Игорь бобрин биография первая жена наталья овчинникова


Семейная драма Игоря Бобрина

Знаменитый фигурист и тренер Игорь Анатольевич Бобрин всегда с большой нежностью говорит о своей супруге Наталье Бестемьяновой и сыне от первого брака Максиме, называя их главными людьми в своей жизни. Однако корреспонденты  узнали, что у легенды спорта есть внебрачная дочь Вероника Питкевич. Она впервые рассказала драматическую историю своей жизни.

Звезда советской школы фигурного катания Игорь Бобрин, чей номер «Спящий ковбой» до сих пор считается непревзойденным по технике исполнения и сложности, женат на красавице Наталье Бестемьяновой больше тридцати лет. Он до сих пор называет супругу «влюбленный Рыжик», как когда-то в начале их романа. Наталья Филимоновна в ответ признается, что влюблена в мужа как школьница. У Игоря Анатольевича подрастает сын Максим от первого брака с фигуристкой Натальей Овчинниковой. Несмотря на то, что мальчик тяжело переживал развод родителей, с отцом у него прекрасные отношения.

Все это время за головокружительной карьерой и переменами в личной жизни знаменитого фигуриста следила его внебрачная дочь Вероника Питкевич. Она утверждает, что стала плодом любви ее матери и тогда еще совсем юного Бобрина. Вероника Викторовна впервые раскрыла тайну своего рождения «Только звездам».

Вероника Питкевич живет в городке Шарья Костромской области уже больше двадцати лет. Там она человек известный: одной из первых открыла небольшой бизнес по продаже газет, правда, сейчас отошла от дел. Женщина признается, что чувствует себя очень одинокой: дочь Ольга живет в другом городе и редко навещает мать, с сестрой отношения не сложились. Питкевич уверена, ее жизнь сложилась бы по-другому, если бы она знала тайну своего рождения.

– Меня воспитал Виктор Афанасьевич Питкевич, – начинает свой рассказ Вероника Викторовна. – Долгое время я считала его своим родным отцом. Так продолжалось до 24 лет. Именно тогда моя жизнь кардинально изменилась.Однажды Вероника зашла навестить родителей, и мать Анна Андреевна вдруг позвала ее к себе в комнату.

– Я зашла и послушно села на диван, – вспоминает Питкевич. – По телевизору в это время как раз показывали фигурное катание. На льду был Игорь Бобрин. Я заметила, что мама изменилась в лице, когда он выехал на лед, и спросила, все ли с ней в порядке. Она как-то странно на меня посмотрела и сказала: «Ты ведь знаешь, что Игорь – твой кузен?» Я кивнула. Для меня это была не новость. Мой отец был племянником отца Игоря Бобрина. Наши семьи прекрасно общались, однажды мои родители даже навещали их в Москве. Но если папа всегда с удовольствием вспоминал эту поездку, то мама рассказывать об этом не любила.

Мама снова заговорила с Вероникой только после того, как Бобрин откатал свою программу. И как всегда, стал чемпионом.

– Мама села на диван, взяла меня за руку и призналась тихим голосом: «А знаешь ли ты, дочка, что Игорь Бобрин еще и твой отец?» – дрожащим голосом вспоминает Вероника Викторовна. – Я не могла поверить своим ушам и просто переспросила: «Что?» Она тяжело вздохнула и сказала: «Да, он твой отец», – и все мне рассказала.

Анна Андреевна познакомилась с будущим знаменитым фигуристом Игорем Бобриным в далеком 1962 году, когда приехала с мужем Виктором навестить родственников в Москве. Там, за семейным столом, она впервые увидела Игоря. Молодой красавец моментально вскружил голову взрослой замужней женщине. У них начался страстный роман. Вскоре Анна поняла, что ждет ребенка.

– Мама сказала, что сама до сих пор не может объяснить себе, чем же ее покорил Игорь, – продолжает Вероника Викторовна. – Она вспоминала, что он был высоким, эффектным, хорошо одевался, умел ухаживать за девушками. Видимо, цветами, подарками он и очаровал маму.

Из больницы Анна сразу поехала к молодому любовнику. Тот, услышав о беременности, начал умолять ее сделать аборт, говорил, что ему не нужны проблемы, умолял не портить ему жизнь, грозился рассказать все ее мужу.

– Мама вроде бы вняла его словам, но в последний момент передумала, – говорит Вероника Питкевич. – Она у меня всегда боялась крови, боли, поняла, что операцию может просто не перенести, и решила оставить ребенка. Предстоял разговор с мужем. Не вдаваясь в подробности в тот судьбоносный для меня вечер, она призналась, что мой отец с самого начала знал, что я не его дочь.

По словам Вероники Викторовны, Бобрин, узнав, что Анна решила оставить ребенка, поначалу впал в ярость, но потом все же приехал к ней, чтобы взять на руки свою дочку.

Пробыв с Анной и маленькой девочкой, которую решили назвать Вероникой, всего один день, молодой отец Игорь Бобрин вернулся в Москву. Больше ни о бывшей возлюбленной, ни о дочке он не вспоминал. Занимался карьерой, кружил головы молоденьким фигуристкам…

– Мама сказала, что всегда видела, как я на него похожа – тот же взгляд, те же жесты, я даже хожу так же, чуть пружиня, как и папа. Мой настоящий папа. Понимая, насколько ошеломительной стала для меня эта новость, мама попросила лишь об одном: никогда не звонить ему и не просить о помощи.

Неделю после этого я ни с кем не разговаривала, могла сесть на диван и смотреть подолгу в одну точку, никого не хотела видеть, даже лучшую подругу, – вспоминает Питкевич.

Очень тяжело жить в семье, где тебя не любят, – рассказывает Вероника Викторовна. – А ребенок очень хорошо чувствует, когда он нежеланный и нелюбимый. Отец вечно искал повод, чтобы отстегать меня ремнем. Однажды, когда мне было лет девять, он меня чуть не убил. Отчего он так озверел, я уже не помню, но если бы не вмешалась младшая сестренка Лиза, наверное, меня бы уже не было на свете. Мама тоже относилась ко мне холодно. Когда он меня избивал, стояла рядом и ни разу за меня не заступилась, хотя я орала смертным криком. Видимо, понимая, что она виновата перед мужем, мама таким образом просила у него прощения. А отчим на мне отыгрывался за все свои обиды.

Отношения с родителями у Вероники Викторовны наладились лишь спустя много лет. Женщина постаралась забыть детские обиды и помогала пожилым людям во всем.

– Мои родители часто переживали непростые времена, но мама никогда не обращалась за помощью к Бобрину, – говорит Питкевич. – Она ведь у меня гордячка, венгерка по происхождению, а там закон – как бы трудно ни было, терпи, стисни зубы и терпи. Мама так и делала.

Родители Вероники Викторовны познакомились сразу после войны в Воркуте, куда приехали работать на шахтах.

– Они были простыми рабочими, – рассказывает Питкевич. – Познакомились на войне. До встречи с отцом мама уже была замужем, правда, неофициально, за венгерским графом Богородским. У них рос сын. Мама говорила, что они бы непременно расписались, но тут грянула война, графа забрали в армию, а мать осталась в родном селе. Но вскоре поняла, что ее убьют так же, как и других односельчан, если она не сбежит.

Венгрию захватили красные и стали устанавливать всюду свои порядки. Мама бросилась в бега, оставив маленького сына на попечении друзей. Она надеялась каким-то чудом отыскать своего графа, а вместо этого познакомилась с отцом. Лишь много лет спустя она разыскала сына. Он пошел в военные, стал храбрым офицером, я тоже с ним общалась, это был интересный молодой человек. Однако жизнь нас раскидала, и как сложилась его судьба потом, я не знаю.

Сегодня Вероника Викторовна, как и прежде, живет в городе Шарья. Говорит, что устала столько лет хранить тайну и наконец-то решилась ее рассказать.

– Помня о том, как поступила со мной моя мама, я хочу рассказать, пока еще не поздно, своей дочке, кто на самом деле ее дед, – говорит Питкевич. – Что касается меня, то много лет мечтаю лишь об одном – увидеться со своим родным отцом. Не думаю, что мы сразу начнем дружить семьями, но мне будет достаточно посмотреть ему в глаза и наконец-то сказать: «Здравствуй, папа!»

«Быт нас не заел»

Верная супруга Игоря Бобрина Наталья Бестемьянова признается в любви к мужу в каждом интервью. Может быть, в этом и есть залог их семейного счастья?

– Двадцать три года семейной жизни пролетели для меня как одно мгновение, – говорит олимпийская чемпионка. – Нас не заели быт и рутина. Естественно, у нас возникают разногласия и споры. Иногда мы возвращаемся из турне, где даем по несколько выступлений, и уже видеть друг друга не можем – по два дня не разговариваем. Но потом, слава Богу, понимаем, что попросту сходим с ума от такой тяжелой работы. Я по-прежнему влюблена в своего мужа как школьница…

История их любви

Роман Игоря Бобрина и Натальи Бестемьяновой начался в 1980 году. Тогда Бобрин был женат на фигуристке, тоже одиночнице, Наталье Овчинниковой (ее называли русской Пэтти Флеминг). Они прожили семь лет, и у них родился сын Максим.

