странице. В ней были советы на все случаи жизни. Как вязать конверт для новорожденного, консервировать зеленую стручковую фасоль, обустраивать общую комнату и планировать семейный бюджет. Кроме одного…

В темном общежитском окне, сквозь дешевые, но очень чистые занавески, отражались два силуэта. Две низко склоненные друг к другу головы. Слышно было только шевеление губ… Порванное, как вышивальные нитки, дыхание… Да осторожные шаги уходящей на цыпочках любви. Очень юной и неискушенной, не представляющей даже, как выглядит мужская плоть. В белых выпускных босоножках и в холодном мятном платье…

…Он шел прощаться, ступая по подмороженной земле. Сжимая в руке шоколадный набор «Красный Октябрь»…

В осенних ботинках неестественно подворачивались от холода пальцы. Тяжелое черное небо с красным лбом обещало ночью мороз. Из дымарей летел вверх дым, и собаки нехотя лаяли, каждая в своей неутепленной будке.

Аля выбежала к нему только в пальто, наброшенном поверх халата с короткими рукавами и в комнатных тапках. Она вдруг поверила, что все еще может быть…

Он видел, как она по дороге приглаживала волосы и дышала себе в ладошку, проверяя свежесть дыхания. Она бежала такая теплая, естественная, радостная… И что-то с ходу начала говорить о том, что не ждала сегодня и не одета. И что с Ниной долго возились на кухне, закручивая эту шоколадную колбаску, а когда закрутили – она не застывала…

– Аль, остановись. Я ненадолго. Только попрощаться.

Сдержанная, измученная первой любовью Аля не могла ни остановиться, ни скрыть свою радость. Она не понимала его слов. Только держала двумя руками халат на груди и заправляла за ухо сверкающие волосы, пахнущие яблочным уксусом.

– Гош, я быстро. Только заскочу в комнату… А хочешь, я не буду одеваться, просто застегну пальто и так с тобой погуляем.

Георгий посмотрел на ее посиневшие колени, тапки на босу ногу, на шею, покрытую гусиными лапками. На ее счастливые и очень несчастные глаза.

– Аль, ты меня не слышишь. Я уезжаю домой. Пришел попрощаться.

Аля все слышала: слова, фразы и даже то, как падает точка в конце предложения. Как тяжелый булыжник.

– Ты только на праздники? Съездишь за теплой одеждой и вернешься?

Аля наивно думала, что ему нужно привезти шапку из искусственного каракуля…

Георгию же хотелось что-то сломать: каморку вахтерши, двери на стальной пружине или тот усталый, мечтающий умереть, дуб.

– Нет, Аль. Навсегда.

И тут Аля улыбнулась. Получился оскал зверя, которому осталось недолго. Ему стало страшно. Потом взяла в рот рукав пальто и прокусила. А дальше выровняла спину. Прямо, как не бывает. И протянула ему руку. Он взял нервные пальцы. Сжал их. Она не ответила и не почувствовала.

– Я приеду, слышишь? На Новый год. Я напишу тебе письмо. Много писем…

Георгий от отчаяния что-то обещал, тряс ее холодный рукав, нежно дул на щеки. Только его дыхание в пути остывало, и щеки царапал снег. Аля редко дышала, смотрела на его губы, а потом резко выдернула руку.

– Мне пора. Я пойду…

Узенькая спина неуверенно повернула к лестнице, покрашенной по краям желтым и красным. Синим – стены, ровно по плечо.

Мороз только формировался, но уже вовсю лез в кости на ногах. Опять троллейбус с холодными худыми ребрами. С промороженными стеклами и кружочками от теплых пальцев. Люди на остановке, продуваемой и без крыши. Малыш в толстом пуховом платке, завязанном крест-накрест. Небо с нависшими неопрятными бровями. Снег, сухой, пересушенный ветром… Он с недоумением сыпался на нарядную и очень дефицитную коробку конфет…

Чижовка почти что спала с закрытыми на ночь калитками. Церковь, с потухшими свечами, повесила на дверь тяжелый замок. Георгий, переживший такой первый, такой болезненный разговор, мечтал также уснуть. Чтобы утром ничего как бы и не было.

Но он помнил всегда: поезд, который отстучал им так мало времени, пряники, хрустевшие на зубах от коричневого сахара, и глаза, заледеневшие от боли и холода…

…Георгий подъезжал к вокзалу со стороны Кутузовского проспекта. Каштаны без листьев и свечек выглядели дико. И кусты сирени с ассиметричными ветками. И даже эти торжественные «ворота города» из двух одиннадцатиэтажек…

Возле хлебного разгружались булки и сладко пахло выпечкой. Он шагнул в эту сторону, но, пересчитав мелочь в кармане, отвернулся. Несколько машин сбились в кучу на светофоре и часы показывали десять. Он возвращался домой с тем же твердым чемоданчиком. Только совсем другой. Взрослее… Испытанный первой любовью. Он не знал, как появиться на пороге дома и признаться в первом провале.

Минский вокзал смотрел обыденным взглядом. Потом с безразличием отворачивался. Птицы все сидели на медных проводах, и опаздывал Витька. Георгий выпил воды без сиропа из автомата, купил газету «Труд» и стал читать. Его отвлекали объявления скучными голосами о прибытии поездов, и мужик в тулупе уже трижды просил огоньку. Сердце кто-то держал шершавой рукой и не отпускал. И хотелось стакан горячего чаю…

Через пару минут вбежал Витька без шапки и с шарфом, болтающимся на спине. За ним Нинка с подведенными красным глазами. На ней было пальто, давно вышедшее из моды, и туфли не по сезону, с полуоторванными каблуками. Она держала в руках сетку, с чем-то заботливо завернутым в бумагу.

– Вить, это тебе в дорогу. Рогалики с яблочным джемом. Мы с Алей ночью пекли.

А потом посмотрела на Георгия глазами древней старухи и достала из кармана желтую коробку.

– А это тебе. Аля передала. Мармелад…

Георгий взял, стараясь не смотреть по сторонам. Стараясь не думать, что сердце запеклось, как обычный кусок мяса. Он знал, что Аля тоже пришла и старательно прячется за колоннами. Он чувствовал ее глаза и запах. И ее искренние, болезненные мысли. Они перекрывали ему дыхание…

…Обдал теплом вагон. Он зашел, снял обувь, лег на верхнюю полку и закрыл глаза. Напротив сидела женщина и читала книгу. Ее страницы были обгажены тараканами. Витька, приплюснувшись к запотевшему стеклу, рисовал пальцем сердце. А потом еще одно. Нинка, размахивая руками, жестикулировала. Он кивал, когда понимал и кричал изо всех сил, что обязательно даст телеграмму.

А потом все завертелось. Поезд грубо оттолкнул от себя перрон и сперва медленно, а потом все быстрее побежал вперед. Нинка от неожиданности двинула за ним и упала на асфальт. И последнее, что увидел Витька, – это сидящая на холодном асфальте Нинка, с удивлением рассматривающая дырку на единственных чулках…

…Если закрыть глаза и не открывать их долго-долго, можно увидеть рай. И иллюзию. Можно весь путь пройти не просыпаясь. А если жить с открытыми глазами – увидишь все: и преисподнюю, с запахом немытого тела, и купола, провожающие в последний путь, и любовь жасминового цвета, и разлуку со вкусом скисшего вина…

Он глаза не закрывал. Никогда. Смело смотрел беде в лицо. И любовь сыпалась на него, как яблоки с яблони. Сладкие и чуть с кислинкой, зрелые и зеленые, большие и райские… Он жадно вгрызался в них зубами, варил из них компоты, выбрасывал… Но помнил лишь самые первые чувства и то, что довелось испытать под шестьдесят…

Page 4

…Утро началось звонким, под железным колпаком, будильником. Гоша скосил на него недовольный взгляд: 6:30.

На кухне свистел чайник, припадочно гудел однорукий «ЗИЛ» с коллекцией лекарств на полке слева и пахло мясным бульоном. Тетка считала, что день нужно начинать со свежего супа. Поэтому за мясом ходила на рынок каждую неделю с безразмерной авоськой.

Эхо традиционной радиозарядки просачивалось сквозь дверную щель. Трехпрограммный радиоприемник «Маяк-202» вот-вот должен был объявить пионерскую передачу. И точно. Зазвучал горн, и бодрый мужской голос сказал неизменную фразу.

– Здравствуйте, ребята! Слушайте «Пионерскую зорьку»!

Георгий откинул тонкое одеяло и собрался в одних трусах идти умываться. Но вовремя вернулся за шортами. Трусы от здоровой эрекции оттопыривались основательно, создавая бугры. Поэтому сразу же стал под привычный холодный душ. И тер себя до тех пор, пока тетка не стала стучать поварешкой в дверь и страшным голосом обещать, что если и дальше так пойдет – он непременно простудится. А потом случится пневмония.

За завтраком он слушал новости и с аппетитом ел. К тарелке супа приложил почти буханку хлеба. А потом его запил приторно сладким чаем с халвой.

У него было приподнятое настроение, ведь сегодня начало учебы. У них по расписанию торжественная линейка, а потом анатомия человека и история СССР. На диване уже лежал накрахмаленный и отутюженный белый халат. Его любимая одежда на ближайшие сорок лет. Рядом неприметная шапочка. После пар он оформится в библиотеку и потом поедет к Але. От воспоминания о ней у него покраснела шея и даже спина…

На улице пахло праздником. Утро с осенней хрипотцой в голосе было задумчивым. С чуть замедленными, но очень выверенными жестами. Девочки в белых передниках и коротких платьицах несли цветы. Мальчишки тоже несли, но упираясь. Малышня, не доросшая до школы, смотрела на них с завистью и прыгала в резинку. У них как раз была вторая высота и совсем несложные «бантики». Из-под коротких платьиц проглядывали трусики. Мамы с колясками-домиками сидели на лавочках и читали журнал «Здоровье».

Георгий шел через парк залихватской пружинистой походкой. У него в руках был коричневый кожаный портфель, привезенный отцом из-за границы. В него с утра тетка пыталась запихнуть два краснощеких яблока, пока он не прекратил это безобразие. Он шел и знал, что идет правильной дорогой…

…Наступили учебные будни. Все были в восторге от пятидневки с двумя выходными. Ее ввели еще с марта, но в нагрузку добавили черные субботы…

Каждый вечер он просиживал в анатомичке, где под залог студенческого билета выдавали кости и череп. Он сидел с атласом по анатомии и пытался найти изученные возвышения, бугорки, отверстия и каналы. Через месяц начались крупные суставы и связки. Они вылавливали в бачке части конечностей, то есть кости со связками, и долго на них смотрели. Постепенно он привык к анатомическим препаратам и к запаху формалина.

Георгий таскал с собой учебник по анатомии Привеса, а по физиологии Татаринова. Да еще три тома атласа Синельникова. Частенько со всем этим богатством он приезжал к Але. Читал, когда ехал в троллейбусе № 16, когда ждал ее, сидя на пне, царапая единственные брюки, когда возвращался, стараясь не беспокоить дремлющий город. Иногда, проснувшись в три часа ночи, тетка заставала его согнутым за столом. Положив голову прямо на височную кость, он крепко спал.

Иногда ему приходилось пропускать такое желанное свидание. Время сжималось, и в сутках не хватало часов. И не хватало места для конспектов. И тогда он бежал к телефону-автомату на перекрестке улицы Козлова и Ленинского проспекта, чтобы предупредить Алю. Но там всегда стояла очередь.

Он грел в руке двухкопеечную монету, посматривая, как киоск «Союзпечать» бойко торгует газетами. Как какой-то мужичок стреляет у прохожих сигарету. Очень хотелось пить, но в кармане редко было больше 5 копеек. Этого хватало на маленький стакан кваса, который ему был ни к чему. Пол-литровый стоял 6 коп. А литр – целых 12.

Круглые, с толстым стеклом, часы на фонарном столбе показывали уже 17:15. Он нервничал. Ведь Аля ждет его с пяти часов, а он сегодня ну просто никак. Завтра нужно сдать реферат…

Крупная дама в будке не спеша записывала рецепт бифштексов из баклажанов. Она кричала во все горло:

– Мила, не поняла, повтори, как резать сухой хлеб? Сколько-сколько баклажанов? Два крупных?

Вся очередь волновалась, и он в самом хвосте. А она дотошно, не торопясь, обсуждала синенькие.

В 17:30 Георгий вернулся в анатомичку… Аля выглядывала его на остановке до самых густых черничных сумерек. А потом, опустив голову, поникшая, поплелась домой…

Георгий не предполагал, что можно столько учиться и практически не спать. Рассвет начинался в пять, а то и в четыре. Плохо давалась латынь. Он читал вечером, а потом тот же материал – утром. И каждый раз, к своему удивлению, в прочитанном вчера находил что-то новенькое.

Первая пара стартовала в 8:00. В коридоре ходили красные, с чем-то лопнувшим, глаза. Все зубрили, обступив подоконник, подпирая стены, понимая, что в голове уже ничего не держится и превращается в сплошной винегрет. Только Георгий просто стоял. Спокойно ожидая начало занятия. Он терпеть не мог догонять. Он все выучил ночью.

Через две недели преподаватели начали с ним здороваться за руку, а одногруппники считали его гением.

У Витьки, его киевского друга, все было по-другому. Он учился так себе, спал сколько хотел и все время шутил. Рядом с университетом был овощной магазин. Он пугал в нем продавцов, представляясь инспектором СЭС. Когда его там выучили, стал ходить в хлебный. Однажды он ехал в автобусе и, когда нужно было выходить, заметил бахилы на своих ботинках. Он шел так от самой больницы…

…Возвращаясь домой, Гоша частенько заставал в квартире запах вываренного белья. На плите стояло специальное обсмаленное ведро, в котором варились простыни и наволочки. В мойке валялась ржавая терка со стружкой стирального мыла. Заранее был приготовлен крахмал из картошки либо мутная, клейкая вода после варки макарон. И тетка, в драных спортивных штанах, из которых давно вырос сын, постоянно мыла полы.

У нее на подоконнике всегда что-то настаивалось. Грецкие орехи, календула, ромашка. На всех банках были этикетки с датой. Потому что, к примеру, огуречная настойка настаивается семь дней. Потом огурцы достаются, режутся на мелкие кусочки, отправляются обратно в банку еще на семь суток. И только тогда настойка готова.

Однажды она увидела у Георгия маленький прыщик. Тут же пришла со своей болтушкой… Она свято верила, что конский навоз лечит суставы, лучше всяких докторов, что мочой нужно укутывать больное горло на ночь, а угри смазывать только менструальной кровью. По ее мнению, получалось, что девушки, которые выходят рано замуж, преждевременно стареют и тогда не пахнут, как должны, парным молоком и свежими яблоками. И что волосы нужно мыть не чаще, чем раз в 8-10 дней. Поэтому приходила в ужас от его ежедневного мытья.

– Гоша, волосы моются в воскресенье, перед понедельником. А к пятнице мыть не положено, потому что так они быстрее салятся…

…И все-таки, как же было здорово жить! Наблюдать, как по утрам в окна лезет рассвет, трогая подоконник своими прохладными чистыми вымытыми руками. Смотреть, как разноцветные голуби с легкой сединой взлетают с крыш и купаются в синем, словно проточном, небе. А богатый красками сентябрь с любовью развешивает по городу крупную рябину. Наверное, к холодной зиме.

Радостно было вскакивать, жмуриться и отжиматься от пола. Радостно было бежать на лекции, слушать профессора Тихонова и понимать все, о чем он говорит. Радостно было слышать за окном бесцеремонный свисток молочницы с флягами. Во дворе шустро выстраивалась очередь с бидончиками. Тетка высовывала голову из окна и звучным голосом кричала: «Я первая»! Она даже еду готовила ухом к окну. А то пропустишь, и ищи-свищи ее в соседних дворах.

Волшебно было любить впервые… Волноваться, трогать острую косточку на запястье, обнимать… Рубашка от чувств плавилась, и он, голой, чуть волосатой грудью, чувствовал тепло и тяжесть ее полной груди, морщинистую кожу соска… И животик, чуть выпуклый и мягкий, и запах, поднимающийся из самой глубины…

– Завтра воскресенье, может, хватит смотреть в учебники, так и мигрень можно схватить, съездил бы ты за город, в Мирский замок. Осень такая тихая…

Тетка пекла орешки в тяжелой чугунной сковородке. Он выхватывал их из-под рук, макал в сгущенку, сбитую с маслом, и бросал в рот. На столе лежала закапанная жиром тетрадь с рецептами, рядом тесто, желтое от домашних яиц.

– А где этот замок, далеко?

– Нет. Полтора часа езды с автовокзала Восточный. Садишься по направлению до Новогрудок или Кареличи. Все они останавливаются в поселке Мир. Погуляешь там, подышишь и обратно.

Гоша стоял у открытой форточки. На асфальте были криво нарисованы классики. За столом яростно хлопали в домино, забивая козла, и сосед еще с обеда ковырялся в мопеде. Тетка замусоленной прихваткой держала ручку и рассказывала…

– Когда-то возле замка был экзотический сад. Цвели там цитрусовые, рос инжир, самшит, кипарис, красное и лавровое дерево. Сад называли «Итальянским». С правой стороны от замка. А потом новый владелец Николай Святополк Мирский приказал вырубить его и на этом месте выкопать пруд. Через время ему пришло видение. Он увидел мать одного из погибших лесорубов во время вырубки, которая прокляла пруд и пообещала, что теперь здесь каждый год будет по утопленнику. Так и случилось. Вскоре утонула двенадцатилетняя княгиня Сонечка, а потом найден на берегу мертвый и сам Николай. С тех пор тонут там люди. Так что ты, Гош, не подходи к пруду. Издали смотри.

Георгий загорелся замком, его 25-метровыми башнями и стенами в добрых три метра. Завтра они с Алей встречаются в 10:00. А почему бы и не поехать?

Они впервые провели целый день вместе. С самого только зачатого утра. Ходили тропой Святополка, где сосны никогда не заканчивались, сидели на древе Любви, на которое садятся пары с желанием пожениться. А дерево, словно специально разрослось как удобное кресло, почти касаясь воды. Смотрели на церковь-усыпальницу Святополк-Мирских. Ели бутерброды, не доедая хлеб. Мякиш бросали голодным рыбам и грациозным лебедям с розовыми крыльями.

Замок красно-бурого цвета, с четырьмя башнями и пятой под давно не существующий разводной мост – смотрел на них близоруко. Он устал от этих бесконечных, бездумных туристов. Земля вокруг него была забита тысячами ног и твердая, как гранит. Желтые сентябрьские круги плавали на воде, а на ногах у женщин были одинаково удобные и совершенно безобразные туфли…

Винтовая узкая лестница, казалось, все время прижимает к стене. Не каждый решался подняться на самый верх башни. Георгий легко поднимался, не выпуская Алиных рук. Ее юбка в страхе запутывала ноги. Ее ладонь в крепких сухих ладонях влажнела. Скользила. Она жутко этого стеснялась и не знала, как незаметно ее вытереть. Она тогда не знала, что его руки и ступни не потеют никогда. Она так и не узнала, как это встречать его у порога в конце дня, снимать с него ботинки с носками и целовать пахнущие утренним мылом ноги.