Любовный роман Игоря Бобрина и Натальи Бестемьяновой вызывал недовольство не только в кругу семьи и друзей, но и высшего руководства. Особенно негодовала Татьяна Тарасова, ведь первая Наталья (жена Игоря) была сестрой его тренера Михаила Овчинникова. Она дружила с этой семьей долгие годы и знала Наташу с детства. Ну, а у второй – Натальи Бестемьяновой – умерла мама, и Тарасова, можно сказать, заменила ее. Поэтому Тарасова считала себя вправе оградить свою любимицу от женатого мужчины.

Ситуация была безвыходной, и Наталья Бестемьянова решила полностью сосредоточиться на спорте и даже убедила себя в том, что в свои 20 лет она уже отлюбила, ведь Игорь с самого начала казался недосягаемой звездой, которую Наташа однажды увидела по телевидению и влюбилась на всю жизнь. Но, как говорится, от судьбы не убежишь, и однажды на одном из показательных выступлений в 1980 году Наталье по жребию для финального выхода достался не ее партнер, а… Игорь Бобрин.

Это было их первое свидание на льду. Любовь вспыхнула жарким костром. Но Игорь жил в Ленинграде, а Наташа – в Москве. Он существовал между Москвой и Ленинградом. Мотался в столицу на машине и каждый раз с ним что-то приключалось: то у «жигуленка» отвалится глушитель, то провалится педаль тормоза, то обрушится бампер, то на голову Игоря свалится… фикус. Больше испытывать судьбу фигурист не стал и решил жениться на Наталье.

sobesednik.ru

Игорь Бобрин

Легендарный фигурист Игорь Бобрин прославился в одиночном катании. Артистичный спортсмен даже в произвольных программах показывал настоящее представление на льду.

Детство и юность

Будущий фигурист родился поздней осенью, 14 ноября 1953 года, в Ленинграде. Мальчик воспитывался в семье Марии Ильиничны и Анатолия Павловича Бобриных. Отец прошел войну, потом работал с командой электриков. Мать работала с микшером в кинотеатре. В семействе уже подрастал старший сын Владимир. По окончании школы брат Игоря стал моряком.

Игорь Бобрин в детстве

Как и большинство детей, Игорь Бобрин часто простужался. В семилетнем возрасте мама отвела мальчика на лед. Первым тренером маленького Игоря стала Татьяна Ловейко. Спустя пять лет начал тренироваться у Игоря Борисовича Москвина.

Фигурное катание

Путь к славе был долгим и трудным. Карьерная биография Игоря Бобрина сложилась не сразу.

Первые успехи в спорте к молодому человеку пришли в 1972 году. Восемнадцатилетний Игорь выступил на чемпионате СССР в Минске и встал на третью ступень пьедестала. Далее последовал осенний сезон. На профсоюзном соревновании СССР в Ростове он вновь стал третьим. Но дорога в состав сборной для парня пока была закрыта.

Фигурист Игорь Бобрин

Спустя два года отбор на основные турниры проходил на январском Кубке СССР. Тогда Бобрин снова занял 3-е место. И в следующем 1975 году молодой человек не попал в сборную. Но победил на весеннем Кубке СССР.

Игорь Бобрин обратил на себя внимание тем, что создавал художественные образы на льду. К олимпийскому отбору он создал на тот момент прогрессивную программу и в Риге в конце 1975 года стал третьим. Но на европейский и международный чемпионат взяли Владимира Ковалева.

Игорь Бобрин в молодости

Прорыв случился на мировом первенстве в 1976 году, где он вошел в десятку лучших. Своеобразный почерк катания оценили жюри и заметили зрители. Но на чемпионате СССР Бобрин вновь встал на третью ступень пьедестала.

В том же году был создан знаменитый номер «Спящий ковбой», вошедший в золотой фонд мирового фигурного катания. На концерте в честь своего 50-летнего юбилея Бобрин в финальной части станцевал именно «Ковбоя».

В наступившем сезоне 1976-1977 молодой человек добился победы на турнире памяти Николая Панина. Но на этапе формирования сборной он стал пятым и четвертым. Поэтому вместо Бобрина взяли Константина Кокору. Фигурист же в свою очередь завершил сезон победой на Кубке СССР.

Следующая череда соревнований началась с победы в Липецке. В декабре 1977 года он стал третьим на «Московских новостях». Спустя месяц на чемпионате страны снова замкнул тройку лучших, после чего Бобрина взяла в советскую сборную. На европейском турнире спортсмен вошел в первую пятерку чемпионов, на чемпионате мира заслужил десятое место.

Игорь Бобрин на льду

В следующем сезоне молодого человека вместе с Москвиным стал тренировать Юрий Овчинников. Вместе они создали номер под музыку Паганини. И снова Бобрин выступил новатором, делая прыжки без видимой подготовки. Сначала это было в новинку, но теперь лидеры мирового спорта не могут обходиться без подобных приемов.

Начальный олимпийский этап поставил Бобрина на вторую ступеньку пьедестала. Затем последовали победы на профсоюзном чемпионате и на турнире памяти Панина. В декабре 1980 года молодой спортсмен выиграл соревнование «Московские новости». Следом стал обладателем серебряной медали на чемпионате СССР.

На чемпионате Европы Бобрин финишировал четвертым, немного не дотянув до пьедестала. Чемпионат мира принес спортсмену седьмое место. На весеннем чемпионате СССР он обеспечил себе вторую победу. За «Паганини» Бобрин получил 5,9 балла за артистизм.

В сезон восьмидесятого года Бобрин вошел с новым тренером Юрием Овчинниковым. На осеннем лондонском турнире спортсмен замкнул пятерку лучших. Затем последовала череда побед на чемпионате профсоюзов, памяти Панина, «Московских новостях».

Наталья Бестемьянова, Игорь Бобрин и Андрей Букин в Театре Ледовых миниатюр

Европейский чемпионат Игорь Бобрин встретил без тренера, так как Овчинникову был запрещен выезд из страны. Произвольную программу спортсмен выполнил без ошибок. Было видно, что исполнение программы приносит молодому человеку удовольствие. В итоге Бобрин стал чемпионом.

На чемпионате мира спортсмен занял третье место. В 1981 году на турнире «Московские новости» Бобрин уступил победу, но через месяц на чемпионате страны отвоевал первенство, став победителем чемпионата СССР.

Игорь Бобрин

На мировом чемпионате Бобрин занял седьмую строчку. После соревнований спортсмена пригласили в турне по Европе. Но в завершении сезона руководство посоветовало Бобрину уйти из сборной, потому что снижение спортивных результатов не способствовало успеху. Что фигурист и сделал. В возрасте 27 лет он покинул большой спорт и с головой ушел в работу в Театр ледовых миниатюр.

Личная жизнь

В первый раз Игорь Бобрин сочетался браком с фигуристкой Натальей Овчинниковой. Они познакомились, занимаясь в одной группе. Вскоре Наталья подала документы в университет и ушла из спорта. В 1977 году в семействе случилось прибавление – родился сын Максим. Молодой человек стал хирургом.

Наталья Бестемьянова и Игорь Бобрин в молодости

В 1980 году спортсмен познакомился с Натальей Бестемьяновой. Так вышло, что по жребию на показательных выступлениях им выпало кататься вместе. Наталья на тот момент была влюблена в Игоря. Она когда-то увидела молодого человека по телевизору, и чувства появились сразу. Так и произошло первое свидание пары – на льду. Игорь, увидев Наталью, влюбился.

Свадьба Натальи Бестемьяновой и Игоря Бобрина

Роман вызвал негодование у спортивного руководства и друзей. Бобрин метался между двумя городами. Но в итоге ушел из семьи и сыграл свадьбу с Бестемьяновой в 1983 году. Максим тяжело переживал разрыв родителей, однако с отцом у него остались прекрасные отношения. Бобрин называет вторую жену и сына главными людьми в своей жизни.

Сначала Максим не ладил с Натальей, но затем стал частым гостем в семье. Фото с домашних вечеров говорят о том, что в отношениях Натальи и Максима обиды позади. С новой супругой Бобрин детей так и не завел.

Игорь Бобрин и Наталья Бестемьянова

В 2012 году личная жизнь Игоря Бобрина вновь обратила на себя внимание. Девушка по имени Вероника Питкевич рассказала, что она внебрачная дочь спортсмена. От знаменитости публичного ответа не последовало.

Игорь Бобрин сейчас

Сейчас Игорь Бобрин является главным режиссером Театра на льду. Он ни минуты не сидит на месте, ставит новые программы и ездит с гастролями по всему миру.