А когда небо башни открылось – на голову рухнули круглое, как яичница, солнце, прохладная глубина пруда и бесшумно плывущие своим маршрутом облака. Георгий впервые тогда сказал: «Люблю…» Аля чуть не обожглась этим с виду обычным словом.

Из стен продолжала крошиться вековая пыль. В них намертво вросли прямоугольные узкие окна. Экскурсовод все стояла во внутреннем дворе…

…Воскресный вечер тетка проводила у телевизора. Как и десять лет назад. Были завершены все дела, на полу в старых махровых полотенцах сушились ее шерстяные кофты, а на журнальном столике стояла полная вазочка с «Рачками».

Она сидела в привычном кресло, укутавшись в платок, и смотрела фильм. В этот раз шел «А если это любовь?» Юлия Райзмана. Она уже неоднократно его видела, но всякий раз не могла сдержаться. Вспоминала, как в 62-м ходила на премьеру в кинотеатр. Еще был жив муж, и они чуть не опоздали. И так было нарядно на улице и еще душно после целого летнего дня. Он купил ей цветы, завернутые в газету, а после сеанса угощал «Ленинградским» мороженым, одетым в фольгу…

Тихо повернулся ключ, и в темную прихожую зашел Георгий. От него пахло дымом, пригородом и чуть горькими тополиными листьями.

– Гоша, я налистничков пожарила. Твоих любимых, с печенкой. На сковородке.

Она кричала, не отрывая взгляда от телевизора.

– Ты посмотри, что делается. Срамота! В любовь они вздумали играть. Учиться нужно, выпускные на носу, а они прячутся по углам. Ты мне смотри, Георгий, – тетка почему-то в телевизор пригрозила кулаком, – чтобы я не видела и не слышала ничего такого. Об учебе думать нужно, о профессии. Сперва долг свой выполнить перед страной. Отработать, что государство вложило в твое образование. А потом можно и о девушках задуматься. Вот в наше время…

Георгий больше не слушал. Он с аппетитом ел прямо со сковородки. Можно, пока тетка утратила бдительность и увлечена своим монологом. Горячие, с хрустящей корочкой блины таяли во рту. Запивал компотом из сухих яблок и груш прямо из банки. Мычал ей в ответ. А сам себе думал: что она может понимать в жизни? Со старомодными взглядами вдова… И разве она знает, что такое любовь? Разве хоть раз ее чувствовала? Она ведь до сих пор хранит ситец в рулонах, на котором набит серп и молот. А еще упаковки стирального мыла и спичечных коробков. И перешивает себе юбки из старых мужниных рубашек. Где тут место для любви?

А в это время десятиклассники Ксеня и Борис боялись себя. Боялись своего влечения. За это стыдили и презирали. За это высмеивали на собраниях и в учительской. Тетка стала мирно задремывать, согревшись под пуховым платком, а Гоша, прячась за тулупами и старыми шубами, набирал номер Алиного общежития…

…Ровно в 21:00 в программе «Время» напряженным голосом диктора было рассказано о теракте на Красной площади. Взрыв с помощью самодельного взрывного устройства совершил литовец, страдающий психическими расстройствами. Эту новость весь институт возбужденно обсуждал перед первой парой…

Нинка грустнела с каждым днем. Быстро поджимали допустимые сроки. Она, наконец-то, всеми правдами и неправдами достала направление на аборт. Завтра… В понедельник… Без укола новокаина. На это у нее совсем нет денег.

Просто так на аборт не брали. Она ведь не замужем и без детей. Аля пыталась утешать, но глубины не понимала. Ей сложно было представить как беременность, так и действия, которые к ней приводят. Нинка замечала ее счастливый и отсутствующий взгляд. Сильнее сжимала челюсти. Почему у этой зеленой первокурсницы такой парень? Каждый день, в одно и то же время берет ее за руку и ведет прощаться с птицами или в кино. А она уже на третьем курсе… Неглупая, с рыжими мягкими волосами и курносым носом. Но все вокруг сволочи. И завтра у нее аборт…

Завтра наступило очень быстро. Вечер переродился в утро. Поседевший за ночь лес сочувствующе кивал головой. Холодный туман сиротливо стоял у двери храма. Его все пытался проесть рассвет. Мужик в кирзовых сапогах нес в ведре уголь. Худая собака бежала, болезненно поджимая лапки. Ночью были заморозки. В чьем-то дворе голодно мычала корова и, кашляя, заводился трактор. Она шла, остро слыша и запоминая звуки. Как будто больше никогда не будет петухов, хрипнущих на заборах, земли с рубцами вчерашней грязи и малыша, которого она бережно несла в своем животе. Ее сковал страх. Нет, не ее. Пупса, который сжался и вспотел, пытаясь хоть куда-то спрятаться. Мечущегося по матке в поисках хоть какой-то, самой крохотной щели.

В центральном абортарии Нинку раздели и выдали ношеные бахилы. Словно плохо стиранные. Побрили, сжимая по миллиметру очень белую, как у всех рыжих, кожу. Оставляя перечеркнутые мелкие порезы. Потом Нинка еще пару недель не могла мыться вместе с Алей в бане, стесняясь своего неприкрытого лобка.

Покрученная морщинами медсестра покрикивала на всех, ждущих своей очереди. Ледяные стены коридоров прожигали прислоненную к ним спину. Нинка чувствовала себя облезшей волчицей. Загнанной в капкан. Она выла не переставая. Без звука. Она знала, что если передумает – всю жизнь проживет в этом общежитии, мать-одиночка…

Только когда на холодном кресле почувствовала лед металла внутри себя – выть перестала. Потому что в ушах стоял перепуганный детский крик, доносившийся из тонкой кожи живота. Молчала, пока вводили расширитель во влагалище, крепили зажим к шейке, и когда боль, тянущая и живая, выпадала вместе с плацентой. Ей вживую открывали матку, а потом кюреткой отдирали то, что так крепко приросло. Ощущала шкрябанье железа внутри, и холодный пот стекал по замерзшим красным ступням. Она сцепила зубы, и они стали крошиться прямо в рот. И ненависть на весь мир плашмя падала на пол, под ноги крепкой тетке, выдирающей ее нутро. А та все время повторяла свою ключевую фразу: «Теперь будешь знать, как ноги расставлять. Терпи, милочка».

А на следующий день, видя, как Аля собирается на свидание, вышла за минуту раньше. Она больше не могла терпеть такое неприкрытое счастье. Она больше себе не принадлежала. Была, как ядом, отравлена своей болью. Насквозь. И не осталось никаких сил жить с чужой, ощутимо теплой любовью по соседству… Даже не за стеной, а в одной, не подготовленной к зиме, комнате…

Георгий стоял под беззубым дубом и спокойно ждал. Почти все желуди с оторванными шляпками прятались в нечесаной траве. Нинка, желтая после вчерашнего, проковыляла и стала рядом.

– А ты не жди. Она передала, что больше не выйдет. Что разлюбила. Бывает…

Георгий подумал, что ослышался. Переспросил сухим, как песок, голосом. А потом резко развернулся, чуть не ударив локтем чахлую Нинку.

Как раз подъехал троллейбус, медленно раскачиваясь по сторонам, словно танцуя. Он прыгнул на ступеньку и только тогда разжал кулаки. На ладонях была кровь…

Аля выбежала к старому дубу через минуту. Отъезжающий троллейбус с блеклыми глазами… Дуб, пахнущий не собой. Пахнущий им. Дым, ползущий с перекопанных на зиму огородов. Небо, поколотое лучом. Закат, уже ложившийся на брюхо… Она же его видела из окна. Он стоял в теплом сером свитере из чистой шерсти. Что могло случиться? Почему?

Она ждала долгий час. Встретила и проводила глазами еще не один троллейбус. Слезы щекотно скатывались и падали за шиворот. А потом вернулась домой и плакала, пока не уснула на мокрой подушке. Нинка, уткнувшаяся в учебник по философии, ни о чем не спрашивала…

Прошла неделя. Георгий не приезжал… Аля по инерции открывала не выспавшиеся глаза, бежала по холодному коридору, чтобы умыться. Потом на кухню – поставить на плиту обгоревший черным чайник. Всюду гуляли сквозняки, дико нападая из-за углов. Хватали за голые щиколотки, как одичавшие псы.

Она механически шла в институт, чтобы отсидеть положенные пары, а потом возвращалась домой и все время находилась у окна. Уцепившись двумя руками за подоконник, сидела на табурете, пока спина не становилась колом. Смотрела, как носится осень по садам, как болтается на дереве кусок бурого бинта и как нищенски выглядит рабочая Чижовка.

…Шли последние дни сентября. Целыми днями моросили дожди, которые Нинка по-простому обзывала «мыгычкой». Уже совсем остыло общежитие, а Аля впервые почувствовала, что означает «не хочется жить». Она не могла ни есть, ни пить. Даже чистую воду. Ее сердце болело так, как будто его разрезали бритвой на узкие ровные полосы. И продолжали аккуратно, с особым удовольствием, резать дальше. А потом, когда из нее почти полностью вытекла душа, наступила на гордость своим осенним ботинком и поехала к нему в институт.

…Только закончилась четвертая пара. Он вышел из двери с напряженными взглядом… Рядом, подбрасывая листья, шел Витька. В спортивной кофте под пиджаком. Неточно насвистывая модный мотив… Расхлябанно нес сумку с книгами, задевая прохожих.

Георгий, увидев Алю, остановился и сузил глаза. В них была боль. И арктический холод.

– Зачем ты приехала? Не все сказала? Так пришли подругу, она мне все передаст.

– Гош, – у Али сразу потекли слезы. – Я не присылала никаких подруг.

– А как же Нинка, не годится больше в посыльные?

– О чем ты говоришь? Я пришла, как всегда, вовремя, но тебя нигде не было. Я ждала, пока не замерзла. А потом ждала тебя каждый вечер. На улице, в окне. Я подумала, что с тобой что-то случилось. И вот приехала узнать…

Аля уже не сдерживалась и плакала в голос. Навзрыд.

Витька, почесывая затылок, прирос к земле, а потом, что-то сообразив, отошел к стенду со свежей прессой.

Аля искренне смотрела распахнутыми глазами, полными нечеловеческого горя. И тут на Георгия накатило такое облегчение, такое сумасшествие, что он, взяв ее за узкую руку, повел подальше со двора института. Туда, где он сможет зацеловать до безумия. Где сможет выплеснуть все напряжение этих долгих семи дней.

Они присели на лавочку, которая запряталась от глаз, обложившись плющом. Было уже почти темно. Щекотно дышало в ухо бабье лето. И вечер, как в сундуке, хранил все накопленное паутинное тепло… И фонарь никак сюда не доставал…

Он трогал ее волосы, плечи, руки. Но в этот раз знакомых ласк было мало. Он проник рукой под свитерок. Стал гладить ее голую спину, по которой тут же побежали мурашки. Лопатки, выступающие почти как детские. А потом сместился на животик, потрогал пупок и вдруг страстно обхватил руками полную грудь. Аля застонала и спрятала лицо. А он не мог ни остановиться, ни насытиться. Достал обе груди из бюстгальтера и гладил их, едва касаясь, аккуратно возбуждая соски. А потом не выдержал и поднял вверх кофточку, чтобы видеть не крохи, а все. Белая полная грудь упиралась ему в ладонь. С темно-вишневыми ореолами.

Аля не понимала, что происходит. Почему такие острые ощущения дает такая обычная с виду грудь? Его вторая рука, уже совсем безумная, лежала на колене, сжимала его, а потом стала касаться внутренней стороны бедра. Он гладил ее ножки, настойчиво разводя их в стороны, обминая кружево голубой стеклянной комбинации. Где бы он ни проходился – везде ныла кожа. И голова отделялась от тела. И вот уже кончики пальцев трогают влажные трусики. Сверху вниз. Ощупывая выпуклости и бугорки. И так хочется погладить ее там, без белья. Спутанные мягкие волосики, скользкий клитор… Он осторожно, одним пальчиком приподнял их и почувствовал набухшие мокрые губки. Горячие, пахнущие, истекающие… стал их нежно открывать, добираясь к маленьким… Аля очнулась. Резко сжала ноги. Стряхнула его руки с себя и вымученно встала.

– Гош, ты что? Я не могу.

И снова заплакала. Георгий опомнился. В паху все разрывалось. Ныло. Болело. Его член уже никуда не помещался. Еще немного и его головка будет видна из-под ремня. Но он встал, подал ей руку и повел к остановке…

В парке жгли листья. Сгребали огромные бесцветные кучи, бросали горящую спичку, и они нежно тлели. Теплый октябрь только начал свой отчет. Осень ходила в блузе с короткими рукавами. Пахло пряными духами, древесиной и землей. Солнце лезло на голые ветки и сидело там целый день, как на руках. Путалось, как в лабиринте. Осмелевшие белки ждали малышей. Дети приходили в парк с мамами и стучали орехом об орех. На этот стук зверьки сбегались со всех деревьев, хватали орехи и уносили. Забивали ими дупла. Зарывали в землю…

Георгий с Алей видели всегда одних и тех же: маленькую облезшую и очень толстую. Аля даже подумала, что она ждет бельчонка, но дворник ей объяснил, что эта белка была такой всегда.

Они держались за руки, обходили коляски и самокаты. Девочки постарше прятали секретики под бутылочным стеклом. Две разномастные пуговицы и пластмассовый голубой цветок. Ломались листья на мелкие осколки, дурнело небо, летало голосистое воронье, и очень захотелось есть.

Георгий повел ее в пончиковую на Ленинградском проспекте. Там были вкуснейшие пирожки с мясом за десять копеек и с ливером за пять. А еще не сильно горячий кофе, но зато с молоком. Его разливали черпаком в граненые стаканы с толстым дном. Столы были, как всегда, с засушенной горчицей посредине и мутными бульонными разводами. И не менялась бабка, протиравшая их несвежей ветошью. И подносы, почти не отмывающиеся от жира, упирались в потолок. Но как же было празднично и вкусно! Они ели, время от времени дуя то на руки, то на пирожки. Шутили с полными ртами, пропуская буквы… А когда Але захотелось чего-то сладкого, Георгий тут же принес пирожок с ароматным клубничным вареньем. А еще один завернул в бумагу и дал с собой.

Быстро темнело. И расставаться, как всегда, не хотелось. Эта их первая любовь была каким-то хрупким, необузданным счастьем. Как цветы с мороза… Их вносят в дом и бережно кладут на стол. Тихо ходят вокруг, греют дыханием, пока полностью не отойдут лепестки. Пока не открошится иней и не сравняются температуры. Потому что одно неверное, невыверенное движение и… катастрофа. Одно не так сказанное слово, не с тем оттенком – и вселенская обида. Конец света… Конец любви…

Это были чувства, не поддающиеся логике и здравому смыслу… Одна сплошная яркая эмоция… Пульсирующий нерв, не прикрытый мышцей…

…Нинка от голода не могла уснуть. Но еды не было. Никакой. Даже пакета с ванильным кремом за шесть копеек. Вчерашний вареный горох, заправленный жареным луком, очень быстро съели. Сегодня утром они с Алей пили только чай, настоянный на вишневых ветках, и Нинке даже досталась конфета. Они нашли ее на самом дне Алиного чемодана. Стипендию дадут завтра. Нинка представляла, как после пар купит в гастрономе килограмм макарон и сразу сварит все. Сверху потрет плавленым сырком и, может, даже покапает майонезом…

Когда Аля, розовая от любви, вбежала в комнату, Нинка отвернулась к стене. Чтобы не видеть этой сладости. И чтобы хоть как-то спрятать зависть – попыталась прикинуться спящей.

Аля стало тихо раздеваться, стараясь не шуметь. Но ботинок выскользнул из рук и с грохотом упал на пол.

– Алька, шляешься по ночам, так хоть имей совесть. Чтобы я тебя больше не слышала.

Аля, вся в любви, как в панцире, была непробиваема. Неуязвима к любым нападениям. У нее ведь был защитник. Она давно ей все простила, только не знала, как об этом сказать. Поэтому открыла свою сумочку с божественным запахом внутри. Достала оттуда пирожок, прыгнула к Нинке на кровать и подсунула его под самый нос.

– Нинуль, угощайся.

Нинка посмотрела зверем, но рука сама потянулась без ее ведома. Она стала есть вкусное поджаренное дрожжевое тесто и плакать одновременно. Густой джем брызгал на простыню. Она его жадно подбирала и совала себе в рот. Пирожок просто таял. А Аля гладила ее по волосам и тоже плакала, только от счастья. Они обнимались на скрипучей, сетчатой кровати, продавленной почти до пола, просили прощения, прощали, смеялись и снова плакали. А потом кипятили чайник и разводили кипятком смородиновое варенье. И пили этот синий фруктовый чай, пахнущий киевскими садами, обжигавший небо.

– А хочешь, я тебе пожарю лепешки по рецепту моей бабушки?

Нинка, все еще голодная, кивнула. Но так как не оказалось ни молока, ни яиц, ни соды – рецепт срочно был упрощен до минимума. Аля набрала в железную миску воды из-под крана, посолила, добавила муку и замесила тесто. Нинка в это время пела «Гуцулку Ксеню», драила под холодным краном чугунную сковородку, и разогревала на ней масло. А потом раскатывали бутылкой тонкие блины и обжаривали их с двух сторон. До желтого, местами подгорелого цвета. Нинка хватала их еще горячими и жадно ела.

– Аль, как вкусно! Если закрыть глаза, то очень похоже на чебуреки…

Это была долгая ночь. Ночь, когда становится понятным сложное. Когда обретаются друзья… Они говорили, перебивая друг друга, замолкали, теряя мысли, делились своими еще детскими тайнами. А потом уснули, обнявшись, на одной узкой, с растянутыми пружинами кровати.

На следующий день – гуляли вчетвером. Георгий шел с Алей впереди, а Нинка с его другом Витькой настороженно присматривались друг к другу чуть сзади. В одном из дворов пели под гитару. После смены возвращались работники завода, громко споря о новых нормах, представленных на собрании, и тихо на лавочках шептались старушки. Обсуждали гулящую Зинаиду из первой квартиры…

– Смотри, смотри, опять повела. Видишь, в кепке, весь из себя важный. А уйдет он только под утро. Постыдилась бы…

Витька, простой и совсем незамысловатый, с крепкими щеками, румянцем и светлыми вьющимися волосами смотрелся богатырем рядом с худой и замученной жизнью Нинкой. Он говорил с украинским акцентом, смеялся басом и все хотел на карусели. Его постоянно одергивали, показывая на купол, набирающийся дождем. И наконец-то решили кататься в выходные.

Тем вечером Нинка была счастливой. У нее тоже было мужское внимание. Пусть даже такое, грубоватое. Они вместе прошмыгнули мимо бабки-вахтерши, смеясь и шушукаясь, поднялись на второй этаж и с порога комнаты стали вспоминать.

– А помнишь, как Витька лез на памятник? А как пил воду из автомата, сразу пять стаканов. А мне купил с сиропом. А когда мы ехали в трамвае – он тихонько взял меня за руку…

Наступило долгожданное воскресенье… Утром город увеличился в объеме от поднявшегося на пару метров неба. Потом протолкалось солнце, на ходу разливая по квартирам плошкой мед. Спелый, бело-голубой воздух освежал комнату, в которой девчонки наряжались, мылись, готовились. Нинка переживала, что волосы плохо накрутятся на тряпочки. Все их развязывала и проверяла задеревеневшие локоны. А Аля перед зеркалом причесывала свои. Потом достала то мятное платье, в котором ехала в поезде, а Нинке дала свою юбку и блузу. Красились одними тенями и пудрой. И помада была одна на двоих…

Побритые и надушенные парни тоже возбужденно собирались. Стоя друг против друга, выворачивали карманы и скрупулёзно пересчитывали деньги. Георгию пришлось достать из заначки последние три рубля.

В гастрономе № 8, что в доме под шпилем, купили бутылку шампанского и коробку «Птичьего молока». И потом с гордостью угощали девушек, которые с утра были в волнении и совершенно не завтракали. Прохладное колючее шампанское лезло в нос, и конфеты оставляли на пальцах липкий коричневый след…

Они медленно прохаживались по старой липовой аллее. Смотрели на полные кусты розового снежноягодника и низкую красную землянику. На сосны, глухие от зелени. Вокруг было много золотистой охры, меди и глауконита. В парке играл духовой оркестр. Сперва немодные военные марши, а потом – неожиданно вальс «Голубой Дунай». У автомата с газировкой бабка за пять копеек взвешивала всех желающих. У Георгия оказалось 80 кг. У Али – 45… А потом подошли к аттракционам…

Page 5
Дождь в мои барабанит виски.У прохожих промокли запястья…Я тебе покупаю носки,Про себя улыбаясь от счастья.

Зонт продрогший, вода на полу,

У пальто насквозь вымокли плечи.Я тебя приглашаю к столу,Зажигая церковные свечи.

Скатерть крестиком. Тонкий фарфор.

Полотенца в шкафу на крахмале.Мы за ужином пьем разговор.Как шампанское в узком бокале.

Неожиданно дождь подустал.

Еле слез со спины винограда.И ты просто спасибо сказал.А мне больше, поверь, и не надо.

У неба было розовое лицо и пунцовые щеки. Может, рассвет? Дымчатая косынка развязалась. Чуть слипшиеся ресницы. После сна. На подушке пара волос.

– Любимый, утро.

– Темно…

– Открой глаза. 6 утра. У тебя сегодня конференция. Помнишь?

В его распахнутых глазах сразу была ясность. Никакого тумана после ночи. В зрачках четкое расписание дня. Он встал так легко, как будто всю ночь ходил. А может, ходил во сне?

Без него постель стала бедной. С простыней ушли лебеди. Отопление отключили три недели назад.

Она бегала босиком. Розовые пятки стали синеть. Мимо открытого окна пролетало будущее лето. Акация возомнила себя на выданье. Дикая роза с полными цветами мечтала похудеть.

Он собирался. В овсянке моргал желтый глаз масла. От двери дуло. Он заставил надеть носки, которые привез ей из Москвы.

Ложка жала на творог. Разминала в нем сахар с изюмом. Белая рубашка топорщилась от крахмала. Пока она готовила, он ее утюжил. Сам. Виртуозно. В чашках остывал чай. Он не любит горячий.

Птицы уже час, как пели. Он смотрел на нее утреннюю. И такой она нравилась еще больше. В этом белом платье, с хвостиком на затылке, с просыпающимися вкусными губами. Она держала в руках его чашку, поглаживая ее за ушком.

– Котенок, давай и тебе немного каши.

– Давай.

Он насыпал ей полную тарелку. И себе еще. Каша была сладкой.

У творога появилось много глаз. Из-за изюма. В окно подглядывали осы и облизывались. Небо потихоньку прогревалось.

– В котором часу у тебя доклад?

– В два.

Кухню пронизал насквозь солнечный луч. Он стал плохо ее видеть и закрыл шторы. Посмотрел на часы. Пора…

В прихожей стоял портфель. У него был подтянутый живот. В шкафу – плащ, с ровными, очень прямыми линиями. Она смотрела, как он надевает костюм. Пила кофе. Во рту было горько и темно. Руки… Сразу вспомнилось, как ночью он ласкал ее бедра. Туфли… Она присела, чтобы помочь их завязать. Подняла голову…

– Любимый, мы ничего не путаем? Это любовь?

Он посмотрел со своего, почти двухметрового роста на нее, копошившуюся у ног.

– Это самая главная любовь…

* * *
На дороге был просто след.В нем купалась ночью луна.Попадал в него утренний свет,И полуденная тишина.

В нем искали еду муравьи,

Спал заплаканный воробей.Это были следы твои.От одних до других дверей.

…Однажды он пришел поздно. Тихо снял в коридоре туфли, и впервые на них была пыль. И она поняла, что он очень долго шел… С рубашки нехотя сползала усталость, а с волос – сложные переговоры на английском языке.

Она губами снимала с него одежду. Она целовала ступни и мысленно проходила его путь. Ощущала каждый шаг, сделанный накануне, и шла по его следу. Его ноги говорили о том, о чем молчали уста. По ним читались годы и страны. И это была такая неприкрытая, оголенная правда, что в мире больше не было дорог. Только та, по которой шел он.

Она целовала каждый пальчик, каждый изгиб и каждую ямку. И мысленно благословляла небеса. Ведь сегодня дорога через сотни светофоров, тысячи машин, через перекрестки, тесные мосты и тротуары привела к ее дому…

Сперва он пытался хоть что-то утаить. А потом, глотнув воздуха, сказал.

– Ты проникла под мою кожу. Ты вошла в меня.

Опираясь локтями на мрак, встало солнце. Мозаичное небо разрывалось пополам. Жестокий утренний холод не имел сердца.

Он смотрел на первые минуты утра из иллюминатора самолета. Думал, что спал. Оказалось – с открытыми глазами. До земли еще два часа. До неба ближе.

Он вспоминал… Перед глазами плыли яркие кадры, как слайд-шоу. Вот он мальчиком строит пятиметровую лодку, которую потом никто не смог сдвинуть с места. Ошалевший и голодный, влетает в дом, чтобы окунуть кусок хлеба в ведро с водой, обвалять в сахаре и снова вернуться на улицу.

Собирает деньги на коньки и складывает их в копилку с кошачьей мордой. Играет в футбол под ледяным дождем. Потом год болеет. Из него чуть не вытекла вся жизнь. Учится плавать и переплывает глубокий Иртыш… Он видел себя, белобрысого подростка, который никогда не сдавался. Не ждал, что это сделает кто-то, вместо него. Не мечтал, а действовал… Подготовка к институту. На этот раз – Киевский им. Богомольца. Днем – кочегар в военной котельной, а ночью двухтомник по физике и анатомия – наизусть каждая позвоночная кость…

В окна царапался присущий высоте мороз. Сюда не долетают птицы. Здесь нечем дышать. Он был во власти холодного неба, которое нечем измерить, у которого нет дна. Самолет носом разрывал облака. Они трещали по швам, как сатин. Он летел на запад, и поэтому солнце грело хвост. В салоне стоял запах кофе, и он вспомнил, как в одном индийском городе видел пьющих кофе слонов. Кажется, в Удупи. Перед глазами встали тощие коровы, сидевшие в контейнерах для мусора, июньские дожди. Он ехал в машине, а ноги стояли по середину икры в воде, разъедавшей туфли. Он помнил людей, которые укладывались спать на тротуарах, болеющих тысячами болезней…

Почему-то вздрогнули ладони. Красивые, загорелые и очень умные. Из глубины памяти вынырнули куски Афганистана. Он принимал за сутки до 400 больных. Ампутировал руки и ноги. С 52-го размера перешел на 46-й. А когда через два года вернулся домой, не смог достать до звонка. Сидел под дверью и стучался головой.

Он хотел выпрямить колени. В них застоялась афганская жара, но не было места. Впрочем, как всегда. Приходилось повсюду таскать за собой 50-градусные раскаленные камни, которые иногда превращались в обмороженные. И вдруг осознал, понял, что камни – это просто память. Память тела. Их больше нет. Она, его почти последняя любовь, вынесла их из суставов губами. Обтирая их горячими полотенцами, убрала годами копившуюся боль…

Самолет устал. Он был не против немного вздремнуть на спине. Гамбург дал ему самую лучшую полосу. А он очень хотел обратно… Домой…

* * *
Пахло тонко свежим сеном.Теплым молоком в кувшине,Спали травы под коленом.Спало облако в малине.

Пахло рук твоих движеньем.

В сене мята и душица.Пахло нашим вдохновеньем.Или это сон мне снится?…

…Запах свежесваренного варенья… Клубничного. Из того, крайнего окна. Пенку съели ложками сумерки. Наелись, и сытые превратились в ночь.

Ночь была очень теплой и очень летней. От жары еще не остыла кора. Божьей коровке было больно в лапки. И бордюры совсем не остыли. Обожженные солнцем хотели отдохнуть.

Спать не хотелось. Она вышла на балкон, почти без рубашки. Стояла босиком на дощатом полу. Все окна выходили на восток. Все звуки были очень чувственными: шепот в траве, стон луны – ее любимая практика…

Она закрыла глаза. И увидела, как всегда, маленькую поляну. Он стоял в густой траве, совершенно без одежды и смотрел перед собой. Он был сложен, как Бог. И вдруг начало происходить что-то необыкновенное. Она просила его не шевелиться, не удивляться, ни о чем не спрашивать. Сверху посыпались мелко нарезанные ромашки. Он стоял под дождем из лепестков, а они ласкали кожу теплыми губами. Потом к ним добавились чуть надорванные по краям васильки и ароматная медуница. Белладонна старалась касаться бедра, гордые ландыши – ладоней, прохладная мелисса и мята ласкали низ живота. Он стоял под цветочным душем, получая изысканное наслаждение. Цветы летели, словно земля перевернулась вверх ногами.

– Что ты со мной делаешь?

– Тс… Я тебя люблю…

Душистые, заряженные огнем, дождем, землей лепестки прикасались к самым интимным местам. В кожу впитывались их смех, сила, цвет, их радость жизни…

Цветы засыпали его по щиколотки. Все тело было пропитано маслами…

Она поблагодарила Вселенную и открыла глаза. После этой практики всегда хотелось сделать глоток вина. В душе был покой, и, поцеловав ночь в губы, она на цыпочках зашла в дом…

…Он стоял на балконе. В чужом городе, где невозможно читать утреннюю газету. В ней странные буквы.

Он стоял только в льняных брюках. Спать не хотелось. Смотрел на восток. Чувствовал, что они смотрят в одну сторону. Кто-то пил его молоко с медом. Обернулся. Это была нежность.

И вдруг ночь стала пахнуть по-особому. Не каменными звездами, не детскими снами, а цветами. По спине поползли мурашки, и сердце стало биться в особом ритме. Он, как доктор, знал – такого ритма не существует. И упало блаженство… И в душе наступил мир…

Под утро он забрал пустой стакан и ушел спать. На дне, прямо в желтом кусочке меда, дремала нежность…

…В городе жило знойное лето. Оранжевое солнце теперь занимало полнеба. И над домами завис большой раскаленный апельсин.

Они виделись редко. Она терпела и ждала. Просыпаясь на рассвете, умоляла Солнце направлять лучи на его важный жизненный путь.

Однажды вечером, возвращаясь с работы увидела: с небом что-то случилось. Его не стало на несколько минут. А потом оно раскололось на две части, и хлынул дождь. Стеной. Люди жались ближе к крышам. Они стояли на платформах, не понимая, где двери. Дождь был таким мощным, что туфли пришлось снять, а зонт – выбросить. И когда все спасали портфели, телефоны и брюки, она шагнула прямо в него. Она стала с ним одним целым. И дождь шел сквозь ее тело. А ее тело – было телом дождя.

– Я его видел, – шепнул дождь. – Он на западе, ближе к Северному морю.

– Он здоров?

Дождь засмеялся, как мальчишка.

– Он влюблен…

Она попросила смыть с него чужие глаза и чужие откровенные желания. Она взывала к этому разверзшемуся небу и плакала вместе с ним. Она умоляла дать ему воды, когда он захочет пить.

…И так продолжалось изо дня в день. Она становилась на колени и целовала землю. Просила дать ему хлеба, когда он захочет есть. Благодарила, что он может по ней идти в гору. Трогала руками горизонт и отправляла в золотом шаре свои вопросы. Делая вдох, гадала – может, это его выдох?

А на небе удобно сидели густые облака. Наклоняясь вниз – пили родниковую воду. Вытирали руки о лесной мох и дышали чебрецом. Облака хранили его мысли, шепотом оброненные слова, усталый кивок головы и очень бережно – каждое воспоминание о любви…

1969–1970 год. Декабрь-Январь

Сегодня целый день идет снег,Он падает, тихо кружась.Ты помнишь,тогда тоже все было засыпано снегом?Это был снег нашей встречи.Он лежал перед нами белый-белый,как чистый лист бумаги,И мне казалось, что напишемна этом листе повесть нашей любви… Л. Козлов (из репертуара ВИА «Пламя»)

Как заведенная, мела метель… Закручивая холод в упругие локоны. Обсыпала порохом молодые елки, синие автобусы и зебру на переходе. Превращала такой строгий, бетонный город – в сказочный. И он больше не казался нудным. И безликим…

Козырьки над парадными удлинились от сползающего снега. И главная площадь, пропитанная белым, как ванильными, хорошо взбитыми сливками…

Они ехали в стареньком такси, в котором давно пора было отрегулировать клапана. Смотрели, как болтается оберег от болезней: рыбка из капельницы, покрашенной марганцовкой. Тихо дышали в унисон. Размораживали тонкие ледяные стекла, чтобы вместе встретить Новый год. Настя нежно напевала под нос:

– Давай никогда не ссориться.Никогда – никогда.Пусть сердце сердцу откроется,Навсегда – навсегда…

Мороз стоял стеной, твердой, как гранит. Большой градусник на одном из домов зафиксировал -25°. На нечищеных улицах сиротливо пробирались машины. Зеленый «Запорожец» со снежным воротом и синие фыркающие «Жигули». Горели гирлянды на отдельных фасадах. Веселая компания несла в коробке пражский торт, а в сетке – тугие, появляющиеся только к зимним праздникам, апельсины. Скрипел праздничный воздух. А они, на заднем сиденье, почти трогали за рукав новогоднюю ночь. Она тонко пахла хвоей и липла на пальцах смолой.

На часах было 0:30. Вот уже почти час они искали дом, в котором друзья открывали пятую бутылку шампанского. Всюду светились зашторенные окна и хлопали подъездные двери. Елки непривычно стояли в ведрах с песком, украшенные комочками ваты. И конфеты, подвешенные за нитку, как за горло…

Они опоздали… На целый час. Слишком долго путались в белых незнакомых улицах, спотыкаясь о сугробы. Слишком долго серебрила снег луна, и катались с ледяной горки звезды.

В кармане громко тикали часы. Георгий, лаская Настин мизинец, спокойно смотрел на дорогу. Настя, наоборот, злилась. На него, на такси, на испорченный Новый год, что встретила его не в теплом доме, где шампанское пускает пузыри в хрустальном бокале, а шпроты толстыми масляными боками сочатся на хлебе, где на столе праздничное блюдо с горячими домашними пельменями, желтоватыми от масла. Сердилась, что помялось нарядное платье, в котором было жутко холодно. Что не услышала торжественное поздравление президента и бой московских курантов. И петь больше не хотелось…

Когда нужный дом вынырнул из-за поворота, закончилась грязная лестница, ведущая на 8-й этаж, и открылась обшарпанная дверь – Настя была в ужасе. Хорошо выпившие студенты вывалились в коридор с хлопушками и бенгальскими огнями. Они искренне обрадовались гостям и лезли обниматься. На девушках, вместо ожерелья, болтался дождик. Запах дешевых духов и вина. Кто-то курил прямо на кухне. С пола вверх поднималась едкая табачная змея. Одна из девушек посмотрела на Георгия обжигающим взглядом. Он отвел глаза.

На столе почти все было съедено. Побежали к соседям одолжить выпивку. На большом блюде с ромашками лежали надкусанные бутерброды. Сморщенные, со следами красной свеклы, салфетки. Остывшая картошка замерзла серым комом. Маринованные огурцы и помидоры. По остаткам в глиняной миске угадывалось традиционное оливье. Стеклянный сифон, заряженный в специальном пункте газом, и яркая кожура мандаринов – на полу, под тарелками, на елке…

А за окном пела метель новогоднюю песню. Тонким женским голосом. Рисовала беличьей кисточкой узоры на двойных, заклеенных белой бумагой, стеклах. Хрустела льдом на зубах…

Бокалов не хватало. Пили из чашек. Открыли еще икру из кабачков и салат из зеленых помидоров с рисом. Встречали год, закусывая хлебом. Танцуя под «Голубой огонек» из телевизора. Играли в бутылочку, фанты и ручеек. К четырем утра стали выдыхаться. Укладываться. В развороченной трехкомнатной квартире Георгию с Настей выделили спальню. Северную комнату. В ней были темные, севшие от стирки шторы, абажур со сплюснутой правой стороной, телевизор на длинных ножках и репродукция Крамского на стене: грустная женщина в карете, укрытая дорогими мехами.

Холодную чужую постель Георгий грел своим телом. Подминал под себя подушки. С волнением ждал ее. Ведь они впервые проведут ночь вместе…

Настя, предварительно выключив свет, долго копошилась у трюмо, вздыхала и шуршала колготками. Стеснительно сложила бюстгальтер под платье. А когда наконец-то легла на теплые простыни, Георгий сгреб ее в охапку и стал целовать. Он так долго этого ждал. Целых семьсот дней. Дрожали руки. Болел каждый нерв. Вся кровь стала стекать в пах, увеличивая его в миллион раз. Ее мягкие губы пропитались мандариновым соком. С волос сыпались блестки. И теплая шея с тонкой кожей источала дорогой аромат. Он поднял футболку и увидел маленькую грудь. Еще совсем девичью, почти не распустившуюся. Крохотные бордовые соски сидели в ореоле. На левой – красиво рассыпались пять родинок. Как комочки черного шоколада. Георгий потянулся к ним губами… Настя напряглась и резко отскочила на самый край.

– Ты мне испортил праздник. Ты халатно отнесся. Не зная адреса, города, притащил меня в эту глухомань. Новый год я встречала в такси. Стол без скатерти. Мы ели практически на газете. Вонючая селедка, которую гордо называют шпротами. Эти твои пьяные друзья… На меня все глазели…

Ее голос был похож на шкрябанье деревянной палочкой о бумажный стаканчик со съеденным мороженым. От злости она стала хрипеть.