Награды и достижения

  • 1972 – Чемпионат СССР, 3-е место
  • 1976 – Чемпионат СССР, 3-е место
  • 1978 – Чемпионат СССР, 1-е место
  • 1979 – Чемпионат СССР, 2-е место
  • 1980 – Чемпионат СССР, 1-е место
  • 1981 – Чемпионат мира, 3-е место
  • 1981 – Чемпионат Европы, 1-е место
  • 1982 – Чемпионат Европы, 3-е место
  • 1982 – Чемпионат СССР, 1-е место
  • 1983 – Чемпионат СССР, 2-е место
  • 2002 – Заслуженный тренер России
Page 2

24smi.org

Бобрин привык, что его жену считают супругой Букина

Бестемьянова уснула за рулем и въехала в бетономешалку

За его выступлениями на льду зрители смотрели, не отрывая глаз. Игорь БОБРИН, чемпион Европы и трехкратный чемпион СССР среди мужчин, не просто катал программу - это были маленькие шедевры, спектакли, которые трогали душу. Окончив спортивную карьеру, Игорь создал первый в мире Театр ледовых миниатюр, которому на днях исполнилось 30 лет.

В разные годы в Театре Бобрина выступали Елена Валова и Олег Васильев, Елена Бережная и Антон Сихарулидзе, Мария Бутырская, Алексей Урманов, Ирина Слуцкая и другие прославленные фигуристы. Одна из солисток, Наталья Бестемьянова, является еще и директором. В молодые годы она побеждала на чемпионатах мира и Олимпийских играх в паре с Андреем Букиным. Эти фигуристы изображали в танцах такие шекспировские страсти, что болельщики были уверены: у них любовный роман. Однако Наталья вышла замуж за Игоря Бобрина. Худрук Театра ледовых миниатюр оказался терпимее и настойчивее.

ТАРАСОВА вогнала Игоря в краску

- Я уже смирился с тем, что меня часто путают с Букиным, - признался Игорь Анатольевич. - Если где-то появляемся вместе с Наташей, часто слышу шепот: «Смотрите - Бестемьянова и Букин идут». Ревновать к Андрею нет смысла. Да, он на протяжении многих лет берет мою жену за разные места - за руки, за бедра, еще за что-то… Но делает это под моим контролем! У нас в театре выступает его жена - бывшая фигуристка Елена Васюкова. Мы дружим семьями.

Добавим, что раньше Бобрин был женат на Наталье Овчинниковой, родной сестре известного советского фигуриста Юрия Овчинникова. А Букин сначала взял в жены бывшую партнершу по танцам - Ольгу Абанкину. У Игоря Анатольевича и Андрея Анатольевича есть взрослые сыновья от первых браков. А вторая жена, Васюкова, подарила Букину мальчика, который тоже стал фигуристом. В прошлом году 22-летний Иван Букин в паре с Александрой Степановой завоевал «бронзу» чемпионата Европы.

- У нас с Наташей нет детей, - продолжает Бобрин. - Так получилось. Зато есть собака, которая сторожит дом и не дает нам скучать. Любим принимать гостей. У нас в квартире, для прикола, есть барная стойка. Когда приходят друзья, я встаю к ней и разливаю пиво. Или что покрепче. (Смеется.)

За 30 лет Театр ледовых миниатюр побывал с гастролями в 50 странах мира, включая США, Японию, Францию, Италию, Германию, Южную Корею… Впрочем, с Кореей у Бестемьяновой связаны не лучшие воспоминания.

БЕСТЕМЬЯНОВА и БУКИН и сейчас выступают вместе

- Ледовые спектакли там приняли на ура, - вспоминает Наталья Филимоновна. - Но когда мы вернулись в Москву, я почувствовала себя плохо, выпила какую-то таблетку, а на следующий день села за руль. Еду и клюю носом. В итоге уснула и въехала в бетономешалку! Вот такая у меня была акклиматизация после Кореи.

Когда коллектив театра прибыл на гастроли в Колумбию, выяснилось, что багаж где-то затерялся.

- Тогда после серии терактов запретили брать собой в самолет коньки и другие острые предметы, - рассказывает Игорь Бобрин. - А в Южной Америке театр на льду - это что-то из разряда экзотики, там коньков для фигурного катания сроду не видели. Где их найдешь? Это был облом. Каким-то чудом нам достали несколько пар для массового катания. Пришлось выступать в таких.

На юбилейном гала-представлении в честь 30-летия театра в Москве был аншлаг. Легендарная Татьяна Тарасова поднялась на сцену с фарфоровой статуэткой в руках и, даря ее основателю театра, сказала, что это - копия его супруги Натальи Бестемьяновой. А в конце хвалебной речи неожиданно похулиганила:

- Я рада, Игорь, что у тебя до сих пор твердо стоит, - тут она сделала многозначительную паузу и торжествующе добавила: - Твой цветок!

Бобрин густо покраснел.

Наталья БЕСТЕМЬЯНОВА, Игорь БОБРИН

Андрей БУКИН, Наталья БЕСТЕМЬЯНОВА

Алексей ЯГУДИН

Игорь БОБРИН

Наталья БЕСТЕМЬЯНОВА

Алексей ЯГУДИН

Татьяна ТАРАСОВА

www.eg.ru

Наталья Бестемьянова и Игорь Бобрин: рыжая бестия и спящий ковбой

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Наталья Бестемьянова и Игорь Бобрин. / Фото: www.галерея-самоцветов.рфНаталья Бестьемьянова и Игорь Бобрин - это две величины мирового масштаба в фигурном катании. Каждый его номер был сенсацией, каждое выступление ее в паре с Андреем Букиным приносило олимпийские медали. Все считали, что Наталья и Андрей не только катаются вместе, но и являются спутниками жизни. Судьбе было угодно лишь однажды на льду соединить Наталью и Игоря, чтобы их сердца забились в унисон.

Будущей олимпийской чемпионке 5 лет. Каток в Теплом стане, 1965. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Наташа родилась в Москве в январе 1960 года в счастливой семье. Мама была настоящей радисткой, которая поддерживала связь с полярниками, а папа работал педагогом, а затем и руководителем в управлении образования.

Семья Бестемьяновых. Филимон Кузьмич, Ирина Марковна и их дети – Наташа и Петя. Теплый стан, 1960. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Дома же мама и папа будущей звезды были удивительно любящими, мудрыми и общительными людьми. Они были на все готовы ради своих детей: Наташи и ее старшего брата Пети.Когда малышке было всего 4 годика, ей удалили небольшое образование в районе коленки, после чего она просто стала бояться ходить. Врачи вынесли вердикт: занятия спортом помогут укрепить мышцы и со временем страх пройдет.

Наташа Бестемьянова еще одиночница. Номер «Арлекино», 1976. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Страх действительно прошел, а вот любовь к фигурному катанию осталась навсегда. Вначале она занималась одиночным катанием и слыла очень трудолюбивой девочкой. У нее не было каких-то особенных способностей, но была сильная воля к победе. Когда на сборах все шли отдыхать после тренировки, Наталья переодевалась и шла бегать. И в 1976 году к ней пришел первый значимый успех. Наталья Бестемьянова выиграла Чемпионат и Кубок СССР по фигурному катанию среди юниоров.

Оригинальный танец «Рок-н-ролл». Чемпионат мира. Хельсинки, 1983. / Фото: www.sport.wikireading.ru

При этом шестнадцатилетняя девушка понимала, что своей вершины в этом она достигла. Она стала планировать свой переход в спортивные танцы на льду. Ее тренер Эдуард Плинер очень болезненно перенес уход спортсменки. Но она сама уже приняла к тому моменту решение и отступать от него не собиралась.

Первое золото на Чемпионате Европы за «Кармен». Гётеборг, 1985. / Фото: www.sport.wikireading.ru

В 1977 году Наташа Бестемьянова стала кататься с Андреем Букиным у тренера Татьяны Тарасовой. Вместе они завоюют все мыслимые и немыслимые награды в спортивных танцах на льду. А еще Наташа встретит самого главного мужчину своей жизни – Игоря Бобрина.

Игорь Бобрин, Ленинград, 1963. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Игорь Бобрин родился в ноябре 1953 года в Ленинграде. В семилетнем возрасте родители привели его на Измайловский каток в Ленинграде. Там способного мальчика заметила Татьяна Ловейко, которая стала для него не только тренером, учителем, другом, она по сути была его второй мамой. С ней изучал он азбуку фигурного катания и с ней же впервые вышел на большой лед. В 11 лет он показал свой номер «Шалун» перед выступлением популярной группы из Швеции.

Игорь Борисович Москвин. / Фото: www.sport.wikireading.ru

В большой спорт Игорь попал благодаря Игорю Москвину. Теперь жизнь подростка стала походить на одну большую тренировку. В 18 лет он завоевал свою первую бронзовую медаль на Чемпионате СССР.