Георгий забыл выдохнуть. Он не ожидал… Сидел с поникшим желанием. С эрекцией увядшего тюльпана. Он смотрел на девушку, как он считал, всей своей жизни. И не узнавал… Их двухлетняя любовь шла перед глазами. Как кино. Кадр за кадром всплывали свидания хрупкие как хрусталь. Каждый день они шли гулять, и ровно в 21:00 он возвращал ее домой. Водил на концерт югославского певца Джорже Марьяновича. И в кондитерскую «Старый Львов» на площади Льва Толстого. Настя так любила их фирменный полосатый коктейль.

Он ее берег… Стеснялся даже поцеловать.

– Настя, ты что… Так получилось… Я не хотел… Не думал…

А потом замолчал. Не считал нужным оправдываться. Ведь такие ситуации нельзя просчитать. Спрогнозировать. Они были и будут. Всегда. И нужно уметь их достойно переживать.

Настя, закрывшись по шею одеялом, сидела не как его богиня, а как недовольная жена. С неаккуратно распавшимися волосами. Кожа покрылась красными неровными пятнами. И сломанный ноготь на мизинце вдруг показался очень важным.

– Ладно, давай спать, – холодно сказал Георгий и отвернулся. Настя, поджав под себя ноги, легла далеко. По ту сторону мира. Одеяла ей хватало ровно до середины спины. Эта половина медленно остывала. Пока не заледенела. Настя из гордости не просила ее укрыть.

Самая чудесная ночь таяла за окном. Георгий смотрел, как зевают огромные, уставшие за праздник звезды, широко открывая рот, как шепчутся с оконными рамами феи, и тихо вздыхает в своем клубочке Настя. За стеной мощно храпели, срываясь на фальцет. На кухне выясняли отношения. Кого-то рвало в туалете. Потом хрипло набиралась вода в бачке… А когда сквозь тюль стал сочиться рассвет – он уснул. Уснул, понимая, что его любовь закончилась. Почти под утро…

А Настя плакала… Чистые, красивые слезы скапывали на неудобную подушку. Как он мог? Ее, домашнюю, любимую дочку привезти в непонятную квартиру к незнакомым людям. Да еще соблазнял на чужой, несвежей постели, пахнущей другой жизнью…

* * *
Танцевали двое. Ритм две трети.Платье так себе… И каблуки.Сбились где-то на втором куплете,В такт вошли не с правильной ноги.

Волновались… Стыли… Все сначала.

Шаг считали вслух, потом внутри.Музыка лилась, ждала, кричала:– Это же так просто: раз, два, три…

Танцевали… Не дыша… Без страсти…

Март зевал в свой ледяной кулак.Разобрали ноты на запчасти.Вот и получилось… Лишь бы как…

…Прошло два месяца. Посинело весеннее небо. Дурачилась капель. И под лавочку натекла большая холодная лужа с неровными краями. Босой голубь важно ее обходил.

Дерзко пели в кустах шиповника птицы. Поклевывали прошлогодние безвкусные ягоды. Потом выкатилось солнце. И стало прогревать воспаленные, после зимы, горла воробьев.

Георгий без шапки шел к Насте. Шел сказать ей «Прощай». Он долго ее жалел, встречался по инерции, ждал возвращения любви. Но любовь нельзя вернуть силой. Да и что-то новое покалывало в сердце. У него уже месяц как роман с аспиранткой, который разворачивался совсем по-другому, более смелому сценарию. Вот он и решился…

Сперва молчал у двери, не нажимая на звонок. Долго рассматривал ножной коврик, словно что-то важное. И дверь, оббитую дерматином. Слушал, как ругаются соседи в 45-й и играют на пианино гаммы в 47-й. Как лает одинокая собака, по-простому пахнет котлетами и грациозно – кофе. А когда Настя, готовая к свиданию, в бежевом весеннем пальто, с легкими кудрями, выбежала на площадку – прямо на пороге услышала: «Извини, мы больше встречаться не будем».

Сквозняк с ноги захлопнул дверь, больно прищемив себе пальцы. Вытер сопли рукавом. Лег на коврик, как собака, умирать…

Март поскучнел. Стало быстро темнеть. Из-за непричесанных бровей опять посыпался снег. У подъезда стояли сваленные кучей санки и мяукала чья-то белая кошка. В слабом сугробе остались ее круглые кошачьи следы.

Повсюду картавили детские голоса. Родители вели малышей из детского сада. У многих с рукавов свисали резинки с пришитыми варежками и болтались пакеты с описанными штанишками. У Георгия покраснела кожа на руках, и он, не оглядываясь, натянул перчатки… Подсознательно отматывал время назад…

Сентябрь 1968 года

Настя сидела в камышах, кутаясь в старую фуфайку. Неопрятные куски ваты лезли из швов и карманов. Резиновые сапоги с кусками налипшего чернозема прятали ноги от дождя. А он шел и шел, мелкий и очень холодный. Надоедливый, как зубная боль.

Низко, практически чиркая животом воду, летали дикие утки. Возмущенно кричали. Оглядывались на лес в темной шинели и длинное черное поле вдалеке. Там копошились яркие пятна.

Листья как раз набирали цвет. Сочный красный, лимонно-желтый, бутылочно-зеленый, персиковый. Когда дул ветер – они боролись за жизнь. Но в черешках уже стал дряблым поясок. И трава стала жгутом мокрого непригодного сена.

Во дворах шлепали по лужам куры, смешно приподнимая лапы. И сникший мокрый петух считал своих жен.

…В селе было привычное начало сентября. С глинистыми дорогами, мгновенно отсыревшими хатами и неубранной картошкой и свеклой на полях. Как всегда в это время, приехали студенты. В основном два института: медицинский и педагогический. Ожил лагерь труда и отдыха. Заиграл на гитаре, запел что-то из репертуара «Пламя». Оттуда пошли самые яркие запахи: города, молодости, печеной картошки и одеколона «Шипр».

…В то утро колхоз всполошили городские автобусы. Вышел председатель. Здоровый закаленный мужик. Кратко переговорил с их преподавателем и распределил жилье. Парни – в лагерь. Девочки – в детский сад.

Под забором конторы стоял шум. Он заставлял нервничать зябликов на болоте. Трясогузки дрожали от любопытства и от утренней сырости. Все с неподдельным интересом поглядывали по сторонам. Знакомились.

Георгий в стильном джинсовом костюме прислонился спиной к сосне, у которой съехала на бок хвойная крыша. Девчонки свои неравнодушные взгляды прикрывали пышными ресницами с приклеенными ватными волокнами. Перешептывались. Думали, что у них получается. Он фиксировал каждый.

В небе плыли облака. Как жирное, плохо застывшее сметанное желе. За заборами стройнились гладиолусы, купались в лужах гуси и домашние утки. Мягко падали листья садовой сирени.

Их встретили лавочки, с которых сползла краска, сетчатые кровати, одеяла в клетку и пурпурные ветки боярышника. За ними напряженно следили похолодевшая вода, рано покрасневшая садовая груша и деревенские ласточки, которым завтра рано утром улетать.

На следующее утро всем ребятам выдали лопаты, а девочкам – корзины. Бригадир надорвал связки. Эти городские все делают неправильно. Он еле их заставил разделиться на пары.

Георгий замечал, что многие хотели занять место ближе к его лопате. Он забавлялся: как же все доступно и просто. У него была яркая олимпийка, наверное, купленная в валютном магазине, и новые кеды. Ему досталась скромная девушка в теплом платке и спортивных штанах. С рубчиком по всей длине.

– Как тебя зовут?

– Настя…

Он делал два дела одновременно. И за себя, и за нее. Она смотрела своими умными влажными глазами, словно в них застрял кусочек мокрого лиственного леса. Он понял, что в эти глаза можно смотреть всю жизнь…

Через неделю пары поменяли. Для улучшения производства. И Настя оказалась без него. Теперь рядом с лопатой был Иван.

Он все время липко шутил и сам же смеялся от своих шуток. Его хохот звучал, как из бочки, словно он пытался его затолкнуть обратно. Иван с размаху врезался лопатой в землю, умудряясь всю картошку разрезать пополам. Настя объясняла, что нужно целиться не в центр куста, а подкапывать сбоку. Иван кивал и резал дальше. Она все оглядывалась по сторонам, чтобы встретить глазами Гошу. Того нигде не было видно. Она не знала, что он взялся проводить радио для всего села.

К ним подошел бригадир в давно не стиранной байковой рубашке. От него несло потом, как от лошади. Одет был в зеленые военные брюки – галифе с лоснящимися карманами, кепку и высокие кирзовые сапоги.

– Что же вы, бестолковые, делаете? Руки поотбивать за такое мало.

Он присел над ведром, в котором была грязная порезанная картошка. Огромными, с надутыми венами, ручищами стал ее перебирать. Но перебирать было нечего.

– Ты что, лоботряс, выдумал? Или совсем пусто в твоей башке? Одну-две срезал, бывает. Но чтобы почти каждую…

Бригадир стал наливаться злобой. Его здоровая красная шея стала еще больше. Иван стоял как ни при чем. И даже пытался улыбаться.

– Что смотришь, рыло наел? Да мы в войну и не мечтали о таком урожае! Да мы гниль ели, ночью собирали эту картошку размером с горох. А ты куда смотрела? – Он развернул к Насте свои выпученные глаза. – Или только горазда маникюры делать?

Насте стало обидно и страшно. Он развернулась и побежала по мокрому рыхлому полю. Ноги застревали в ямах, вырытых неумелыми студентами. Из глаз текли теплые скользкие слезы. А впереди спокойно стояли желтые курчавые березы, да топталось на месте болото…

Ее зареванную, несчастную нашел в камышах Георгий. У Насти давно затекли икры, и жутко хотелось есть. А еще в горячую ванну. Она вздрагивала от каждого шороха. Ведь рядом ползали ужи, а может, даже ядовитые змеи… Да еще зайчиха нервничала из-за принесенных вчера зайчат.

Ему в лагере рассказали о случившемся, и он, набив полный карман штормовки овсяными пряниками, пошел ее искать. Настя, как мокрый птенец, выпавший из гнезда, сидела у самого болота. У нее были наплаканные глаза со слипшимися кончиками ресниц. И фуфайка, натянутая на самые колени, чтобы хоть как-то согреться.

– Настенька, ну что ты, маленькая? Ты же замерзла совсем…

Настя, увидев Георгия, поняла, что все становится второстепенным. Бригадир, холодная неприветливая земля, дождь. Что, оказывается, где-то в соснах звучит скрипка, а на пригорках разливается теплая осенняя акварель.

Он протянул ей свою красивую руку, и на голове поднялись волосы.

– Ты же, наверное, голодная. Обед пропустила. Я тебе пряников принес.

И он запустил руку в карман…

С тех пор они стали парой…

Поле, как и раньше, двигалось на север широкой черной лентой. Маслянистая земля остыла после августа и даже промерзла в верхнем слое, превратившись в лед. Студенты продолжали рыть ее лопатами, доставая большие клубни картофеля. Рядом стояли плетенные из лозы корзины, ящики и ведра. Чуть правее – трактор с деревянным прицепом. В него ссыпали запачканный урожай.

С ночи опять шел дождь. Под утро превратился в морось. И только ближе к обеду выглянуло солнце, залив поле жидким золотом. Его краюха попала на тонкие бородавчатые березы, зацепив старые подсолнухи по краю. Сразу стало теплее и медленно отходили продрогшие до синевы руки. С ощутимой резкой болью. А потом позвали на обед…

После трех Георгий с Настей гуляли во влажном лесу, где острые капли падают на макушку. Где дрожат плечи у старых дубов и гнутся ветки в густом орешнике.

– Ты пробовала когда-нибудь дикие яблоки?

Настя в вязанном косами свитере засунула руки в рукава. Косынка в мелкие бабочки упала на затылок.

– Нет. А что, вкусно?

– Думаю, да. Они уже настоялись, можно пробовать.

Под ногами чавкало. Холодные осиновые листья свалялись в кучи. Доходил до косточек когда-то пышный мох. В нем намертво застряли сосновые иголки.

На поляне рядом с трухлявым пнем росла яблоня. Красные сморщенные плоды были сладкими. Их украшал сентябрьский цвет и тонкая интеллигентная кислинка. Они ели, сидя на сломанной молнией березе, подстелив толстую фуфайку Георгия.

– Настя, а ты любишь мороженое?

– Да, только не в бумажном стаканчике.

– Вот приедем в Киев и пойдем есть пломбир с абрикосовым джемом. Я знаю место, где очень твердый пломбир и целиком сваренные кусочки абрикоса. А сверху тертый шоколад.

Настя вспыхнула. Это ведь означает, что они будут продолжать встречаться. Не только в бездорожном селе среди вросшей в землю свеклы, но и в нарядном городе. Где чистые, без глины, тротуары и можно ходить в модных туфлях и капронах. Где пахнет стильными магазинами, а не навозом. Где так уместна лакированная сумочка…

Георгий помог ей подняться. Береза облегченно вздохнула. На некоторых пнях еще торчали бледные поганки, и шел пар от застоявшейся воды. Чуть дальше начиналось болото. Возле него росла спелая голубика, похожая на крупные фиолетовые бусины…

Они пришли в лагерь вместе, и к ним намертво прилипла зависть. Как бесцветная пиявка. Они начали писать свою двухлетнюю чистую историю именно здесь: в этом осеннем тихом селе. А закончили в Новогоднюю ночь…

…Мимо 27-й аудитории бежал Степан из параллельной группы. Его стильные клетчатые брюки болтались вокруг худых ног. Его стопы, даже когда он стоял, оставались в движении. Он их растопыривал, переминался, сучил. Растрепанная тетрадка зависла в желтоватых от курения руках.

– О, Гош, привет. – В ладонь легли жесткие холодные пальцы. – Ты где встречаешь Новый год?

– Да еще как-то не решил.

Георгию до крика не хотелось идти к Насте, знакомиться с родителями и встречать праздник с ними. Как бы тихо, по-семейному, плавно втекая в семью.

– Тогда приезжайте с Настей к нам. Будет вся компания. Это недалеко, в Вышгороде. Самый высотный дом в городе, восьмой этаж, первая дверь направо.

Георгий даже не заметил отсутствия названия улицы и номера дома. Тогда это казалось неважным. Это же так просто – найти самый высокий дом. Он тогда не учел, что будет снежная ночь и дежурный таксист на вокзале. Что в сумерках, с экономно отключенными фонарями, все дома покажутся одинаковыми. И пришлось долго искать, нервничая в тесном, пахнущим бензином такси. Поглядывать на часы и видеть спешащую к 12-ти стрелку. Почти плачущую Настю…

…Тогда Георгий, как мог, шутил за столом. Девчонки глупо хихикали, а Настя, его хохотушка, только плотнее сжимала белые губы. Пока они не исчезли. И осталось на шее лицо без лица. Одна из девушек заманила Георгия на кухню под дурацким предлогом помочь с десертом. И пока они доставали из морозилки клубничный пломбир, у которого ягодные семечки царапают язык, раскладывали его в вазочки и терли на него шоколадную конфету – она прямо сказала:

– Какая бука твоя девушка. Сидит как на похоронах. Все ей должны. Ты от нее не устал?

А потом красноречиво погладила его по спине, как бы проговаривая, что с ней было бы проще, что ли…

Георгий промолчал. Он видел, что на фоне всеобщего веселья, танцев и шуток – его Настя, как черная дыра. Такая красивая, в шелковом платье, с бархатной кожей на щеках, с золотой цепочкой на шее – холодная и чужая. Не только всем, но теперь и ему…

Page 6

…В это время Николь, закусив губу, пыталась его принять. Всего. В лихорадке дрожали бедра. Он шел, не сворачивая. Она стояла на месте и открывалась. Нараспашку…

Отчего же непременноВсе случается так сложно?Отчего же непременноС незапамятного дня,Ты приходишь внутривенно —Я ловлю тебя подкожно,Ты приходишь внутривенно —И вживляешься в меня!.. А. Стрелков

…В лесу доспевала ежевика. Сладкие чернильные ягоды. У всех были синие губы. Даже у комаров, хотя те пили через капиллярную трубочку.

За обедом было оживленно. Кто-то, отплыв севернее на лодке, увидел затонувшую церковь. Захлебнувшуюся водой по самый купол. С печальными глазами. Одинокую и жалкую. Всем стало интересно. Появились истории об утопленниках, русалках… О старом священнике, приплывающем молиться у креста по субботам. О том, что ночью в ней светло, словно горят свечи.

Все говорили одновременно. Николь напряглась. Не понимая слов, чувствовала остроту. У Георгия, как от простуды, горели глаза. И у той деревенской девушки в синем платье в крупный горох. Почему она все время с ним разговаривает, отпивая из стакана сметану? Вытирая рукавом белые усы. О чем? Что они рисуют на салфетке? Георгий решительно встал. Он был намерен плыть прямо сейчас. Ждать до завтра невозможно. За ним резво схватилась Наташа. Куда он уходит? Через час вечерняя тренировка. У Николь потемнело в глазах и что-то лопнуло внутри. Наверное, легочная вена. Стало нечем дышать. Перестало биться сердце. Куда он? Почему с этой мышью? Она увидела торчащую в своем сердце каленую стрелу. Ту, что не деформируется десятилетиями. Легонько потянула. Треугольный наконечник с заусеницами еще больше прорвал мышцу.

Николь даже слышала звук, с которым она вонзилась. Похожим на свисток. У стрелы был цилиндрический стабилизатор и оперенье дикой совы. Наверное, той, которая слепыми глазами наблюдала за их ночными купаниями. А еще она помнила секунду, в которую все произошло. Именно тогда, когда Георгий садился в лодку с этой простушкой в немодном платье и синими, перепачканными ежевичным соком, ладонями.

Ей он просто махнул, вяло подняв руку. И стало тихо… Не бились в столовой ложки об тарелки. Вечер закрыл рот. Из головы вылетели все мысли, кроме одной. Скоро конец смены. Они разъедутся. Сможет ли она жить, как раньше?…

Облака над водой собирались в стаи. Они плыли против ветра. На его руках каждая мышца была твердым узлом. Наташа, учившаяся в параллельной группе, впервые осталась с ним наедине. В маленькой лодке. На расстоянии метра друг от друга. Он ей нравился еще с первого курса, еще с той сентябрьской картошки в колхозе. Но там повсюду с ним была Настя. А сейчас они одни. И теперь она чувствовала себя как в раю. Запоминала, под каким углом двигались плечи, как при этом скрипели весла и что он успел сказать.

– Давай, я тебя сменю. Ты устал.

Наташа решительно двинулась к рулю.

– Сиди. Я сам. Не хватало, чтобы ты меня везла.

Георгий сильнее сжал рукоятку, так, что побледнели костяшки.

– Ты достал учебник Струкова и Серова по патана– томии? Мне старшекурсники говорили, что предмет сложнейший.

– Я как раз его читаю.

– А можешь потом одолжить мне? Или, может, будем готовиться вместе?

Наташа тут же представила картину, как они по очереди переворачивают страницы. На щеке его чистое дыхание. Щекочет, сползая за ухо…

Георгий не успел ответить, так как появился купол с покосившимся крестом. Ветер поднапрягся и толкнул плечом колокол. Тот заговорил таким же грудным голосом, как любил разговаривать он. Они обплыли вокруг. В столовой вспоминали, что здесь жили монахи. У них было свое хозяйство: пасека. Мед ели, а из воска делали свечи.

И так захотелось узнать, как там внутри, что Георгий потянул за край футболки. Наташа остановила его за ровный шов.

– Не нужно нырять. Дождь собирается. Давай лучше завтра.

– Наташ, завтра я сюда не приплыву. Посиди в лодке, я быстро.

– Гош, – в голосе послышались почти слезы, – я за тебя боюсь. Не стоит.

Но он уже прыгнул. С первого раза воздуха до дна не хватило. Георгий вынырнул с разболтанными легкими. Стал с жадностью вытягивать кислород из верхушек сосен, из падающего солнца, даже из горла дикой утки. Нырнул еще раз. На этот раз доплыл до двери, грустно болтавшейся под водой на одной петле. Изнутри пробивался странный свет. Не желтый, теплый, а серебристый, как бы лунный. Что это может быть? Он, согнувшись втрое, проник внутрь. На стенах остались иконы. Разные. Обвешанные водорослями. По спине прошел холод. За ним кто-то наблюдал. Он повернулся и увидел на одной из икон глаза. Большие и светящиеся. Воздух сразу закончился. Глаза были живыми. Даже редкие ресницы…

Противный страх… Несвойственный. Липкий… Он в ужасе подплыл к двери. Толкнул. Они не шевельнулись. Он схватил их обеими руками, оторвав с них что-то черное. Двери стали нехотя открываться. Георгий устремился вверх, пробираясь одной рукой сквозь плотную темную воду.

…Ей казалось, что его нет вечность. Миллион минут. Наташа уже стояла раздетая, в одном нижнем белье, готовая прыгнуть за ним.

У нее от волнения тряслась нижняя губа. А когда наконец-то он выплыл – затряслась еще больше. Она помогла ему втянуть в лодку длинные ноги и, бросившись на шею, стала целовать. Неумело, стыдливо, плача одновременно. Она попадала негнущимися губами то в грудь, то в шею, приговаривая: «Любимый, родной мой…» Георгий, с повисшими по швам руками, пытался успокоить нервы. Дышал чаще. Наташа, истолковав это по-своему, потянулась к губам.

– Подожди, – остановил губы за сантиметр. – Я жив, ничего не случилось и нам уже пора. В лагере будут волноваться.

С нее тут же сползла смелость и нырнула с головой в воду. Стало неловко и стыдно. Слезы сделали ее лицо жалким и некрасивым. Она сидела перед ним на коленях в простеньком заштопанном лифчике, прикрывая руками трусики. Стала быстро одеваться, отвернувшись спиной. Сказать было нечего и, чтобы как-то отвлечься, начала ощупывать его находку. Опустив голову низко, практически спрятав ее в коленях, снимала слои старых запутанных водорослей. Пока в руках не остался крест. С витиеватыми завитушками. С изумрудным камнем посредине, похожим на разбитое сердце.

Назад плыли быстрее. Ветер подгонял лодку в спину, бил по соснам, которые держали корнями берег. Да и Георгий хотел побыстрее освободиться: от ее чувств, от поцелуев твердыми губами, от этих вязких сумерек. Наташа прятала глаза. Атмосфера становилась тягостной.

Наконец-то песок натер лодке живот. Он протянул ей руку, стараясь этой руки не касаться…

…А Николь ждала, объедая губы. Ждала ночи. Чтобы страстью выжечь возможный интерес к той, другой. В пресном платье, с тяжелой плохо вымытой косой.

Он той ночью не пришел…

…Свежий туман подползал к веранде. Кривоногая скользкая жаба сидела на деревянном крыльце и шумно дышала животом, почесывая его лапой время от времени. А потом принималась чесать и за ухом.

На сонных окнах собирались свежие капли росы. Мычали коровы хриплыми голосами. Может, курили ночью сено? Туман, поднявшись на метр, замер над Днепром.

Георгий плыл… Разбрасывал руки так широко, что почти доставал противоположных берегов. Со вкусом откусывал воздух с мелкими каплями воды. Выравнивал дыхание и сердце. Выталкивал ил со дна. Появлялся до половины и тут же заныривал по макушку.

Река держала мускулистое тело, наслаждаясь весом. Щекотала пятки. Заигрывала и стеснялась.

А он плыл. Три километра, четыре, почти пять. Тренировка подходила к концу. Над головой, шепелявя, пролетела птица. Она была удивлена. Не остывшая с вечера вода, как узвар. Он вышел на берег, и песок занервничал. Стал засыпать пальцы.

Лагерь спал. Очень крепко. Шесть утра… Только дворник царапал асфальт березовой метлой. Только заспанные работники столовой, ежась в шерстяных кофтах, группкой шли в пищеблок…

На бельевых веревках висели с ночи влажные купальники. Пахло хвоей и розами. Собака с сонными глазами играла хвостом. Свалявшаяся шерсть ее не смущала.

На старом пне расположилась семья молодых опят. Асфальт с мокрыми жилками разделялся на три рукава. Один из них вел к памятнику Ленину.

Георгий шел, шлепая мокрыми тапками. Плавки натягивались. Полотенце болталось на правом плече. Он пропустил свой номер и завернул за угол. В женский сектор. Где чуть приторнее воздух. Где на скамейке дремала забытая кокетливая панамка.

Вот и домик 12-В. Он разулся и на пальцах пробежал ступеньки. Те охнули дубом. Холодная лягушка отскочила в кусты. Открыл дверь. Запахло теплым сонным женским телом. Николь спала на животе, подтянув к груди одну ногу. В полуоткрытых губах копошился сон. Он снял мокрые плавки. Те, квакнув, упали на пол. Прыгнул в спутанную постель. Прохладным телом прижался к ее спине. В голову ударила страсть. Она выгнула попу под мягким углом. Чтобы ему было удобно. Он одной рукой обхватил соски. Стал их теребить. Николь, не открывая глаз, раздвинула губы и помогла ему войти…

И смешались ароматы. Его «Ланком» и ее «Шанель». И слились в один коктейль их соки и свежесть августовского утра. Съехались миры. На один перрон, на один вокзал. Отпала необходимость в словах и мыслях…

Их страсть горела месяц. Каждую ночь. И была ворованная днем. За спинами шептались, завидовали, злорадствовали. Он целиком отдал только тело. Она – нечаянно сердце. Просто так случилось. Просто так бывает. У нее появились мечты. У него не было даже завтра. Только сейчас. Этим летом. Этой ночью…

Через время все так же спали. Не высушенные за ночь купальники, ноги 45-го размера, остывший оргазм. Ее руки безжизненно упали на пол, когда Георгий босиком вернулся к себе. Так же тихо. Только сил стало больше… Только мир хотелось на пару сантиметров приподнять…

…За завтраком все смотрели на ее неестественно алые, зацелованные губы. Она с трудом ими ела молочную кашу. Николь не понимала, что это за еда. Хотелось глоток хорошего бордо и кусочек сыра рокфора. Вместо этого в молоке плавала разбухшая вермишель. Сверху сморщенная желтоватая пленка. Она попросила буфетчицу круассан с маслом. Та, поджав губы, придвинула тарелку с хлебом…

Посиделки у костра до утра.Были мы почти как брат и сестра,А расстались так беспечно, легко:«Далеко ли ты живешь? – «Далеко». Ю. Зыков

…Птицы боялись садиться на небо. В нем отражался толстый, жадный, студенческий костер. Сложенный как попало. Немного развязный. Никто не потрудился выложить его в виде звезды или наподобие охотничьего. Сперва пытались сложить поленья срубом, чтобы получился колодец. Но колодец завалился и теперь все время на бок заваливался огонь. Живой… Очень подвижный… Очень свежий. Прозрачный настолько, что хорошо видны розовые лица на противоположной стороне. И сам почему-то розовый.

Настраивалась гитара фальцетом. Хаотично трещали поленья, а потом разрывались, выпуская в небо новую порцию искр.

Перепуганные птицы прятали головы в крылья. Сидели на самых тонких опасных ветках. Настороженно прислушивались. На шее дыбились перья, открывая серую кожу.

Студенты располагались по кругу, прижимаясь плечами. Ковыряли палками в костре, пытаясь его раззадорить. Потом этими палками лупили комаров, пачкая их морды в сажу. Шутили над опоздавшими, которые бегали за спинами по кругу в поисках щели.

Вдруг стала послушной гитара. Костер ушами прижался к земле. Знакомые аккорды, мягкие от дыма. И все нестройным хором запели Визбора:

…Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,Тих и печален ручей у янтарной сосны…

Николь сидела возле Георгия. Дышала продымленной футболкой. Смотрела, как в костре горят звезды. Толкала его локтем, удивляясь, почему не подпевает. А когда он запел – засмеялась. Оказывается, он совсем не умеет петь. Он не понимал, как это растягивать слова? Куда их надо тянуть? На каком слоге? И как это – по нотам?

Огонь ползал по земле и слушал. Веселился. Все уже перешли на «Три плюс пять» Аллы Иошпе. Николь нежно подпевала на припеве:

– Антон, Андре, Симон, Марья,Тереза, Франсуаз, Изабель и я…

Из ночного леса доносились непонятные звуки. Дым вползал в волосы и укладывался там спать. Чьи-то руки впервые соприкасались. Кто-то, видя медленное пламя, по незнанию подбросил свежую хвою. Из костра повалил густой дым. Поющие сглотнули.

Наташа смотрела на все обожженными глазами. Видела, как Николь останавливает ладонью летящую к его глазам паутину. Чтобы тут же не умереть, переводила взгляд на красные как кровь угли, с шипением выпрыгивающие на траву. И казалось, что этот огонь горит не в наспех вырытой яме, а у нее внутри. И когда искры прожгли желудок и стали подбираться к сердцу, она вырвала гитару на полутакте. Она не могла больше этого выносить. Наташа решила спеть. Не хором… Одна… Только для него…

Над костром стало тихо и напряженно. Георгий растерялся. У Николь сузились глаза.

…Опустела без тебя земля…Как мне несколько часов прожить?Так же падает в садах листваИ куда-то все спешат такси,Только пусто на земле однойБез тебя, а ты…Ты летишь, и тебеДарят звезды свою нежность…

Наташа пела глубоким грудным голосом песню Майи Кристалинской. Смотрела ему прямо в душу. Чуть касалась пальцами струн. Было страшно. Она сама не понимала, как решилась на такой отчаянный поступок. Георгий не предполагал, что у нее внутри такие ожоги. И такой чувственный альт. Ему стало жарко. Может, от жара костра? Все дружно переводили взгляды: с него на Наташу, с Наташи на Николь. А она пела…

Слушали лошади на дальнем лугу, слушала пыль, обнимающая дорогу. Даже кузнечики в роскошной траве повременили с любовным стрекотанием.

А Наташа говорила ему о любви. О том, что жизнь без него, как полная остановка сердца. Как лето без скромно цветущих лугов… На последней фразе споткнулась. С си бемоль почти на ля. Из-за набегающих слез стали не видны ноты, написанные золой. Не справившись с собой – отдала гитару, закрыла руками мокрое лицо и убежала. Георгий сделал шаг за ней. Николь намертво задержала руку.

Огню стало неловко. Он закапризничал. Заметался. Ему вылили на голову ведро воды и стали расходиться.

Ближе к ночи у Наташи разболелась голова. Она накрутила на лоб мокрое холодное полотенце и страдала. Обдумывала, как убить Николь. Из-под полотенца выглядывали безжизненные капустные листы. Пришлось бежать в столовую и выпрашивать. Ничего другого Наташа не признавала. И ее мама только так снимала боль.

Девочки лениво полулежали на кроватях, слушая собирающийся дождь. В открытые окна залетали туповатые черные тучи. Откашливался гром. Беззвучно попискивала молния. Они смотрели на страдающую Наташу и по очереди давали советы.

– Ты выглядишь смешной. Где твоя гордость? Все в лагере знают, все смеются. Оставь его в покое. Видишь, он с другой. Не лезь, не отбивай.

Наташа почувствовала себя еще более несчастной. От мыслей кружилась голова. Да еще месячные не могли остановиться вот уже неделю. Она умирала, когда встречала их на танцах или бредущими вдоль ржаного поля. Раскрасневшихся, окутанных тайной, пахнущих грехом. У Николь победно горели глаза, в волосах была спутанная трава, а вымятая его руками юбка поглаживала загорелые ноги.

– А ты предложи ему то, что дает она. Отдайся! Я думаю, он оценит, тем более ты девочка, не то, что эта шлюха.

Наташа стала красной. А может, это и выход. Только как? Стыдно. И страшно очень. А если кто-то узнает? А если вдруг беременность? Что тогда?

– Наоборот, беременность выход. Он тогда на тебе женится.

– Да нет, чтобы не забеременеть – нужно просто подмыться мочой…

Они были уверены… А как по-другому?

Никто из них еще ни разу не был с мужчиной. Это была мечта, которую можно достать из тайника только ночью. Лежа в неудобной постели, укрывшись одеялом по плечи, боязливо изучая свое тело – рисовать картины долгих ласк. Придумывать слова, выверять шепот. Никто из них не пережил ничего подобного. Никто из них даже не предполагал, насколько это сладко. У всех, через время, это случилось. В спешке, в страхе, в боли. У всех были потные скользкие ладони, жадно трогающие грудь и тут же снимающие трусики. А потом что-то разрывающееся с треском внутри и вес с тонну сверху. И ужас от того, что идет кровь и непонятно, как дожить до менструации.

Не имея ни малейшего понятия, все наставляли, как себя вести.

– Главное, расслабься, а то ему будет больно.

– А еще лучше, не шевелись. Мужчины этого не любят. Лежи спокойно.

– Одень лифчик получше.

– Мужчины любят, когда им целуют соски.

– И не стони, если неприятно, будешь раздражать…

После дождя на земле лежали поломанные руки деревьев…

Летний день течет неторопливо,Ситец неба ласточки стригут.Для меня заботливая иваРасстелила тень на берегу… Б. Банифатов

С утра в воскресенье упала нежная жара. Густая и желтая, как тыквенный суп-пюре. Чуть линялая. С запахом поздней черной смородины. Августовская… У всех во рту было сладкое, как дыня, солнце.

Пляжный песок еще подогревался. Прохладный Днепр стоял на месте. У него не моргали глаза, и не двигалась тень. Розовые кувшинки на середине только вынырнули, поэтому были мокрыми и очень стеснительными. В воде плавали накрученные на бигуди облака. И маялись лодки с острыми носами. И весла досыпали по бокам.

В этот день не было ни тренировок, ни соревнований. Студенты, смешавшись, разлеглись на пляже. Спали, играли в волейбол, плавали за цветами. Те спешили нырнуть обратно. Многие играли в карты, навешивая друг другу погоны. Огромные оводы и слепни патрулировали берег.

Все разделись, и девушки стали восприниматься по-другому. Округлости, линии бедер, нежность полностью прикрытой груди… Парни видели их, как впервые. Русская, французская, украинская речь звучала одновременно. И только смех, молодой и беззаботный, звучал на одном, понятном всем языке.

Купальник Николь на фоне других – ситцевых и сатиновых – выглядел вызывающе. Он был по фигуре. Полностью обнажал пупок и стройнил ноги. На остальных резали глаза самостоятельные подгоны. Она даже не предполагала, что в советских магазинах мерить белье категорически нельзя. Ведь еще в далеких 50-х ее мама имела бикини, как у Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину». А тут, словно намертво застряли в развитии.

Она свысока смотрела на девушек в безобразных, высоких трусах, собранных резинкой на ногах и на талии. В горошек и глупый цветочек. На ужимистые движения. На попытки скукожиться и спрятать побольше тела. Из-под резинки торчали волосы. Практически у всех. Ведь если их нет, то всем было понятно, что на днях имел место аборт.

Николь, наоборот, открыто демонстрировала свою сексуальность. Сняв верхнюю часть купальника, загорала топлес. Все глаза косили в их сторону. Все головы в пол-оборота были с расчетом на увиденное впервые. Георгий напрягся и вытянулся как струна. Он стал одним большим ухом. Готовым за любой, даже крохотный смешок вскочить и дать в глаз. И все пытался понять, почему так тоскливо? Некомфортно. Вроде и девушка у него самая сексуальная, но что-то неприятно ползает под самой кожей.

А Николь лежала на спине, забавляясь произведенным фурором. Полная, чуть расползшаяся грудь с торчащими сосками улыбалась. Она покачивала изящной ступней, время от времени зарывая ее в песок.

Наташа, в пуританском безликом купальнике, больше похожим на нижнее белье, стала задыхаться. Она уже прокручивала в голове письмо в институт. Его нужно отчислить. Из института, из комсомола. Ее ноздри раздувались. Она чувствовала себя глубоко несчастной и разочарованной.

А Георгий уже шел с ней купаться. Высокий, почти как тополь на противоположном берегу. И Николь – почти голая, с вывернутой тайной. Весь пляж привстал, рискуя сломать себе шею. Даже птица, совершая обзорный полет над Днепром – зависла и стала захлебываться горячим воздухом. Николь, намеренно медленно, входила в воду. Мелкие водоросли с открытым ртом ползли по ноге. Полосатая оса летела на одном месте, над ее левым заостренным плечом. Георгий ее отмахнул в сторону. Вода щедро обняла за талию. Она так принимала всех. Вакуумно поцеловала. Николь обхватила его бедра своими и характерно раскачивалась. Ему стало неловко и чуть грустно. Он поставил ее в ил и поплыл…

Николь, брошенная по пояс в воде, думала. О том, что не встретит такой, как она, больше никогда. Что как теленок пойдет за ее манящим пальчиком…

И он шел за ней. Тридцать дней. А когда месяц закончился – он так же продолжал идти, но уже в другую сторону и по другой дороге.

Что лето есть? Всего лишь остановка.В безумном беге, в слякоти и стуже.А платье яркое – ненужная обновка.Пожалуй, в старом я ничуть не хуже. Ирья
Page 7

Зацвела сирень. Цветами из пяти лепестков. Особенно постаралась «Огни Донбасса». В Днепр по ступенькам спускалось сиреневое небо, беря начало в Ботаническом саду. Лимонным отдавали тюльпаны, и трава, с ампутированными газонокосилкой концами, тыкалась в свежий весенний воздух. На каждой лавочке сидели не по сезону нарядные летние платья.

Георгий въехал в май на новой машине. В салоне звучала музыка Селин Дион, недавно победившей на Евровидении, а на переднем сиденье – нашумевший роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго».