“Паганини” – самая органичная из всех программ Бобрина, 1981. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Благодаря Игорю Москвину с Бобриным персонально занимался танцор Ленинградского театра оперы и балета Юрий Потемкин. С программой «Картинки с выставки», подготовленной Москвиным и Потемкиным, Игорь попал впервые на Чемпионат мира и сразу же заявил о себе, заняв восьмое место. В жизни фигуриста будет множество побед, но вот высшие ступени европейских и мировых пьедесталов ему так и не покорятся, за исключением единственного раза в 1981 году, когда Игорь Бобрин стал чемпионом Европы по сумме результатов.

“Спящий ковбой”. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Впервые Игорь женился довольно рано. На Наташе Овчинниковой, фигуристке. В 1977 году у Натальи и Игоря родился сын Максим. Но этому брак не мог просуществовать долго. Ведь судьба уготовила для него встречу с Натальей Бестемьяновой.

Наталья Бестемьянова и Игорь Бобрин. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Конечно, юная Наташа Бестемьянова уже знала Игоря и даже была ним очарована. Впрочем, влюблялись в Игоря практически все женщины Советского Союза, как только он выходил на лед.Но и Наталья во время выступлений не была похожа на серую мышку. На льду скромная, застенчивая, вечно краснеющая девочка просто преображалась. Вместо нее появлялась яркая, невероятно артистичная, очень эмоциональная фигуристка.

Наталья считает, что любовь это великий дар. / Фото: www.rsport.ru

Когда в одной из программ фигуристы выходили в финале на лед, то по жребию ей достался выход с Игорем Бобриным. Именно в тот момент она из поклонницы талантливого фигуриста превратилась во Влюбленного Рыжика. Она понимала, что Игорь не просто ей симпатичен. Но даже и представить себе не могла, что ее чувство взаимно.

Они были счастливы и жили одним днем. / Фото: www.s-info.ru/

В Канаде Игорь Бобрин как-то пришел к ней в номер, чтобы объясниться. Мгновенно стало понятно, что они испытывают совершенно одинаковые чувства. Это было самое начало их длинной дороги любви.

«Вариации на тему Паганини». Чемпионат мира. Женева, 1986. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Наташа не собиралась уводить любимого из семьи. Она просто была счастлива тем, что он есть в ее жизни. После соревнований они разъезжались по разным городам: он в Ленинград, где жил и тренировался, она в Москву. Он постоянно звонил ей. А у нее все переворачивалось внутри от звуков его голоса. Даже сейчас у нее светятся глаза, когда она рассказывает об этом. Она была просто счастлива, ни на секунду не задумываясь о том, что будет дальше.

Потом Татьяну Тарасову они попросили быть на свадьбе свидетелем. / Фото: www.sport.wikireading.ru

Конечно, вся спортивная среда обсуждала роман Натальи и Игоря. Татьяна Тарасова всячески предостерегала девушку от этих отношений, тем более, что она была знакома с семьей первой жены фигуриста.Влюбленным даже пришлось сделать вид, будто они поссорились. Они сидели в разных местах в автобусе, они не разговаривали друг с другом. Но на самом деле не переставали общаться ни на секунду. Они говорили глазами, раз за разом объясняясь друг другу в любви.Когда жена Игоря узнала об этом романе, она сама подала на развод. Удивительно, но бывшие супруги смогли сохранить нормальные взаимоотношения.

Свадьба Натальи и Игоря. / Фото: www.kommersant.ru

Даже после развода Игорь Бобрин не спешил делать предложение возлюбленной. Но когда они вдруг начали ссориться из-за ревности Бобрина, Наташа сама сделала ему предложение. И в начале 1983 года они стали мужем и женой.

Они до сих пор влюблены друг в друга. / Фото: www.tele.ru

С тех пор прошло уже 34 года. А они по-прежнему смотрят друг на друга с юношеской пылкостью. Теперь они всегда вместе: на работе в Театре ледовых миниатюр Игоря Бобрина, дома, на гастролях и отдыхе. Им так и не удалось надоесть друг другу, потому что это – настоящая любовь.

Уметь любить и уметь быть любимым - это действительно великий дар, который достается немногим. Балерине Майе Плисецкой и композитору Родиону Щедрину это дар был отмерен сполна.

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Присоединяйтесь к нам на Facebook, чтобы видеть материалы, которых нет на сайте:

kulturologia.ru

Биография Игоря Бобрина — статьи и новости на 7days.ru

Родился в Ленинграде в семье Анатолия Павловича и Марии Ильиничны Бобриных. Отец был бригадиром электриков, занимался ремонтом электрооборудования в театрах и концертных залах Ленинграда. Мать работала в кинотеатре. Брат Владимир, который был старше на четырнадцать лет, после школы поступил в мореходку. В детстве часто болел, поэтому когда сыну исполнилось семь лет, родители привели его на каток. Занимался фигурным катанием в группе тренера Татьяны Ловейко. Через пять лет попал в группу Игоря Москвина. Первого большого успеха добился в 18-летнем возрасте – на чемпионате СССР в Минске стал бронзовым призером. В 22 года впервые выступил на чемпионате мира в Гетеборге и занял восьмое место. Неоднократно принимал участие в таких состязаниях, как турнир на Приз памяти Панина, соревнования на приз газеты «Nouvelle de Moscu», Кубок Профсоюзов и др. Получил звание заслуженного мастера спорта, хотя не был чемпионом мира и золотым призером Олимпийских игр. В 1980 году расстался с Москвиным и начал тренироваться у Юрия Овчинникова. Последние три года работал с этим тренером. В 1983 году закончил спортивную карьеру. Три года был солистом ледового ансамбля «Все звезды». Вошел в историю мирового фигурного катания с программами своих показательных выступлений: «Гарсон», «Мушкетер», «Спящий ковбой», «Человек тысячи масок», «Парное катание» и др. Окончил Ленинградский институт физической культуры имени Лесгафта и ГИТИС. В 1986 году был приглашен в ГИТИС в качестве преподавателя на кафедру хореографии (отделение балетмейстеров фигурного катания). Работал в ГИТИСЕ до 1996 года. В 1986 году создал Театр ледовых миниатюр. Является художественным руководителем театра. Выпустил спектакли: «Немое кино», «Фауст. ХХ век», «Распутин. Постфактум», «Авантюра», «Талисман», «Мы любим классику», «Алиса в стране чудес», «Танго нашей жизни», «Маугли», «Ромео и Джульетта», «Щелкунчик», «Звуки джунглей», «Золушка», «Мэри Поппинс», «Снежная королева», «Лебединое озеро», «Белоснежка и семь гномов». Работал в качестве хореографа и постановщика программ с венгерской фигуристкой Кристиной Чако, а также с российскими спортсменами Ириной Слуцкой, Еленой Бережной и Антоном Сихарулидзе. В 2001 году совместно с Натальей Бестемьяновой и Игорем Бобриным выпустил книгу «Пара, в которой трое» – о личной жизни, спортивной карьере, проектах «Танцы на льду» и «Звездный лед» и их участниках. В 2006 году Игорь Бобрин устроил в Москве грандиозное шоу в честь 20-летия Театра ледовых миниатюр, которым руководит с самого основания. В этом представлении приняли участие лучшие «ледовые» силы страны - как титулованные спорстмены, так и звезды шоу-бизнеса, блистающие в популярных телешоу «Танцы на льду» (канал «Россия») и «Звезды на льду» (Первый канал»). В 2006 году входил в состав жюри проекта «Танцы на льду» на канале «Россия». Выступления участников оценивали такие легенды, как Елена Чайковская, Игорь Бобрин, Ирина Моисеева, Андрей Миненков и Николай Цискаридзе. В 2007 году один из членов жюри программы «Танцы на льду. Бархатный сезон» на канале «Россия». В 2008 году – художественный руководитель, хореограф и член жюри проекта «Звездный лед» на канале «Россия». В 2012 году входил в состав жюри шоу «Кубок профессионалов» на Первом канале. Вместе с Игорем Бобриным выступления участников оценивали Татьяна Тарасова, Елена Чайковская, Наталья Бестемьянова и Антон Сихарулизде. В 2013 году являлся членом жюри шоу «Ледниковый период» на Первом канале.