Он только прилетел из Болгарии, где отдыхал в маленьком курортном городке, по имени Китен. Он был загорелым, свежим, под впечатлением удачного курортного романа. У него было приподнятое настроение еще потому, что уже неделю, как выводили войска из Афганистана…

Не спеша, прогуливаясь, ехал по улице Богдана Хмельницкого. Любовался шумными каштанами. Вспоминал минуту назад прочтенный доклад здравоохранения США о том, что никотиновая зависимость подобна героиновой. Он сам почти никогда не курил…

Всюду виднелись ухоженные, недавно побеленные деревья, посвежевшие от извести бордюры и разметка на главных перекрестках. Солнца было так много, что не спасали ни темные очки, ни пышными складками каштановая листва. Гостиница «Премьер Палас» с открытыми настежь дверями стояла над тротуаром. У него в холле была назначена встреча, и он удачно припарковался у окна. Чтобы во время переговоров видеть свою красавицу.

В дверях он чуть не столкнулся с женщиной в короткой красной юбке. Ее макияж был тяжеловатым для юного весеннего дня. Но что-то знакомое было в ее глазах под тонной туши. А когда она улыбнулась – он ее узнал.

– Настя, это ты?

Женщина вздрогнула, словно ее застали за чем-то неприличным.

– Странно, что ты переспрашиваешь, я тебя сразу узнала.

По ее хриплому, заниженному голосу он вычислил, что она много и беспробудно курит. Она выглядела больной на фоне его болгарского загара и почему-то старой.

– Что ты здесь делаешь?

– Гош, я здесь работаю. Администратором.

Георгий усомнился. У Насти было помятое лицо, пустые глаза и не очень приличная одежда.

Из гостиницы вышел лысый англичанин лет пятидесяти в широких джинсах и мятой футболке. Он сел в машину и открыл пассажирскую дверцу.

– Извини, мне пора.

Настя с болью смотрела на свежего, энергичного Георгия. На его дорогой костюм и тяжелое обручальное кольцо. А потом, повернувшись на высоченных шпильках, села в открытую дверь.

Георгий все понял. Где и каким администратором работала Настя. Стало неприятно болеть в желудке. Как будто он съел несвежую пищу. Как будто кто-то грязной рукой влез в его молодость.

А потом перешагнул ее след. И тяжелые для очень зрелой женщины запахи: духов и табака. И вошел в холл, где его уже ждали. И сел в кресло. В свою успешную, заработанную потом и кровью жизнь. Чтобы блестяще провести переговоры, краем глаза посматривая на новую дорогую машину. Он был убежден, что у всех есть выбор…

…Настя вышла замуж ровно через три месяца, после того как он ее бросил. Она считала, что делает это ему назло. Хотела его наказать… Почему-то наказанной оказалась именно она…

2009 год. Середина лета. Киев

…А они продолжали наслаждаться друг другом. У нее свидания стали смыслом жизни. И у него кардинально поменялся вкус любви. Ему казалось, что это «блюдо» он пробует впервые… И что никогда не было такого удачного соединения розового варенья и черного, мелко молотого перца… Он понимал, что к нему настойчиво стучится слишком опоздавшая любовь. Возможно, самая ценная… И ничего с этим не мог поделать, настежь открывая ей дверь…

* * *
Ты звонил впопыхах, ветром.У тебя были жесткие руки.Я твой голос измерила метром,А потом – сантиметром, от скуки.

Говорил очень сухо и пыльно.

Замолкал равнодушным упреком.Я тебя обнимала насильно.Ты моим был вселенским уроком.

Ты звонил сгоряча, грубо.

Рвал на части слова, запятые,Я пыталась достать твои губы,Пусть сегодня такие чужие…

Зеленые абрикосы были злыми. Горькими, как полынь. Кислыми, как уксус. Они сердились, что им нет возможности превратиться в спелый плод. Сладкий, как мед. Что их не будет щекотать солнце… Никогда… Что им жить осталось несколько секунд. Пять… Три… Одна…

Женщина в ситцевом платке и далеко не новом платье обрывала незрелые абрикосы. Будет варенье… Грецкий орех смотрел с тоской. Ему тоже недолго. Его продержат три дня в известковой воде. Потом в обычной, потом в еще какой-то. Долгих 20 дней. От холода он станет сумасшедшим. И только тогда сварят с лимонной кислотой, гвоздикой и кардамоном.

Разгар лета… Потный день. Все машины сговорились и стали. Ни одна улица не двигалась. Ругались светофоры. У некоторых, из-под капота, валил дым. Унылый гаишник… размазанный солнцем.

Плавился асфальт. Разогретый воздух становился видимым.

И он сердился… На жару, на себя, на июль. Дышать было нечем, говорить было лень. Он ей позвонил… Трубка вибрировала от напряжения. Они поговорили холодно, будто и не было этих 35 градусов. Голос был высушенным, ему не хватало влаги.

Она промолчала… Она знала, не сейчас… Пауза… Закрыты глаза…

Она стала посылать ему дары… Воду, прохладу, сиесту, лимонный лимонад, гамак, тень. Она его обмахивала шалфеем и натирала маслом сладкого миндаля с бергамотом и каплей розмарина. Она представила его под водопадом. Холодная вода спускалась на макушку и только потом обрушивалась на тело. Голубая вода чуть знобила… А рядом тихое море. И он медленно шел по нежному песку. От мокрых ног оставался идеальной формы след. И вот уже оно близко. На коленях, ягодицах, плечах. Последний шаг и толчок от дна…

Он плыл, разбрасывая руки. Крепкая спина лишь на миг показывалась над водой. Детеныш дельфина подплыл близко. Хотел играться… Солнце свесило руки и гладило его макушку…

Когда он наплавался и выходил на берег, она сделала вдох. Открыла глаза. И сразу что-то поменялось.

– Котенок, я уже подъехал. Выходи.

Она закрывала квартиру и думала. О том, что любовь многоликая и иногда не хватает сил. Что часто жалеешь о сказанном и намного реже о молчании. Она сегодня сумела – и теперь у нее впереди ленивый ужин в летнем кафе. В котором, предусмотрительно к теплу, сняты окна. С окрошкой, свежеотжатым апельсиновым соком и неспешным разговором…

* * *
В небе ночь расползлась как паук.Все, что белое – стало углем.Ты замкнул мой разорванный круг,Или мы замыкали вдвоем?…

У луны было внимательное лицо. Чуть бледное и прозрачное на висках. Она смотрела, немного поддавшись вперед. Прядь пепельных волос упала на лоб. Она ее заправила за ухо. Длинные, словно нарощенные ресницы, старались не моргать. Изумрудные глаза были полны блеска.

Молодая луна слушала вопросы с Земли…

А там уже была ночь. Шторы лежали объемным грузом, укрывая дома с головой. Ни один зазевавшийся дневной луч не смог выжить. Мир как бы надел черные очки и двигался на ощупь. На ощупь рос любисток в маленьком палисаднике, синица проверяла в гнезде свои яйца. И так же, вслепую, заходил осторожно новый, еще не совсем доношенный день…

…Полночь… Так тихо, что слышно, как бьется его сердце. И слышно, как он смотрит сны. Она встала с постели. Бесшумно разделась. Рубашка упала на пол, как падает с потолка паутина. Открыла окно. Шею холодил лунный камень.

Она долго смотрела в лунные глаза, пила серебряный ликер маленькими глотками, трогала ее нежные прохладные руки. Дышали легкие луной, а потом подключились и яичники.

Глаза в глаза… Небесная и земная женщины. В каждой тайна и безграничная сила. В каждой своя история. Она ощутила свою внутреннюю готовность. Положила лунный камень в рот, под язык, и, купаясь в голубом холодном свете, спросила… О нем… Ждала… Она знала, что ответ придет. Сам собой. Может, рано утром, когда птицы будут полоскать горло водой, а потом выплевывать под крапиву. А может, в выходные, когда на сцене зазвучит скерцо?

Луна даст ответ. Пришлет с голубями, нарисует иероглифы на песке. А может, напишет дождем на стекле или в новой, только купленной книге. Она откроет наугад, а там то, что так долго ждешь.

– Малышка, ты где?

Он спросил, не открывая глаз. Только руки мяли простыни справа и слева.

– Я сейчас.

Луна слегка улыбнулась. Одними тяжелыми волосами. Потом послала ей в подарок кусочек магнетизма. Она с благодарностью приняла и примерила. Он был ей к лицу. А под конец луна решилась. Сбросила с себя платье и вошла в ее тело… Холодным голубым лучом, таинством ночи, бледным призраком…

Он опять проснулся. В облаке лунного света, полностью обнажена, стояла она. Ожерелье на шее казалось живым. Он протянул к ней руки и опешил. Рук было не две, а четыре. Везде: на затылке, на ступнях, на ягодицах, широкой спине были маленькие женские руки. И везде он чувствовал очень твердые возбужденные соски. И влажность… И запах, который ни с чем не спутаешь. На его животе лежал мягкий животик и точно такой же, округлый, сбоку. Одна женщина была горячей, как прогретая июлем земля, а вторая – прохладная, как утреннее заспавшееся небо. И там, где одни руки ложились пламенем, сверху тут же падали купавшиеся в родниковой воде. И там, где губы истекали мякотью слив и груш, появлялись другие – свежие, с прохладой зеленого чая и жасмина.

Этой ночью он занимался любовью сразу с двумя женщинами, одна из которых – чужестранка…

1970 год. Конча-Заспа. Август. Николь

Звенит в ушах лихая музыка атаки,Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь.И все в порядке, если только на площадкеВеликолепная пятерка и вратарь… «Трус не играет в хоккей» С. Гребенников

Волейбольная сетка провоцировала сквозняк. Широкие клетки, связанные нитями. Две команды парней настороженно приветствовали друг друга. Крепкие и неравномерно загорелые. Похожие, как близнецы из соседних галактик. Студенты Франции и УССР.

Весь спортлагерь пришел на стадион. Даже ленивые. Даже старенькая врач из медблока. И прихрамывающий дворник дядя Ваня. С ним была собака, слепая на один глаз.

Послеобеденное солнце село в первый ряд. В дешевых тряпичных кедах. Вокруг него все толкались, устраиваясь. Мест не хватало. Поэтому многие сидели прямо на бодрой траве, стояли в проходах. Ждали…

А от лета оставалась только треть. И август вкусно наливался спелостью. И прелые листья каштанов сворачивались на земле в хрустящую трубочку. И любовь только начиналась… С этой игры… Хотя еще не были знакомы пары и только искоса изучались новые лица – в воздухе явно подрагивали нервы.

Наконец-то свисток судьи. По жребию – первыми подают французы. Все приготовились. Ноги на втоптанной в цемент земле. Глаза болельщиков: кошачьи – зеленые, раскосые, ореховые и цвета вяленой вишни были на этих 12 игроках. Еще каждый думал только на своем языке. Еще каждый ровно за своих. Пока…

Подача… Мяч летел, закручиваясь в спираль. Низко. С сумасшедшей силой. Русский капитан принял с трудом и сразу оценил противника. У него были русые волосы и от спины квадратная тень. В глазах – тихая одержимость. У игры тут же родился характер. Жесткий и техничный.

На площадке не спадало напряжение ни на минуту. Атака, попытка блока, мяч «за»… Болельщики больше мешали. Каждый блок сопровождался аплодисментами. Стало непонятно кто за кого. Стала важна только сильная, красивая, мужская игра.

Солнце жарило одним в спины, другим в глаза. Николь в модных, круглых очках на пол-лица смотрела с третьего ряда. Вот верхнюю подачу, подпрыгнув на полметра, взял ее бывший любовник Пьер. Вот прикрикнул на своих капитан советских. Голос полоснул бритвой весь стадион. Потом вытер футболкой лоб, оголив полоску идеального живота. С темными волосиками, жеманно уходящими под красные шорты. Николь сняла очки. Протерла ладонью вспотевшие стекла…

Первая партия со счетом 14:13 почти иссякла, как вдогонку за мячом неудачно упал игрок УССР. Застонал. Вывернутая нога отъехала в сторону. Капитан бросился к нему, умело щупая суставы. С напряженным лицом спрашивал: «Болит? А так? Пошевели пальцами…» У Николь потянуло шею. Она смотрела на грамотное оказание помощи, и волна вожделения хлестнула по щекам. Ей захотелось с ним встретиться. И завладеть вниманием этих рук. Но без орущих чужаков и немного на другой площадке.

В следующей партии играли шесть французов против пятерых. Больше никто не сидел. И никто не болел. Даже солнце стояло босиком, без привычных кед. Каждый проживал игру, как самую важную часть жизни. Размахивая руками, ощущал шероховатость мяча. Трогал скорость.

Из столовой красноречиво пахло ужином. Над полем боялись перелетать бабочки. Весь лагерь следил за последней подачей сборной УССР. Капитан как бы нехотя поднял руку с глубокой чувственной подмышкой. Отправил мяч вперед. Николь держалась за сердце. Наверное, не рассчитал силу. Он не перелетит. Слишком низко. На той стороне расслабились. Обмякли. Все равно победа… Мяч перелетел над самой сеткой и, не черкнув ее, упал в пыль. Теплую и по-летнему пышную. Под самым носом французов. Трибуны встали, обнимая друг друга. Ничья…

Игроки в своих мокрых майках жали руки. Незаметно сканировали яркие женские пятна. Наконец-то осилили имена. Обнявшись, направлялись в душ. За ними шли глаза Николь. Вернее за тем парнем, самым главным. Пока дверь на огромной пружине не стала на свое, насиженное место.

Болельщики тоже нехотя расходились, поднимая примятую траву. Сыпались приглашения на танцы.

Наконец-то стали вылетать из нор сонные комары, с припухшими глазами. Из окон столовой стучали посудой. Накрывали сытный ужин. Гречневая каша и тефтели с круглым рисом. Салат из старого редиса, похожего на дерево, лука и пожелтевшего огурца. Двойные толстые куски хлеба и сливовый кисель с комками. Николь сморщила носик. Вчера решила на ужин не ходить. Но только что все изменилось. Она посидит в душной столовой, провоняется зажаркой или подгорелым молоком. Она постарается не смотреть на дурацкие плакаты, типа «У нас, как водится повсюду – поел и убери посуду», на кое-как сервированные столы и слоновьи порции. На нарезанную желтую бумагу в грубых стаканах в качестве салфеток.

Она просто издали посмотрит на него, шелестя красивыми глазами. Понаблюдает, как он ест, низко наклонив голову, как смеется, немного стесняясь, с кем разговаривает. Определит его слабое место…

О красном вечере задумалась дорога,Кусты рябин туманней глубины,Изба-старуха челюстью порогаЖует пахучий мякиш тишины… С. Есенин

Вечер, как надувной шар, падал за горизонт. Георгий сидел на веранде, обвитой винным виноградом, и читал учебник по фармакологии. Кое-где солнце острым лучом пробило ягоды. Надорванные, они истекали слюной. Листья липы от жары вывернулись наизнанку. Так и висели навыворот. Перепачканные медом осы теснились под вечно не закрытым краном.

Со стороны танцплощадки уже пел Мулерман. Нарядные девушки в коротких юбках бежали, толкаясь феромонами. Поглядывали с интересом в его сторону подведенными черным глазами. Нежно краснели. Кто-то курил. Чайные розы, вдохнув дым, стали прогоркло пахнуть.

– Ты идешь на танцы? – в двух шагах стояли сильно надушенные друзья. Волосы аккуратно причесаны мокрой расческой.

– Не хочу, идите без меня.

Они потоптались для приличия, нетерпеливо поглядывая на часы. Не уговаривали.

Он сидел, закинув ногу на ногу, прижимаясь чистой кожей к джинсам. По остывшему дощатому полу ползали длинноногие муравьи, забиваясь спать в щели. После душа опять хотелось есть. Но потом забыл о еде, потому что было очень интересно понять, как действуют лекарственные средства на периферическую нервную систему. Он как раз разбирался в М-холинорецепторах и альфа– и бета-адренорецепторах.

За границами домика пахло праздником… Молодостью… Чувствами. На секунду, подняв голову от учебника, прислушался. Эдуард Хиль пел про опоздавшую электричку. Сглотнув, он снова опустил глаза, где как раз были Н1 и Н2 – гистаминовые, дофаминовые, серотониновые. Шептались страницы на своей терминологии. Георгий понимал этот медицинский язык лучше русского. И любил больше русского.

Вечер выравнивался. Птицы, между песней, поглядывали друг на друга. За левым ухом попискивал носатый комар. Тоже до ужаса голодный. Все остановилось на полушаге и медленно засыпало. Он потихоньку стал разбираться в эффектах адреналина и ацетилхолина. Хотя фармакология только с третьего курса. И до нее еще хороших три недели. Но он никогда не шел строем. Всегда на пару шагов впереди колонны.

Где-то, на другой стороне земли, друзья отплясывали под «Черного кота» Тамары Миансаровой. Он отвлекся только на припев. Смотрел в сторону заката. От солнца торчала макушка. Оранжевый хвостик, стянутый аптекарской резинкой. Но потом снова принялся за изучение рецепторов.

Книга на коленях тяжелела. Старая, с торчащими нитками на затылке. Купленная на стипендию у букиниста. Скоро будет невозможно читать. Воздух быстро серел и терял температуру. Слабо шевелились листья, выбирая удобную позу. На глазах закрывались лекарственные ромашки, и запахло чем-то незнакомым. Чужим…

Метрах в пяти стояла девушка. Тоненькая. Волосы подняты во французский пучок. Смело смотрела большими глазами. Слишком смело. Даже сквозь седеющий воздух.

– Привет.

Она что-то ответила, журча в носовую пазуху. Француженка. Георгий на странном английском спросил, как ее зовут. Она на свободном английском ответила, что Николь. Жестом пригласил присесть на простую грубоватую лавочку. Она отрицательно махнула головой и протянула руку. Книга перестала быть главной.

Небо закрыло глаза и зевнуло. Возвращались домой самолеты из вечерних рейсов. Темнели кусты декоративной акации. Ровные дорожки стали черными. Николь держала его руку в своих ухоженных ладонях. Вела к себе. Он безропотно шел, слегка поднимая брови. Сосны, как лошади, спали стоя. Чуть дальше высоко цвели лопухи. Попадавшие под ноги шишки трещали. Они встречали опоздавших на танцы. Кто– то, в потемках, играл в настольный теннис.

В ее номере были разбросаны вещи. Он тогда на это не обратил внимание. Еще не знал, что это называется французским шармом. Изо рта чемодана свисал непроглоченный чулок. На столе крошки табака, хлеба, кофе…

– Садись, – показала глазами на кровать, не заправленную еще с утра.