Звания

▪ Заслуженный мастер спорта СССР ▪ Заслуженный тренер России

Награды

▪ Бронзовый призер чемпионата СССР (1972, 1976) ▪ Обладатель Кубка СССР (1975, 1977, 1979) ▪ Серебряный призер чемпионата СССР (1979, 1983) ▪ Чемпион СССР (1980-1982) ▪ Чемпион Европы (1981) ▪ Бронзовый призер чемпионата мира (1981) ▪ Бронзовый призер чемпионата Европы (1982)

Семья

Первая супруга – Наталья Овчинникова, в прошлом фигуристка (поженились во второй половине 1970-х, прожили в браке семь лет и расстались) Вторая супруга – Наталья Бестемьянова, фигуристка (поженились в 1983 году)

Сын – Максим (23.01.1977), от первого брака (работает врачом в Санкт-Петербурге)

Page 2

  • На главную
  • Звёзды
  • Энциклопедия звезд
  • Игорь Бобрин

Анна Семенович

Все о звездах

Выберите звезду:

Нашли опечатку? Сообщите нам: выделите ошибку и нажмите CTRL + Enter

7days.ru

Пара, в которой трое

Давно уже закончились мои показательные выступления, а их до сих пор вспоминают: чаще – «Ковбоя», реже – «Паганини». В Америке, что для меня оказалось полнейшей неожиданностью, помнят танец «Парное катание с невидимой партнершей». А первый мой показательный номер был поставлен на песню Робертино Лоретти «Ямайка». С ним я выступал еще у Татьяны Ивановны Ловейко…

К нам в Ленинград в 1962 году впервые приехал венский балет на льду. Они выступали в спортивном манеже на Конюшенной площади. Было решено, что какой-нибудь маленький мальчик выступит в антракте между отделениями. Выбрали меня. Возможно, Татьяна Ивановна какими-то своими путями пошла и договорилась, но у меня предстоящее выступление вызвало жуткий страх. По задумке мне полагалось показать, что я итальянский мальчик. Слава богу, не нашли времени меня загримировать, но они, паразиты, нашли колготки, которые я должен был на себя натянуть, чтобы у меня ноги выглядели загорелыми. О чем это я? Колготки еще у нас не появились – натянули чулки, а к чулкам прикладывался женский пояс, к которому их полагалось пристегивать. Я же не мог все это натягивать на себя в мужской раздевалке, меня после такого сжили бы со свету. На лестнице, в углу площадки, мама мне этот пояс натягивала чуть ли не до подмышек. Резинки меня по бедрам били – такая стыдуха. Но номер прозвучал. Сейчас это ностальгические воспоминания. У всех, кто помнит песню Робертино Лоретти, глаза по-прежнему щиплет от этого фантастического мальчишечьего голоса, поднимающегося высоко-высоко вверх. Я долго не мог понять, почему, когда я смотрю совершенно детский фильм «Приключения Электроника» и когда звучит песня «Крылатые качели», у меня к глазам подступает влага. А потом до меня дошло – там на высокой ноте поет мальчик. Какие-то воспоминания его голос во мне будил, я долго не мог понять какие. А оказалось, отголосок той «Ямайки», моего детского номера.

Следующий мой номер – «Я одессит, я из Одессы, здрасьте». «Одесский банк удрал с деньгами в Ригу, а может быть, в Джанкой или Париж. От сбережений я имею фигу, как говорят французы, ля кукиш», – пел в знаменитом тогда фильме «Неуловимые мстители» комедиант Буба Касторский, он же артист одесской оперетты Борис Сичкин. Конечно, я выступал в соломенном канотье.

Потом я вышел на лед под музыку «Косят зайцы траву, трын-траву на поляне» – знаменитая песня Юрия Никулина из только что вышедшего фильма «Бриллиантовая рука». Все номера, с которыми я выступал, получались некими театрализованными зарисовками и полностью отличались от того, что делали взрослые фигуристы на показательных выступлениях. У них в лучшем случае повторялись фрагменты из произвольной программы, либо они под какую-нибудь трубу или эстрадную мелодию просто делали прыжки и вращения. А кататься, как я, под шлягерные миниатюры… до такого они не опускались, за исключением питерских одиночников. Зато меня с самого начала полюбил зритель. Судьи меня никогда не жаловали, хотя относились ко мне довольно трогательно, но явный перехлест артистичности в ущерб спорту всегда подвергался наказанию. Тем более что в мои времена оценка за технику была превалирующей. Это сейчас наоборот.

Я подрос и стал демонстрировать уже спортивные программы, которые судей не только интриговали, но и ставили в тупик. Например, «Чаплин» или «Иисус Христос», но вторая, естественно, долго не продержалась, мне объяснили, что я на льду пропагандирую религию. Потом «Рыцари Круглого стола» Рика Вейкмана, но тут оказалось, что теперь я пропагандирую фашизм. «Официанта» запрещали, пока мне не пришло в голову назвать программу «Гарсон». Роль родного официанта не подходила советскому спортсмену, другое дело изображение буржуазного гарсона. Была еще программа «Птица», тоже с невеселой судьбой. Но как бы ни складывались обстоятельства, программы у меня получались сюжетные, не просто набор элементов под музыку. Более того, они даже имели названия. Последняя моя произвольная программа – «Человек с тысячью масок», с ней меня уже не послали на чемпионат мира за явное снижение спортивных результатов.

Все началось с чемпионата Европы во Франции (1982), куда я приехал в ранге чемпиона Европы, к тому времени моим тренером стал Овчинников. И шли мы со Шраммом и с Симоном (Жан Кристофер Симон – французский лидер, Норберт Шрамм – немецкий) – ноздря в ноздрю. Я в этой компании не то второй, не то третий, но, по-моему, второй. У меня первый стартовый номер в произвольной программе. Разминка закончилась, меня уже на старт должны вызвать. Самый мандражный момент… пока музыка не заиграет. И в это время на лед вываливаются какие-то люди в тяжелых башмаках, с плакатами. Оказывается, санкционированная забастовка в поддержку польской «Солидарности». В течение пятнадцати минут, что им отвели местные власти, они шлепали по льду со своими плакатами. После такой «домашней заготовки» я и вышел на старт. У меня сохранилась фотография, я уже на льду, а Юра бежит через площадку к судьям спрашивать, что делать. Легко себе представить, какой у меня получился старт. Я и так-то был дерганый, а после этой демонстрации не то чтобы слишком сильно наошибался, но вполне хватало для того, чтобы не выиграть. Третье место. Естественно, о демонстрации на льду в советской прессе и на телевидении говорить запрещалось.

После этого мне и сказали, что не берут меня на чемпионат мира за снижение спортивных результатов, но попросили о «Солидарности» нигде не говорить, и что мне отказал в месте в сборной Спорткомитет, попросили не афишировать. Хотя я был третьим на чемпионате Европы и на следующий год получил от организаторов персональное приглашение. Никто, кроме меня, не мог его использовать. Те двое, что должны от страны быть представлены, ехать могут, но третьего человека брать нельзя, если он не Игорь Бобрин. Но в Спорткомитете сказали: есть приглашение, нет его, все равно мы тебя не выпускаем, ты уже старый. А началось, наверное, из-за того, что стеной на моем пути встали тренеры, что занимались с молодыми: понятно, что если приедет Бобрин на чемпионат Европы, пусть не выиграет, но все равно окажется впереди их ребят. По совету Татьяны Анатольевны Тарасовой мы с Наташей пошли (Наталья буквально вела меня за руку) к спортивному министру Марату Грамову Мы отсидели три часа в коридоре, ожидая приема. Он с нами действительно встретился в тот день. Он вызвал меня и сказал, что в моих услугах Спорткомитет больше не нуждается, что ему уже все доложили. Наверное, если бы Тарасова меня тренировала или такой же известный и пробивной тренер, возможно, Грамова они бы переубедили. А так я сказал «спасибо» – и ушел. Зачем приходил? Только унижался.

Но я вернусь к середине семидесятых, когда я стал подниматься… Это самое сложное воспоминание – время, когда ты подошел к возрасту зрелого спортсмена, когда ты уже не первый, не второй, а десятый раз выходишь на такой солидный старт, как кубок Советского Союза, Спартакиада народов СССР, чемпионат СССР, когда ты уже в сборной команде, сперва в юношеской, потом в группе олимпийского резерва. И тут начинаются состязания, в которых мало лирики, которые почти не оставили интересных воспоминаний. Осталось в памяти только одно: пришел на старт, выступил, получил оценки, ушел. Но в то же время все эти годы связаны с Игорем Борисовичем Москвиным. А это все же большой период. Можно посчитать, сколько я у него занимался. Пятнадцать лет! Но ни на одной тренировке я не помню, чтобы испытывал скуку. В его занятиях никогда не было схематизма. Он не просто великий педагог, а величайший. Я больше таких не встречал. И не встречу.

Я могу точно сказать, чему я у него научился, что применяется мною сейчас ежедневно – это умение готовиться к работе. Нельзя прийти на работу в ожидании, что сейчас тебя озарит какая-нибудь замечательная мысль. Перед каждым занятием нужно тщательно готовиться. У Москвина всегда в кармане лежал блокнот под страшным названием «кондуит», в который он все время что-то записывал, и он постоянно приходил на тренировку с новой идеей. Он всегда заражал учеников работой, давал импульс, а потом от нашего молодого озорства получалось развитие его идеи. Москвин жутко азартный человек. Долгое время он гонял на яхте класса финн. Заядлый яхтсмен, он любил различные критические состязания.

Москвин все время устраивал их и у себя в группе. Я зачем-то прыгал перекатом в высоту, как сейчас помню, метр восемьдесят четыре. Для моего роста в сто семьдесят сантиметров и учитывая, что я прыжками никогда не занимался, такой результат выглядел вполне приличным. Мы ездили с ним на велосипедах из центра города в Лисий Нос, тридцать километров туда и столько же обратно. Это серьезное расстояние для дилетантов. К тому же ездили на советских велосипедах, что является дополнительной нагрузкой. Игорь Борисович занимался с нами волейболом и баскетболом. Единственное, во что он запрещал нам играть, это хоккей и футбол, он говорил: «Ради ваших ног. Ваши ноги – ваш хлеб».

Уже гораздо позже я учился на режиссерском факультете ГИТИСа, где нашим мастером был замечательный артист Вячеслав Анатольевич Шалевич. Мы сдавали очередной экзамен, показывали ему пьесу. Потом был разбор спектакля. Собрались артисты-студенты, у многих уже были имена, и Шалевич на разборе говорит: «Ребята, посмотрите: вы все профессиональные артисты, Бобрин – фигурист, а играет лучше вас. Это притом, что всю жизнь работал только ногами».

Работать не только ногами меня научил Игорь Борисович Москвин. В основе, естественно, лежало желание учеников импровизировать, и он допускал творчество, не подавлял учеников, наоборот, направлял, подпихивал, оберегал. В этом была его система.

Иногда он нас приглашал к себе домой на некую общую повинность. Чаще всего мы клеили ему коробочки для видеокассет, нет, не кассет, видео еще не было, а для бобин восьмимиллиметровых пленочек. Мы клеили коробочки, а он их потом подписывал. Эта коробочка со Шварцем, эта с Данцером, а эта с Кальма и Флеминг. Мы смотрели этих мировых звезд катания на экране, потом клеили коробочки, совмещая приятное с полезным. В принципе, Москвин обладал таким материалом, которого ни у кого в Советском Союзе, по-моему, не было, и если его архив сохранился, то для России он уникальный.

Я не помню, чтобы Игорь Борисович злился за невыполненный элемент или за недостаточно отточенное движение. Он мог злиться и обижаться, если ему скажут какую-то бестактность. Он необыкновенно ранимый человек в быту, но на льду в своих учениках растворялся. Его невозможно сравнить с Жуком. После тех нагрузок, которые Жук задавал, не каждый мог остаться здоров, не то что кататься, что вносило в атмосферу его тренировок армейский дух. А у Москвина, наоборот, дух на льду творческий, он позволял нам оставаться самими собой.

Мое расставание с ним происходило довольно болезненно. А если искренне сказать – трагично. Однажды в нескольких фразах он намекнул мне на то, что у него появились сомнения относительно моих возможностей добиться чего-то большего. А я – двукратный чемпион Советского Союза, я уже выезжал на первенство Европы, а на своем первом чемпионате мира в Гётеборге занял седьмое место.

Попал я «на Европу» почти случайно, наши все как один на чемпионате Европы отвалились. А в сборную входили Овчинников, Четверухин, Волков; запасные Волгушев, Ковалев, Мешков. Мощная плеяда спортсменов, в своем большинстве московских, что тоже очень важно. Быть не москвичом и попасть в сборную по фигурному катанию – как булыжнику проскочить через мучное сито.

Мой первый выезд в составе советской команды состоялся, когда мне исполнилось двадцать три. А в двадцать семь я уже дописал спортивную биографию. Очень поздно меня выбрали для поездок на международные соревнования. А я на чемпионате Европы занял сразу седьмое место.

Во мне бушевало столько амбиций, мне так хотелось больших побед, я чувствовал в себе столько сил, что сомнения Москвина меня буквально подкосили. Как раз в это время Юра Овчинников прощался со спортом и сказал Игорю Борисовичу, что хочет попробовать с кем-то позаниматься, а тот ответил: «Ну если так, то ты можешь курировать Бобрина». Я оказался на развилке: с одной стороны – Москвин, но он на меня не надеется; с другой стороны – Юра, который меня подстегивает: «Давай, тренируйся только со мной, и мы всем покажем, как надо кататься». В спорте не последнюю роль играет честолюбие. При всем моем уважении к Юре как к замечательному спортсмену, интересному, нестандартному одиночнику, как к одному из тех фигуристов, которые входят в великую команду тех, о которых помнят, которых называют легендами (Кренстон, Казинс), – он, конечно, не стал моим тренером. Он находился рядом, подсказывал какие-то идеи, пытался взбодрить меня, настроить на светлое будущее.

Юра приводил на тренировки знаменитых людей не из мира фигурного катания, наверное, искал свежего взгляда. Например, он дружил с Михаилом Барышниковым. Однажды он привел Барышникова ко мне на тренировку. Барышников, по его признанию, первый раз в жизни встал на коньки, причем встал и поехал, никогда прежде не катавшись. Балетным запрещается фигурное катание, большой риск получить травму. Тут я оценил, какой Михаил профессионал, как он велик во всем том, что связано с движением. Наверное, если бы ему сказали: прыгни с трамплина, – он тут же бы правильно прыгнул.

Юра позвал для меня нового хореографа Николая Тагунова. Хореограф со своим мышлением, причем совершенно иным, отличным от других. Юра хотел поменять мой сложившийся образ, насколько было возможно, и в чем-то, наверное, ему это удалось. Хотя бы потому, что мы создали новую программу – «Паганини».

Я говорю мы, поскольку я не набирался опыта, он в немалой степени был у меня накоплен. Москвин как-то мне сказал, что не любит, когда у спортсмена слишком много опыта, с таким фигуристом заниматься становится очень сложно и очень неблагодарно.

О «Паганини» Елена Анатольевна Чайковская сказала, что его нельзя назвать спортивной программой. Разве можно прыгать «тройной», перед этим размахивая руками? Полагается раскатиться, поехать, собраться, прыгнуть, выехать, руки в стороны, и так дальше. А «Паганини» стала моей не только самой любимой программой, но и лучшей. Я говорил, что и прежде шел по пути театрализации, но такой квинтэссенции всех имеющихся наработок в одной короткой программе я, наверное, никогда не имел. «Паганини» – самая органичная из всех моих программ. Она сочетала в себе и спортивность, и оригинальную хореографию, и, что немаловажно, я тогда был, наверное, в лучшей своей форме. До сих пор я в театре показываю «Паганини», но теперь вместе со своими ребятами. И каждый раз, как только звучат первые такты музыки, у меня по коже бегут мурашки. До сих пор эта музыка меня заводит, до сих пор она во мне живет.

А вообще мой первый хореограф – это Елена Дмитриевна Рожкова. Она учила нас вместе с Татьяной Ивановной. Елена Дмитриевна занималась с маленькими фигуристами не только у станка, учила с нами полечки, другие танцы на полу. Как мне это нравилось! Я считался у нее первым учеником, я лучше всех поднимал ноги, я больше всех «бросал батманы в пугливых прохожих», я «выкаблучивал кабриоли».

Мой хореограф в годы занятий с Игорем Борисовичем работал в Кировском театре – Юрий Юрьевич Потемкин. Фантастический человек, огромная грива седых волос. Мефистофель. Человек на лед приходил из другого мира.

У меня к балетному искусству существовала стойкая антипатия. Татьяна Ивановна в свое время сказала моей маме: «Сводите его в Вагановское училище. Там сейчас прием. Посмотрите, примут его в балетную школу или нет. Может быть, он не для фигурного катания предназначен, а для балета. Попытайтесь». Мама совета послушалась, меня на экзамены привела, и я прошел конкурс. Но учиться не пошел. Я увидел огромную мраморную лестницу, по которой сбегали вниз мальчики и девочки, держа ноги в первой позиции. Я сказал: «Мама, и я буду, как они, так всю жизнь ходить? Нет, я туда не пойду». Для меня, малыша, эти развернутые ноги почему-то выглядели жутко.

Игорь Борисович не из тех людей, что разбрасываются временем, он каждую секунду берег. Народного добра не разбазаривал. Но он разрешал Юрию Юрьевичу разговаривать со мной по часу около бортика по поводу какого-то фрагмента из программы. Потемкин стоял по одну его сторону, а я – по другую, на льду. Я прокатаю какую-то часть, дальше Юрий Юрьевич со свойственной ему неспешностью и образностью мышления, начинает рассказывать: «Вдумайся, ты катаешься под музыку, которую написал такой-то композитор в таком-то веке, и на эту музыку поставили балеты и Петипа, и Бежар, и там кто-то еще, поэтому есть различные трактовки того движения, которое ты сделал в первой части. И если ты здесь начал…» Тут возникала сплошная терминология: фун-дю, раунд-версе, глиссе… Москвин понимал, что это не просто болтовня. Потемкин подталкивал меня к тому, чтобы я не только исполнял на льду балетные элементы, а вникал в то, что делаю, для чего делаю, что я хочу этим сказать и что хочу довести до зрителя. Фантастические уроки, которые я прошел с Потемкиным, оказались мне очень полезны много лет спустя, когда сам стал преподавать, сам ставить уже свои номера и программы.