У Георгия вспотела спина. Он сел, не сгибая колени. А Николь стала раздеваться. Очень долго. Настолько, что его джинсы оказались на сотню размеров меньше. Из чего-то маленького и кружевного – появилась грудь. Загорелая и очень соблазнительная. А потом из трусиков все абсолютно гладкое. Он впервые видел все так откровенно. Без вороха курчавых жестких волос, которыми можно порезать уздечку. Встал и расстегнул ремень. Николь часто задышала…

…Через 4 года закончились съемки фильма «Эммануэль». Когда он его увидел, то понял, что все это уже у него было. Все было испробовано, подсмотрено, прожито. Задолго до премьеры… С Николь…

Я люблю тебя странной любовью:То бесследно ныряю в беспутство,То веду недовольною бровью,То в дверях твоих жажду разуться… Неизвестный автор

Она была другая… Совсем. Немного странная. С большими глазами, цвета спелого грецкого ореха. Она и пахла по-другому. Не «Ландышем», не «Красной Москвой». От нее струился тонкий аромат майской розы и ириса, настоянных на зеленом травяном отваре. А когда последний всплеск страсти плашмя падал на простыни – от нее пахло дубовым мхом и, кажется, кедром. Поднимаясь с постели, он увидел на тумбочке высокий тонкий флакон «Шанель № 19».

Это потом, через десять лет он прилетит в Париж и не услышит такой будоражащий запах юности. Напрягая спину, не отдавая себе отчет, он неосознанно будет его искать. Но французские женщины, как сговорившись, носили на себе колдовской, тяжелый «Опиум». По всей Западной Европе шествовал восточный наркотический аромат. Приворотный, приторный, трансовый.

А тогда от Николь летел запах свежих цветов. А тогда был жаркий август. Спортлагерь в Конча-Заспе, конец 2-го курса и французские студенты в деревянных домиках напротив.

Она было другая… С длинными светлыми волосами. Небрежно подстрижена, как Джейн Биркин. При любом движении ее волосы вздрагивали, будто чего-то пугались. Николь говорила, что эту стрижку придумал Видал Сассун.

Это потом, через пять лет, парикмахер Марсель изобретет щипцы для завивки волос. И Николь станет ходить с завитыми горячим металлом локонами. Кудрявой он ее не увидит. Никогда. А запомнит такой – юной, легкой, сексуальной.

А в Союзе в разгаре была мода на начесы, парики и шиньоны. Подкладывались клубочки шерсти или чулки. Волосы накручивались на железные бигуди, смоченные перед этим пивом, сладкой водой или клейстером. А сверху, если удастся купить, – лак «Прелесть». В таких волосах рука застревала. Он никогда не трогал такие волосы.

И было приятно снимать с губ диоровскую помаду, а не гигиеническую. У нее в косметичке жила пудра «Ланком» в сине-голубой коробочке. Не тональный крем «Балет», который бальзамировал лицо, а невесомая бежевая пыль…

Ее движения были разорванными, как пунктирная прямая на дороге. За очками-стрекозами – умные, цепкие глаза. Бровь, не выщипанная в ниточку. А даже чуть густая, полноценная, уверенно косившая в разные стороны.

У Николь были безумно гладкие ноги, джинсовые шорты, почти как трусики и вызывающий лак на ногах. Хриплый, словно простуженный голос. Слова, почему-то формировавшиеся в носу. Взгляд, отрешенный от суеты.

А еще у нее с собой была коробочка с маленькими, как зернышки, таблетками. Она пила противозачаточные. Он пытался, как будущий доктор, прочитать инструкцию. Тщетно.

Презервативы, который выпускал Баковский завод резиновых изделий, стоили 2 копейки за штуку. И были двух размеров: № 1 и № 2. Оба – безнадежно ему малы. Поэтому заниматься любовью с Николь было открытием. Откровением. Во всех смыслах этого слова. Она отдавалась ему днем, когда солнце бьется головой в окна. Она просила войти сзади, сама садилась сверху, теребя непослушный клитор. Он следил за ее быстрыми руками и еще не понимал, зачем она это делает. Она же открыто наслаждалась. Стонала! Георгий не предполагал, что секс может быть таким… Не пристыженным, не позорным… А совершенно смелым и радостным.

Однажды в столовой за обедом, состоявшим из супа харчо, ячневой каши, сосиски, капустного салата, заправленного сахаром и уксусом, он при всех положил ей на тарелку полевой мак. Рядом с половинкой яйца, дополнявшего салат. Она стала с цветком одного цвета. Кто-то завистливо ахнул. Николь победно заколола мак за ухо и проходила с ним до вечера. Пока не вымялись лепестки. Пока они не стали выдохшимися пятнами.

А потом, в лесу, подложив под себя мох, он наблюдал точно такие же лепестки, но свежие. Они дрожали и становились полнее. Покрывались прозрачной влагой. Ярче в цвете с каждым проникновением. Еще ярче… Пунцовыми…

К концу месяца от Николь остались только глаза. Цвета высушенного в духовке грецкого ореха. За это время она пересказала ему любимые фильмы. Дважды «Шербурские зонтики» с Катрин Денев и Нино Кастельнуово. И нашумевший последний «Красное солнце» с Чарльзом Бронсоном и Аленом Делоном. Георгий слушал и ждал хоть одно знакомое слово. Обдумывал тему кандидатской. Сортировал в голове рецепторы.

Она записала для его мамы рецепт соуса «Бешамель». По пунктам. Когда топить масло и добавлять муку. Сколько охлаждать и как постепенно подливать подогретое молоко. И только потом – три восклицательных знака – добавлять луковицу, нашпигованную почками гвоздики. Она еще хотела так же расписать приготовление лукового супа, но Георгий еле выдержал «Бешамель».

Рецепт он потерял в тот же вечер.

Николь закатывала глаза при слове Фуа-гра, опуская неэтическую сторону блюда: насильственное кормление гуся через зонд. Она пела ему, не вставая с постели, Джо Дассена: «От этих простыней, что помнят запах твой, где не найти тебя, где не найти покой…» Георгий, как умел, напевал что-то из репертуара «Битлз».

И было легко… Казалось, весь мир у тебя в кармане. Казалось, воплотить мечту – это просто сделать лишний вдох. Или пройти на полшага дальше. Или проснуться на полминуты раньше…

Он теперь знал, кто такая Соня Рикель и как важно иметь в гардеробе платье из ее шерстяного трикотажа. Он теперь знал, что ее духи названы в честь даты рождения Коко Шанель, в честь 19 августа. И что их создал Генри Роберт.

Она ходила с ним на танцы в платье-свитере от Кензо, а он в джинсах – клеш от колена и водолазке – королеве моды. Они много раз вальсировали под «Море молодости» Лили Ивановой, пока лето не стало грустнеть, стареть и сохнуть, превращаясь в сентябрь…

…Наташа намазывала теплое масло на черный хлеб. Масло от жары не держало форму. Текло по рукам. Тренировка отобрала все силы, выпила энергетические запасы и разбудила зверский голод. Наташа откусывала помногу и тут же глотала. Ела быстро, подбирая со стола сероватые липкие макароны, пока не заметила снисходительный взгляд Николь.

– Что смотришь? Ешь. Или в Париже такое не едят?

Николь скривилась, сидя на краешке стула. У нее единственной была ровная спина и до сих пор полная тарелка. Нетронутые алюминиевые ложка и вилка. Жирные от мытья холодной водой. Она так и не дождалась до конца смены нож, чтобы съесть отбивную. Их в столовой просто не было.

Она отламывала хлеб и держала его во рту, пока он не распадался на твердую пшеницу, солнце, играющее в сухих стеблях и молоко. В нем чувствовались яйца, только что снесенные курицей, горсть соли и плотный жар печи. Она ела и представляла парижский багет, весом ровно 200 грамм. Худющий, с оранжевой корочкой, припудренный мукой…

Николь смотрела на крепкую Наташу с красными щеками, широкой ступней и неразвитой маленькой грудью. Ситцевый лифчик в цветочек проглядывал из-под белой футболки. Синие спортивные штаны с вытянутыми коленями болтались под столом. Она просто ела. По-мужски. Не заботясь о долгом наслаждении. Не думая, что хлеб живой, а помидоры выпили все июльские лучи. Что спина – заокруглилась дугой, а живот разделился на этажи. Ей даже не приходило в голову, что можно есть красиво. Эротично. Медленно… Да и зачем?

Час назад закончились соревнования по гребле. Наташа заняла второе место и была недовольна результатами. Смотрела, как Николь отщипывает по кусочкам еду.

«Принцесса, – с раздражением думала она. – Да что ты можешь? Можешь суп сварить, заправив его луково-морковной зажаркой? Детей нарожать? Или навести порядок в доме, моя на карачках пол? Уедешь, и он все забудет. Ему нужна простая, крепкая советская девушка, такая, как я. Настоящая. С которой можно обсудить и лечение сложного больного, и стерилизованные компоты. Вот сейчас подойду и предложу поплавать со мной наперегонки после обеда».

Наташа положила четыре ложки сахару в чай, размешала и махом выпила до дна. Вытерла губы рукой. Ее не смущало, что в бак с кипятком попросту добавили жженый сахар и немного заварки грузинского чая третьего сорта. И что это все долго томилось на слабом огне… Она никогда ничего другого не пробовала.

Отнесла посуду в мойку и уверенно подошла к Георгию. Тот обсуждал последние соревнования. Все открыто наблюдали за происходящим. Забавлялись… Она потянула его легонько за рукав и грудным голосом сказала:

– Слушай, Гош, спорим, я выиграю плаванье с тобой на скорость?

По залу громко покатился смех. Наташа покрылась нервными пятнами, но руку не отнимала. Она униженно смотрела прямо и ждала ответ. Георгий не хотел плыть, а тем более ее обижать. От нее пахло едой, потом и чем-то не очень изысканным. Он спокойно встал из-за стола, улыбнулся.

– Знаешь, Наташ, мы обязательно проплывем, но не сегодня. В другой раз точно. А сейчас я немного занят.

Все глаза переметнулись к Николь, красноречиво показывая, кем и как он будет занят.

Наташа этого не заметила. А засветилась и стала красавицей. На розовой коже открылись голубые глаза и стали не так выпирать прямые ресницы. Он не отказал! Не смеялся! Еще день-два, и он поймет, что грязные постельные отношения – это мираж. Скука. А настоящая любовь другая. Она пахнет детским смехом, скромными ужинами на маленькой кухне и разговорами о том, что пора бы поменять горшечную землю…

Наташа шла по шершавым дорожкам и вспоминала родителей. Они всегда разговаривали друг с другом, как брат с сестрой. Ровно. На одной ноте. На одни и те же темы. Приходили к шести, ужинали и смотрели телевизор. Как правило, по вечерам была мятая картошка с водой и ложкой плавленого сливочного масла, жареные котлеты и соленый огурец. Иногда, чтобы не пропустить футбол, отец стелил на табуретку газету и ел перед экраном. Мама всегда ругала его за хлебные крошки на ковре.

Они жили, как все. Папа увлекался картинами-чеканками, и по всей квартире были развешаны его черные шедевры. Царица Нефертити да Ласточкино гнездо. В выходные ездили на дачу копать или сажать картошку. Ведь покупать – недопустимо, когда есть огород, да и дорого. В праздники – накрывали стол. Гости… Если в фильме целовались – просили Наташу закрыть глаза. И просят до сих пор. Она никогда не видела их стеснительную нежность или случайное полуобъятие. Все очень сдержанно. Наташа привыкла к таким скромным проявлениям чувств. Считала их идеалом. И поэтому Николь хотелось задушить. За то, что трется об него, как кошка. Тайком трогает его попку. Что-то мурлыча на своем французском, при всех расстегивает верхнюю пуговицу и теребит короткие волосы. А потом надолго уводит в свой номер. Наташа стояла под окнами… Вчера ночью… Все слышала: хриплые стоны, скрип сетчатой кровати, крик. Не из горла, а из живота. Ей мама говорила, что в семейной жизни нужно кое-что просто перетерпеть. Кое-что постыдное, отнимающее здоровье у честной женщины. А между ее подругами ходил шепот, что все женские болезни от немытого члена. Она понимала, о чем речь. И готова была, зажмурившись, это терпеть. Сколько нужно. Только бы он увидел ее: умную, спортивную, хорошую хозяйку.

В лагере после ужина было игриво. Жуки с полными животами лежали просто на траве, разбросав лапы. Все лавочки трещали от сидящих. Девочки шептались, возбужденно хихикая. Щелкали семечки. Из их пестрой компании вырывались фразы, типа: «Вон, видишь того парня с бакенбардами, он меня сегодня пригласил…»

– Пойдешь?

– А ты одолжишь мне свои туфли?

А Наташа все ждала его. Одного и на всю жизнь. Георгий ее волновал. Он был красивым, высоким – метр восемьдесят семь, лучшим на факультете. Она вспомнила мудрые слова мамы: «Каждый хочет слизать сметанку, а кто будет доедать кефирчик?» Она хотела, чтобы самое ценное, ее девичья честь досталась ему.

Поэтому шла, гордо пропуская лавочки, закрывая уши от вздохов, отмахиваясь от таких иллюзорных однодневных отношений.

Page 8

Наташа стояла перед зеркалом, обильно посыпая волосы мукой. Наутро они будут блестящие и чистые. Главное, сто раз расчесать. В книге по домоводству длинные волосы рекомендовали мыть раз в десять дней. Что она и делала. Рядом, на тумбочке, красовался флакон с «Ландышем серебристым». Духи только-только появились. И было удачей их купить даже в конце месяца. Пришлось стоять за ними в очереди полдня.

На подоконнике, в старом капроновом чулке хранилась хорошая горсть геркулеса. Она мылась этим как мочалкой каждый день. В итоге ее белая кожа была, как бархат. Жаль, Георгий этого не знает. Он каждый день трогает обветренное тело аморальной западной женщины. Бесстыдной. Так пишут в журнале «Работница».

Наташа с любовью посмотрела на майонезную баночку, в которой хранила свой очищающий крем. Она его сделала сама и очень этим гордилась. Терла детское мыло на терке и подогревала на паровой бане. А потом добавляла пол чайной ложки буры и по ложке борной кислоты, перекиси водорода и камфорного спирта. В итоге – кожа всегда белая и не нужна никакая пудра.

Она считала себя экономной, как и положено быть порядочной и высоконравственной советской девушке. Она была бы ему хорошей женой. Этим премудростям она научилась у родителей. Они никогда ничего не выбрасывали. Все сношенные вещи хранили в марлевых узлах, и обувь с оторванными ремешками, и сломанные игрушки…

И куда он смотрит? Николь курит, прячась за корпусами. На ней целый косметический магазин, накрашенные ногти на ногах! А ведь главное в красоте – естественность! Николь же вся искусственная!

Наташа открыла пачку желатина и полную столовую ложку запила водой. Так советовали болгарские врачи в том же журнале «Работница» от выпадения волос. Там еще был рецепт с чесноком: «1 дольку размешать в стакане простокваши. Оставить на ночь. А в течение следующего дня выпить.» Но в лагере это пить она не рисковала. А вдруг Георгий пригласит ее на танец, а она с чесночным шлейфом?…

Протерев лицо любимым огуречным лосьоном, заплела тугую косу, почистила зубы пастой «Ягодка» и легла читать.

Не читалось… Строчки все время подпрыгивали, отвлекая от такого важного смысла. Она цеплялась глазами за абзац, но вместо этого видела, как Николь загорала. Она выставила на обозрение свою грудь. А, переворачиваясь, старалась задеть его своим боком. А когда вдвоем шли к воде – цеплялись друг за друга мизинцами. И этот позорный купальник с пупком. И потом даже стыдно вспоминать. Она точно видела, как Николь, стоя по шею в воде, снимала с себя трусики и как его трогала «там»…

Она выставила посмешищем Георгия. Это не укладывалось в голове. Наташа даже в общежитие переодевалась при выключенном свете, отвернувшись к стене от подруг. Она никогда не видела свое тело без белья. И даже не представляла, как выглядят ее ореолы и тем более, какие у нее маленькие губы. Она вообще никогда не задумывалась, какой формы у нее половые органы. И никогда не трогала их без надобности рукой. От стыда разгорелись щеки. Она к ним приложила ладони с ухоженными ногтями. Маникюр делала регулярно, два раза в месяц в соседней парикмахерской за 25 копеек.

Стало нечем дышать. Она раскрылась и вышла на веранду. Соседки по комнате еще не вернулись с танцев. Возле ее любимой лаванды кто-то целовался. Так, что стонали стебли. С водостока монотонно капала вода, и резко запахло гвоздикой Шабо. Она разозлилась еще больше и вернулась в номер.

…Он в это время рисовал на теле Николь карту Европы. На одной груди оказалась Исландия, на второй – Финляндия. Франция прилегла на животике. Париж занырнул в пупок. Его рука ползла вниз, к Средиземному морю. Через миг пальцы стали влажными, искупались в нем. Николь, поднимая бедра, на них насаживалась. Из глаз уходило сознание. Из груди выкатывались выпуклые стоны, смешиваясь с дикими звуками ночи…

Ну кто меня сглазил, и зельем каким привораживалКаким колдуном я настроен на этот искус?Но где бы я ни был, какими путями не хаживал, —Приводят они на Подол. На Андреевский спуск. А. Лемыш

В среду он понял, что нужно ехать. Срочно показать любимый город. С Андреевским спуском, вышиванками и коралловыми бусами. Показать Дом с химерами, театр Франка и ресторан «Крещатик», дом органной музыки и Киевское метро.

Он вез ее в пыльном автобусе, перечитывая четверостишье:

Не взяв билет, проехав так,До денег видно жаден.По форме – сбережен пятак.По существу – украден.

На самом видном месте висела касса-копилка, в которую нужно бросить монету, крутануть ручку и получить заветный билет.

На каждой остановке заходили бабки с мешками картошки и корзинами перца, лука и фасоли. Ехали на рынок. У них были крепкие смуглые руки, широкие цветастые юбки и не очень чистые ноги в комнатных тапках. Они шумно передавали за проезд и договаривались, какую править цену. Глядя на Николь – вытирали платком поджатые губы. Осуждающе смотрели и на Георгия. На ней были джинсы с низкой талией, которые только вошли в моду, и короткая майка.

Женщина, сидевшая напротив, увлеченно чистила под ногтями. Вторая – перебирала ягоды. Третья – обрывала катышки на своей кофте. Все были при деле, и Николь затошнило…

Георгий не понимал, почему в рядовом магазине она блуждающим взглядом смотрит на пирамиду из консервов. На потные банки с томатным соком, блюдце с солью и привязанную чайную ложку. Что удивительного в этих одинаковых рядах банок с хреном, пачках папирос и бутылках армянского коньяка? Разве что-то не так? Николь с ужасом смотрела на женщину в домашнем халате, покупающую сразу десять рулонов туалетной бумаги. А потом нанизывала их, чтобы повесить на шею. А в соседнем отделе стоял мужчина со своей банкой. Ему наливали сметану из бидона, вытирая потеки со стекла мутной тряпкой. И продавщица возле грязной картошки кричала страшным голосом: «Берите всю подряд, нечего здесь ковыряться!»