Юрины же творческие порывы, новшества в тренировочном процессе все же были несколько спорными, хотя он придавал какой-то шик любому занятию. Всем окружающим это было необыкновенно интересно, включая даже руководство нашей сборной. Мы старались держать марку как могли, но я точно знаю, что простился со своей спортивной карьерой после того, как во мне кончился весь ненаписанный мне на бумаге план, по которому меня тренировал Игорь Борисович Москвин. Как только запас, который в меня вложил Москвин, был исчерпан, я оказался выжат полностью. И уже никакой творческий запал, никакие нововведения, никакие новые лица и появление самых выдающихся гостей на тренировках не срабатывали.

Наташа Овчинникова и Максим Бобрин

1975 год, мне двадцать два года. В принципе молодой человек. Она – одиночница, звали ее Наташа Овчинникова. Она входила в сборную команду Советского Союза, но редко ездила на международные соревнования по тем же причинам, что и я. В женской сборной сверкали Елена Щеглова, Елена Котова, Елена Александрова, Марина Титова, Галина Гржбовская. Вы их помните? А известные, между прочим, в те годы имена. Наши девочки ничего не выигрывали на международных турнирах и занимали семнадцатые-девятнадцатые места. Поэтому традиционно возили поодиночке, а иногда и не возили вообще никого, может, денег не хватало. А может, не хотели портить статистику. Женское фигурное катание международного уровня началось у нас с появлением Лены Водорезовой.

Наташе безумно нравилась американка Пегги Флеминг, знаменитая чемпионка тех лет, может, потому и ее так же называли – русская Пегги Флеминг. Очень пластичная, очень тонкая, очень плохо прыгала и очень неплохо вращалась. У нас, у фигуристов, была такая стандартная шкала оценки: если хорошо вращается, значит, не может прыгать, если растянут, значит, с прыжками никуда. Но все это – устаревшая классификация.

Наташа каталась долго, но на уровне советского фигурного катания. Оставив одиночное катание, она встала в пару сменила несколько партнеров. Последним был Андрей Сурайкин. Его партнерша Люда Смирнова вышла замуж за Алексея Уланова, а тот в свою очередь бросил Иру Роднину Андрей Сурайкин (пара Смирнова – Сурайкин – вторая пара в стране), остался ни с чем, вот он и попробовал выступать с Наташей. Она поступила на филфак Ленинградского университета, видимо, понимая, что фигурное катание – не ее будущее, притом что обычно спортсмены в университеты не поступают. Мы занимались в одной группе у Игоря Борисовича Москвина, катались рядом на одном катке. Ее брат Юра был моим старшим товарищем, так и начались наши отношения. Вроде бы и не могло сложиться по-иному.

Самое счастливое, что осталось из тех прожитых вместе лет, – это наш ребенок Максим, которому на пороге нового века исполнилось 25 лет. Он учился в военно-медицинской академии. Здоровый лоб. Рост у Максима под метр девяносто. Я говорю, иронизируя, – весь в папу. Наш ребенок очень похож на маму – Наташу и совсем немного на меня, больше на своего дядю Юру. Он из породы Овчинниковых, а у них сильная кровь.

Отец Наташи и Юры – капитан первого ранга, подводник, один из тех, кто первый прошел на подводной лодке вокруг земного шара. Всплывали они то ли в Антарктиде, то ли еще где-то, это было страшно засекречено. Лев Константинович Овчинников – человек очень строгий, очень правильный, настоящий военмор. Причем видный мужчина. И семья его жила, образно говоря, по рынде – морскому колоколу. Лев Константинович приходил, тут же на стол ставился обед. Телевизор к этому времени должен быть включен на такую-то программу, свежая газета – лежать на определенном месте. Все это на плечах Евдокии Петровны – жены Льва Константиновича. Вся жизнь строилась вокруг каперанга Овчинникова. Мы несколько лет жили вместе с Наташиными родителями. Кому, как не мне, знать, какой в семье был строгий порядок.

Вдруг я себя поймал на том, что мне трудно рассказывать, как мы жили с Наташей Овчинниковой. Говорить, почему разошлись… но я уверен, у нее совсем другая получится история. Тут истины никогда не бывает. Говорить о каком-то недопонимании или, точнее, невзаимопонимании – недостойно. Это быт, и у всех он одновременно и разный, и одинаковый. Я четко знаю для себя лишь одно: единственная претензия, которую я могу предъявить не только к своей бывшей жене, а к любому, с кем я общаюсь, вне зависимости от родства, дружеских отношений или длительности знакомства, – я на дух не приемлю безапелляционность в суждениях. Дело не в том, что я не люблю спорить или не хочу отстаивать свою точку зрения, нет. Но если я вижу, что человек выстроил глухую стену, что он считает свое мнение гласом высшей инстанции – не могу общаться с такими людьми. Пытался много раз – не получается.

Наташа вырастила из Максима великолепного парня. Сразу после развода я вызывал у Наташи полное отторжение. И я благодарен ей за то, что со временем она переоценила наше расставание и допустила меня к общению с сыном, к его воспитанию.

Хорошо, что к тому времени я занял разнообразные призовые места на международных соревнованиях, – мне дали однокомнатную квартиру на улице Маршала Казакова, это сразу же за метро «Автово». Тогда это считалось очень далеко от центра. Пусть так, но зато я смог, уходя, им что-то оставить. Наташа ушла, как сейчас говорят, в коммерческие структуры. А в итоге подписала многолетний контракт и уже несколько сезонов из года в год ездит в Финляндию и, живя там по шесть-семь месяцев, тренирует маленьких фигуристов. Зная ее сильные наставнические качества, наверное, унаследованные от папы (он тоже преподавал потом в военной академии), не сомневаюсь, что у Наташи тренерское дело получается неплохо. Насколько мне известно, за нее там держатся.

Единственное, что обидно, она не нашла применения себе здесь, в России. Но это удел многих специалистов в фигурном катании, впрочем, думаю, не только в нем. Вроде она рада, что работает в Финляндии, но когда мы с ней разговариваем, то мне, конечно, понятно, каково человеку, родившемуся в Санкт-Петербурге, оказаться в тихой провинции. В городке, где она тренирует, каждый следующий день – как предыдущий. Наташа говорит, что так живут большинство финнов, это их стиль жизни, но от такой полудремы она, конечно, очень страдает. Хотя я не могу сказать, что она разухабистая или очень веселая дама, любящая бурные вечеринки. Нет, она достаточно аскетичный человек. Но, видимо, аскетизм Финляндии настолько велик по сравнению с ее сдержанностью, что даже ей там несладко.

Я был очень рад тому, что, когда Максиму исполнилось восемнадцать, он познакомился с моей Наташей и у них наладился отличный контакт, как у хороших приятелей, и все свои каникулы он проводил в Москве. Мы живем вместе либо в городе, либо на даче. Забавно, что он открывает для нас Москву. Стараясь ему что-то показать, мы выясняем, что сами там никогда не были. А Максим нас буквально подвигает на открытия. Например, вместе с ним мы первый раз в жизни посетили в России «Макдоналдс». Это оказалось довольно интересно, а кое-что даже вкусно. С ним мы ходим по театрам, что себе редко можем позволить, все времени не хватает.

Сын внес в нашу жизнь некоторое разнообразие, хотя привнес и много проблем, наверное, закономерных, но от этого не более легких. Есть такая аксиома, что мальчик, которого женщина воспитывала одна, в большинстве своем вырастает несколько изнеженным и избалованным. Нет рядом мужской руки, а у Максима она появилась слишком поздно. Он тоже избалован, эгоистичен, недостаточно решителен, кто-то за него должен определять его путь. И я с удивлением вижу, как даже в его краткосрочные приезды моя Наташа в Максима вливает столько энергии, столько делового оптимизма, столько будущей перспективности, что он начинает просыпаться. Начинает соображать, что действительно нужно самому за что-то браться.

Его профессия – военный врач. Лев Константинович Овчинников был бы рад, если б знал, кем стал его внук. В какой-то степени Максим пошел по его стопам. Как и все родители мальчишек, я сильно волновался, что Максим офицер. Нет ничего хуже, когда твой сын – призывник или выпускник, а в стране развиваются такие события. И совсем не легче, когда твой сын молодой военный врач, еще салага, но его в любую секунду могут послать в горячую точку.

Мы познакомили его с врачами, которые практикуют в Москве, в том числе и с профессором Архиповым. Сергей Васильевич работал в ЦИТО заместителем Миронова, а сейчас заведующий отделением травматологии в Боткинской больнице. В академии не учат выбирать себе специальность. Сам должен определиться. И вот в один из приездов Максим заявил, что хочет посвятить себя травматологии. Выбор хороший, мне нравится. Мой профессиональный эгоизм удовлетворен. Наш друг Вася Кухар как-то сказал: «Я свою старость обеспечил». Я спрашиваю: «Каким образом?» «Да я женился на реаниматорше». Теперь и я могу так сказать, имея в виду собственного сына.