В молочном отделе на полу образовалась белая лужица. Люди, по-деловому, выбирали пакеты поцелее, поднимая их за треугольный хвостик. Хотя молоко до вечера могло и не дожить. Скиснуть. Магазин «Рыба» два раза обвивала очередь. Что-то должны были выбросить. Никто толком не знал, что это будет: скумбрия или селедка? Зато очень бодрила вывеска: «Быть здоровым и красивым хочет каждый человек. И ему поможет в этом рыба – серебристый хек»…

А потом приехали в Музей западного и восточного искусства. Георгий сразу потащил ее в зал «Искусство Франции». Николь было тоскливо смотреть на портрет дамы с маской и «Шторм» Клода Жозефа Верне, бронзовую чернильницу XVI века и чашу с изображением апостола Павла.

Ей хотелось посидеть в летнем раздетом кафе, с накрахмаленными белыми скатертями, с городским воздухом, задувающим под стол. Помолчать, потягивая нежное шампанское или даже немного коньяку. Понаблюдать, как коньяк пьяно лижет стенки бокала. Разобрать ложечкой на части бисквит с ананасами и сметанным кремом. А рядом пусть не спеша проезжает трамвай, и дети запускают змея с коряво нарисованной мордой.

Или окунуть спину в плетенное из лозы кресло и несколько часов наслаждаться любимым салатом: репчатый лук кольцами, яйца кружочками, дольки яблок и тертый сыр. Сверху – легкий домашний майонез. Запоминать вкус и привкус. Листать журнал мод. Чувствовать себя неотразимой.

Она устала от столовой с алюминиевыми кастрюлями и надписью красным: первое блюдо. От супа с большими кусками жареного лука. От липучек с дохлыми мухами. От убогих тарелок, гнутых вилок и гречневой каши-размазни. Она хотела кашу, как у мамы, с растертыми в порошок грибами и мелко рубленными крутыми яйцами.

Но в этой стране сидеть в кафе было не принято. Тем более в рабочее время. Тем более беззаботно и долго. Да и не встречались нарядные уличные кафе на целый тротуар. А за ним, через полквартала, еще одно. И еще… И женщин беззаботных не было. Идущих не спеша, с легкой модной сумочкой. С озорством в глазах. Только спешащие, с тяжеленными сетками продуктов. В одинаковых простых платьях невыразительной длины.

Николь затянулась. С треском проехал велосипед. Мальчик, не доставая до педалей, ехал под рамой. Другой стоял с ведром и что-то продавал. У него было разбито колено и криво залеплено наслюнявленным подорожником. Она заглянула внутрь. В ведре была сочная груша Парижанка.

Ее больно толкнул потрепанный мужичок с кипой связанных старых газет. Он нес сдавать макулатуру, чтобы получить талон и на количество килограммов, наконец-то, приобрести Конан Дойла. Георгий, почувствовав дым, сморщился. Николь мгновенно все поняла, и сигарета с шипением нырнула в урну.

Они шли в кино. На пятичасовый сеанс. Из двора выскочила кучка возбужденных детей. В их запачканных зеленым орехом руках пищал облезлый котенок. Они внимательно вглядывались в прохожих и звонко спрашивали.

– Дяденька, это не вы потеряли котенка? Тетенька, это не ваш котенок?

Отродясь ничейный кот, давно мечтал освободиться и всласть почесаться за ухом…

В кинотеатре было прохладно и серо. Многие мужчины сидели в рубашках с закатанными рукавами. Оказывается, теннисок не достать. В прокате второй месяц шли «Неуловимые мстители».

Она смотрела на экран иногда. В моменты взрыва музыки. Остальное время поглядывала на него. Русые длинные волосы во время смеха шевелились. Колени упирались в следующий ряд. Его рука осторожно кралась ей под юбку…

С цветами, вплетенными в косы,Хожу, зацелована летом.И пахнут вечерние росыМалиной и липовым цветом. О. Альтовская

Ночью шел дождь. Стучал ногами по земле. Словно был обут в каблуки. Топтался по скромным астрам и сексуальным сальвиям. Смывал пыль с крыш. Сидя на коленях – отдыхал в лужах.

Ночью было тихо. Только слышно, как переговаривается сторож с дворнягой. Как ворочается небо под пустым пододеяльником, как потрескивает фонарь у окон завхоза.

Чьи-то босые ноги, не опускаясь на пятки, бежали к Днепру. В сторону камышей-шептунов. В сторону черной слепой воды.

Он тихонько пробрался в ее корпус. Вытянул губами сон и пригласил искупаться после дождя. Рисковал… Купаться ночью категорически запрещено. Но… Николь, ничего не понимая, сбросила на пол одеяло. Хотела закурить, но не решилась. Вместо этого съела ложку шоколадной пасты и полную дала ему. Соседки заворочались, закряхтели в постелях. Он поманил ее на улицу. Ахнула дверь…

Они бежали за спинами у фонарей. Закрывшись на замок суставами. Сглатывая смех. Сокращая дорогу, топтали клумбы, перебудив все цветы. Рисковали и возбуждались от риска. Царапали плечи о спины сосен. Еще плотнее срастались боками, как сиамские близнецы. К Днепру вела разрушенная лестница с оттопыренными камнями. С тонким зеленым налетом мха. По ее бокам простаивали длинные щиты с портретами пионеров-героев…

Он не обманул. Вода была опьяняющей. Темной, как чай, а по вкусу – как вино. Он нес ее на руках, закрывая тело собой. От зоркой совы с отсиженной лапой, от стоячего ветра в камышах, от той, падающей на севере звезды.

Он входил в реку из последних сил. Лунной дорожкой мыл ее волосы. Целовал ее вместе с водой. Или это она сама придумала? По-девичьи намечтала? А он просто ее нес, торопясь быстрее овладеть?

С берега наблюдала, сброшенная впопыхах, одежда. Его кроссовки злились. Им на глаза упал шнурок, и ничего не было видно. Ее трусики своим сладким запахом дразнили его плавки. И была еще одна, непрошенная, пара глаз…

А там становились горячими ласки. И в диаметре до обрыва бурлила вода. Они не помнили, как вышли на берег и на разбросанной одежде переворачивали мир верх дном. Как Николь с упоением делала то, что в Союзе делать не принято. Как потом крались в лагерь, где час назад прошел дождь, где запрещено купаться по ночам и противно скрипит фонарь завхоза…

…Наташу разбудил смех. Вырывающийся из-под ладошек, сложенных ковшиком. Она настолько мощно была настроена на его вибрации, что сразу же занервничала. Как полностью ослепшая летучая мышь…

Она как рыба уловила колебания воды боковой линией. У нее, как у кита, отреагировало горло.

Услышав его легкий шаг, она пригнула спину и подползла к окну. В рассеянном свете луны бежали двое. Два темных гибких силуэта. И она, как охотник, пошла по следу. Босиком. Прокалывая кожу елочными иголками. Вслушиваясь в слова, вгрызаясь взглядом в жесты. Она не понимала, зачем идет. Но никакими силами не могла остановиться…

Она стояла за толстым сосновым стволом, черным, словно списанным у ночи. И видела все от начала и до конца. Как они купались голышом, и он подныривал, чтобы поцеловать ее бедра. Как она рисовала влажным соском узоры на его плоском животе. А потом он нес ее на берег: мокрую и дрожащую от возбуждения.

И Николь что-то эротично шептала на своем языке. Шепот получался низким…

И у нее внутри что-то стало происходить. Тянущая сладость… Что-то очень стыдное. Белье было мокрым… Сердце скатилось вниз и гулко билось прямо во влагалище. А потом она увидела его член… С тонкой синей венкой по всей длине. И как Николь, стоя на коленях, его погружала себе в рот. И как он закрывал глаза и гладил ее мокрые волосы. А потом прогибал спину, чтобы войти.

Она видела все его фрикции. Она слышала нарастающий темп. И не знала, как справиться со своей реакцией на происходящее. И сжимала поплотнее ноги.

Она хотела вернуться в свой девственный мир, но не могла сдвинуться с места. Происходящее ее гипнотизировало. Она хотела хоть на секунду закрыть глаза, но они открывались только шире. И когда обессиленные, они поплелись домой, Наташа еще долго сидела за толстой сосной, корчась в клубке своей раздирающей боли…

…Наутро Николь важно сидела на пожеванной постели и рассказывала. Свысока… Покачивая ногой с прилипшей водорослью на щиколотке. Курила… Дым оседал на липких чашках. Наслаждалась неприпрятанной завистью подруг. А те, кисло улыбаясь, задавали вопросы. Но в душе мечтали о таком же диком купании и о песке, который сыпался с Николь все утро.

Наутро похолодало. Температура упала градусов на десять. Прохладой тянуло со дна воды и со стороны той, падающей звезды. Впервые за отдых из сумок вылезли ветровки. Приободрились лавочки вдоль аллеи. Стали прохладными твердые, но уже почти спелые яблоки.

До зарядки еще 20 минут. Николь одела духи, и что-то с тонким запахом втирала в волосы. Напевала французский шансон. Что-то из Мирей Матье. Летала, задевая свои и чужие вещи… Она была влюблена…

Георгий не спал давно. Еще с минуты первого света. Он сидел на веранде в водолазке и дочитывал фармакологию.

Осенний холодок.Пирог с грибами.Калитки шорох и простывший чай,И снова неподвижными губамиКороткое, как вздох:«Прощай, прощай». Булат Окуджава

Они стояли молча на ветру… Солнце садилось медленно. Еще не остывшим боком грело горизонт. Подкрашивало ее волосы. Оттеняло его нейлоновую рубашку. Толстый кот на подгибающихся лапах вышел из столовой. Кто-то жег листья. Их приторный запах у Николь вызывал тошноту. Георгий, наоборот, с наслаждением подставлял ему свои ноздри.

Адреса на тонких бумажках уже давно прятались в карманах. Она просила писать. Он неуверенно кивал.

У дороги сидел мятый августовский вечер. Чертил веткой знаки. В каждом номере стояли упакованные чемоданы и дорожные сумки. В каждом номере догорала любовь.

Бледная грусть тынялась под окнами. У Николь были белые губы. Словно из них выпустили всю кровь. Георгий, тяготившись вечером, этим бесконечным прощанием, прижался к ним своими. Губы стали пурпурными, но теперь краска полностью сошла со щек.

Он вдруг вспомнил песню, слегка ее перефразировав:

Скоро осень, за окнами август.От дождя потемнели кусты.И я знаю, что я тебе нравлюсь,А когда-то мне нравилась ты…

Не спеша, деловито летела паутина. Кажется, без цели. В саду спала тяжелая синюшная слива. Николь все говорила, не умолкая. Спрашивала. Он отрицательно качал головой. Ему в этом вечере стало тесно. Он не понимал, зачем беспокоить неизбежное. Он хотел поскорее завтра.

Под щекастым орехом – лавочка. Она была сырой. Он снял водолазку. Разлука села между ними и закурила…

И срывались сухие листья. Долго планировали, пока хватало сил. И горчила полынь где-то. И до утра еще шесть часов. И жизнь только начинается…

А ей так хотелось остаться. И плевать на 246 видов сыра, бордо и страсбургский паштет. На колбасные лавки и частную, с вкусным запахом, булочную на улице Шерш-Миди. Пусть будут очереди, капуста в бочках и авоська вместо модной сумочки. Лишь бы с ним. Она готова была зимой носить одну и ту же вязаную шапку и пальто с лисьим воротником. Запасаться к празднику горошком «Глобус», шпротами и маринованными болгарскими огурцами. Даже пылесосить «Ракетой» с перемотанным изолентой шлангом. Или, может быть, по-другому? Сесть с ним в поезд и ехать. И смотреть на полевые цветы, мелькающие невыразительными пятнами. На небо, падающее в ноги ночью. На губы, распухающие от любви. А потом, взявшись за руки, долго смотреть на храм святого Александра Невского, что в двух шагах от Эйфелевой башни…

Ночью пахло соснами. Небо надувалось черными парусами. На Днепре пошла нервная рябь. Крикнула старая сойка. Во сне. Георгий встал закрыть окно. Поверх простыни накинуть одеяло. И тут же уснул. Николь до утра смотрела на часы. Разрисовывала звезды зеленым и красным цветом. Казалось, сходит с ума.

Бредила занавеска в мелкий цветочек. Одурманенная феромонами. Оса закрыла нос и полетела спать в другое место. Он перевернулся на другой бок…

Презираем словаЯ молчу, ты молчишь…Нам Москва – не Москва,Нам Париж – не Париж…

Наутро у дороги высохли ромашки. Все до одной. Обеспокоенные муравьи ползали, поливая их своим соком. Тревожные ласточки летали низко и так мелко теребили крыльями, словно взбивали омлет.

Георгий выносил ее сумки. Легко. Она его за это ненавидела. За это безусловное принятие ситуации. За равнодушие и отсутствие эмоций. Ей хотелось страстей, сцен, растерянности в глазах и даже истерик. Она цепко следила за его глазами, пытаясь найти в них отражение своих. Свою разрывную боль. Ничего…

В автобусе было душно. Все окна открыты. Все головы наружу. Николь заходила последней.

– Ну что, пока?

– Пока.

У нее не дрогнул ни один мускул.

– Береги себя.

Она эту фразу не поняла. Все ждала какого-то сумасшедшего поступка. Что он ее схватит в охапку, вдавит в свое тело, оставляя глубокие вмятины. Что станет на колени, обнимая бедра и умирая в них. Ничего… Просто прощание двух друзей. И тогда Николь, теряя равновесие, поцеловала свои пальцы и дотронулась ими к его губам. С разгону влетела в автобус. Закрылись двери. Завелся мотор. Водитель последний раз посигналил. Он поднял руку. Руки в ответ не увидел. В нос ударил газ из выхлопной трубы. А потом развернулся, показав свои номера: «ЛАЗ 695Е», которые он запомнил на всю жизнь. Через пару минут автобус превратился в игрушечный, а потом в маленькую точку на самой линии горизонта.

Он постоял, глядя, как пыль укладывается на кроссовки, как уставший лагерь пытается вздремнуть, а Наташа весело смеется. Как-то слишком весело. Поникшая лилия лежала щекой на воде. Белый осенний воздух с запахом маслят занимал все пространство. Что-то ныло в области лопаток. А потом, стряхнув с коленей плотную пыль, повернулся ко всему спиной.

А в неудобном автобусе, положив голову на чемодан, рыдала Николь. Слезы скатывались с гладкой кожи и набрасывались на белье, которое еще час назад трогал руками он…

Ты слышишь ли? – она не спит…Ты знаешь – ей наверно больно?…К утру, она, возможно, отгорит…И хочется шепнуть – с нее довольно… А. Стрелков

Наташа готовилась нанести окончательный удар. Последний. Другого шанса не будет. Разъезжаются они только завтра. А сегодня прощальная, «королевская» ночь. Она решилась. Девочки сбросились одеждой. Одолжили модный брючной костюм: слегка приталенный жакет и расклешенные книзу брюки. На жакете были большие металлические пуговицы и воротник, смахивающий на собачьи уши. Тупоносые туфли с толстыми каблуками немного жали. Отец ей часто повторял, что если у женщины модные наряды и прическа, это говорит о том, что она мало трудится и, следовательно, тунеядка. У Наташи ничего модного никогда не было, значит, ей не стоит волноваться.

Они разработали план. Придумали дождаться полуночи, чтобы он уснул, а потом юркнуть к нему в постель. Соблазнить. Как? У Наташи все время потели руки и были холодными, как у змеи. Она терла себя в душе, практически снимая кожу. Впервые побрила подмышки. Вымыла волосы желтком и прополоскала уксусом. Накрасила ресницы ленинградской тушью за сорок копеек. Разделила их иголкой и подкрутила горячим ножом. Она не представляла, как это будет происходить.

Ночью было холодно. Осиротевший лагерь тревожно спал. Она так боялась, что кто-то ее увидит, что пойдут разговоры. Сплетни…

Залаял длинно пес, как будто выругался. Она торопливо шла, оглядываясь, как вор. Поминутно вздрагивая. За ее спиной бродили призраки.

Дверь оказалась не заперта. Он спал. Больше никого не было. Кто уехал, кто ночевал в другой, женской постели. Наташа смотрела, любуясь его беззащитностью. Как лежит на спине, согнув одну ногу в колене. Практически не укрыт. Простыня почти вся собралась на животе серыми складками.

Зашевелился… Она бросилась к двери, чувствуя, как под мышкой стало липко от холодного пота. Не проснулся. Что же делать? Может, уйти? А потом взяла себя в руки. Бережно сняла одежду. Еле разъединила петли на лифчике, стянула трусики. Кружилась голова, и даже тошнило. Холодно. Легла с боку. Спит. А потом подсунулась под самое теплое место и положила руку ему на живот…

Георгий проснулся. Еще не понимал, что происходит. С кем он? Николь уехала. Кто это? Резко повернулся. Возле него лежала голая Наташа. Немыслимо терлась. Мычала и прятала глаза. А у него еще с утра пекло в груди. Давило. Он еще не опомнился от Николь.

И вдруг стало все равно. Пусть будет даже она. Лишь бы выплеснуть это напряжение. Лишь бы излить непривычную раздражающую тоску. У него стала просыпаться плоть. Она поднималась так стремительно и высоко, что Наташа отрезвела и даже испугалась. Член, подрагивая, становился выше и толще на глазах. Но было поздно. Он поднялся над ней во весь рост. Коленом раздвинул ноги и стал давить красной твердой головкой в ее губы. Протискиваться. Без изысканных ласк, виртуозных прелюдий. Просто сразу. Запутался в волосах и раздвинул их в стороны рукой. У нее внутри запекло. Потом сильнее, словно жгли раскаленным железом. Она открыла в ужасе глаза и не понимала, как здесь очутилась. Георгий быстро дышал. Ритмично-монотонно двигался, проникая все глубже. Совсем ее не касаясь. Руками упирался в прутья сетчастой кровати. Она на входе поскрипывала. Наташа не шевелилась. Только прикрывала свою маленькую, почти детскую грудь. Было больно и радостно. Теперь он ее. Теперь они – пара. Семья…

Вдруг движения убыстрились. Она прикусила губу. Он задышал еще быстрее и остановился. Обмяк… Скатился с нее и лег на спину. Все… Свершилось. Георгий закрыл глаза и приходил в себя. Наташа придвинулась ближе. Ждала объятий или признаний. Она думала, что он будет ей благодарен, увидев кровь на простыне, что набросится с поцелуями. А он, не открывая глаз, тихо сказал: «Наташ, иди домой»…

…И она зарыдала… Громко, истерично подвывая. Он отвернулся к стене, чтобы не видеть ее одеваний. Только когда стукнула дверь, когда протопали ноги по ступенькам, он повернулся на спину и до утра не спал. Молчал сам, и молчало его сердце…

Они практически больше не виделись. На третьем курсе занимаясь в разных корпусах, колесили по всему городу. А когда мимоходом встречались – он ее не замечал. Он смотрел сквозь ее дрожащее тело. И у него уже давно была другая…

iknigi.net


Смотрите также