Весной 2000-го Максим закончил Военно-медицинскую академию в Санкт-Петербурге и сейчас специализируется в травматологии.

Когда наши пути с Наташей разошлись, я остался благодарен Юре Овчинникову за то, что он не влезал в наши отношения. Он смог понять мои доводы. Наш разговор про сложившуюся ситуацию получился достаточно коротким, но понятным обоим.

Я еще оставался в спорте, и он сделал один только вывод. «Ты что делаешь, – сказал в итоге Юра. – Развод – это значит – ты невыездной. Зачем ты себе яму копаешь?» В то время мне было наплевать, какой я стану – выездной или невыездной.

Бестемьянова тогда не была ни олимпийской чемпионкой, ни четырехкратной чемпионкой мира, и, естественно, содержание новой семьи сваливалось на мои мужские плечи. Юра был прав: я сильно рисковал, и прежде всего своей карьерой. К тому же отношение к нашему браку и у Татьяны Тарасовой оказалось более чем сложным. Она Наташе буквально заменила умершую маму и при этом много лет дружила с Юрой. Татьяна Анатольевна как бы подставила плечо, для того чтобы Наташа могла выжить, чтобы не сломалась, осталась в спорте. А потом, как у Татьяны Анатольевны часто бывает, она эту опеку распространила на всю оставшуюся Наташину жизнь. Она считала, что наше желание сойтись в семью – ужасно, оно приведет нас обоих к краху и нужно срочно наставлять людей на путь истинный. И Татьяна Анатольевна решила применить всю свою немалую инициативу, чтобы заставить нас одуматься. Так мы с ней немножко разошлись во мнениях и взглядах на нашу с Наташей жизнь.

Page 2

Мой папа – полковник, заместитель начальника института по административной части – с упорством служивого человека с детства повторял мне фразу: «Как ты сам будешь относиться к людям, так и они к тебе», пока она навсегда не въелась в душу. Но воспитывала меня мама. До моего рождения она работала швеей, и ее мастерство нам с Ольгой здорово помогло: она шила практически все наши костюмы. Когда я окончил четвертый класс, мама пошла работать в поликлинику – сперва в регистратуру, потом на скорую помощь. Ее медицинская карьера развивалась вместе с моей спортивной, в конце концов мама стала заведующей хозяйством медсанчасти Второго часового завода. Папа, уйдя в отставку, продолжал работать в одном из министерств.

В «Локомотиве» я тянулся за Андреем Шиковым. Добродушный, энергичный, его всегда переполняли безумные несбыточные идеи, он казался мне очень взрослым, хотя разница у нас всего четыре года. Галантности я учился у Лийво Ренника (он стал хорошим тренером). Лийво из Таллина и говорил с акцентом, что придавало ему заграничный шик. Третий пример для подражания – Игорь Корешов он в отличие от Шикова реалист, даже прагматик, но и под его влиянием я долго находился. Имена, которые я назвал, негромкие, хотя ребята входили в сборную, и в спорте они честно сделали все, что могли. В интервью о них никогда не вспомнишь, но сейчас, размышляя не спеша, невозможно их не назвать.

Собственно, и все мои тренеры – мои воспитатели. Тогда в танцах на льду работали исключительно интеллигентные люди, и мне доставляло удовольствие смотреть даже на то, как они общаются между собой. Мне нравилось, что с человеком ниже себя рангом они разговаривают так же уважительно, как сейчас обычно говорят с начальством. Наверное, из общения в детстве и в юности с определенными людьми складываются твои взгляды на жизнь. Воспитание заканчивается в тот момент, когда человек может сам себя правильно оценивать. Я всегда знал, что если не пойду работать в шоу, то, скорее всего, начну заниматься функционерской деятельностью в спорте, тренером работать никогда не хотел и знал почему, знал, чего мне не хватает. Мне не нравится, когда чемпионы, я уже не говорю о «подающих надежды», позволяют себе пренебрежительно говорить с теми, кто их обслуживает. Как взрослый человек я понимаю, что такое поведение идет от воспитания с самого раннего детства.

Встреча

Наташа. Галина Евгеньевна Кениг умудрялась за час, выделяемый на хореографию, поставить целый спектакль. Но так как мальчиков в фигурном катании всегда недоставало, она собирала на свой класс сразу всех, кто тогда тренировался в «Локомотиве»: танцоров, парников, одиночников. Мы изучали то классические, то характерные танцы, и для меня самым любимым днем был тот, когда занимались характерными танцами. Андрюша прежде всего составлял пару с Ольгой, затем снисходил до меня, потом ему доставалась еще одна девочка.

Танцевать с Андреем мне очень нравилось. Мы легко понимали друг друга. Я любила придумывать по ходу что-то новое, он моментально подхватывал. Я росла стеснительной девочкой, всегда побаивалась партнеров, а с Андреем чувствовала себя удобно и легко. Спустя много лет Галина Евгеньевна мне сказала: «Не зря я вас вместе в пару ставила».

Через какое-то время я заметила, что Надежда Степановна ко мне присматривается. Я догадывалась, что Андрею собираются менять партнершу, слышала, как приговаривали: «Ой, какая длинненькая, какая стройненькая, какая хорошенькая, она бы ему подошла». Но тут я ушла к Плинеру, и сразу для меня все те разговоры стали нереальными: были ли они или мне казалось, что были? Но когда Андрей предложил с ним кататься, для меня его приглашение не оказалось большой неожиданностью. Если бы мне предложили кататься с другим партнером, я, скорее всего, не согласилась бы. А тут я знала, к кому иду.

Задолго до этого дня, когда Антонина Ивановна ушла в декрет и я осталась без тренера, меня пригласила к себе Чайковская в пару к Анисимову Он сам искал партнершу и пригласил меня от ее имени – Чайковская до того дня меня никогда и не видела. Надо ли говорить, что в те годы означало попасть к Чайковской – это тренироваться на одном льду с Пахомовой и Горшковым! Родители Анисимова пригласили нас с мамой в гости. Он уже выполнил норму мастера спорта, а у меня был всего лишь второй разряд, но забавно то, что Елена Анатольевна, даже меня не посмотрев, решила, что я ей не подойду. А я ходила счастливая, как же – буду у Чайковской, но, с другой стороны, мне совсем не нравился Анисимов. Он ждал меня около катка, очень хотел, чтобы я каталась вместе с ним, но я пряталась и убегала.

А к Андрею я хотела в пару сама, хотя с моим переходом не все складывалось легко и просто. Я тяжело прощалась с Плинером, страшно было и уходить из одиночного катания. Первое время я даже жалела о своем поступке. Будто бы потеряла все, что имела, пусть и немного. В одиночном катании я хоть знала свое место. Пришла же в неизвестность. Я была предана Плинеру всем сердцем. Но постепенно поняла – большего в фигурном катании не достигну, дальше не продвинусь. А кататься, чтобы занимать десятые места, – это не для меня. Вот тогда я снова начала подумывать о балете на льду. Тем более что Марина Кульбицкая, моя подруга, занимавшая в спорте те же места, что и я, ушла в балет, где стала солисткой. И мне хотелось того же.

Вообще-то мы с Мариной вполне могли бы поменяться местами, так как сперва Татьяна Анатольевна предлагала стать партнершей Андрея ей, но Марина не решилась. А Тарасова, что на нее не похоже, не настаивала. Марина была крупной девочкой, разговорчивой, общительной и, хотя она на год меня младше, выглядела взрослее. Ей, наверное, уже надоело постоянно кому-то подчиняться, как это требуется в спорте, а хотелось свободной жизни…

Первые три месяца – январь, февраль, март – Тарасова с нами совсем не работала. Она ездила на чемпионат Европы, потом на чемпионат мира, потом турне – дел у нее хватало. Мы ковырялись на катке вдвоем. Хорошо еще, что Андрей не только много знал, но и умел показывать. Большинство спортсменов слушают-слушают тренера, а потом и у самих появляется желание с кем-то поделиться опытом.

Я оказалась в Северодонецке на показательных выступлениях, попав туда сразу после соревнований в Праге, где выступила неудачно. Заняла там пятое место, а не призовое, на что рассчитывала. Правда, первой там стала девочка – пятая на мировом первенстве, а третья получила на следующий год бронзовую медаль на чемпионате Европы. Но мне казалось, что они ничем не лучше меня. Я приехала в Прагу без тренера, никто за меня не переживал, ни один наш судья там не присутствовал. Я вернулась в Москву в упадническом настроении, и когда Эдуард Григорьевич сказал: «Тебя приглашают на показательные, поедешь?», я согласилась, хотелось развеяться. Никаких предчувствий, что завтра изменится моя судьба, у меня не было.

Первой с предложением перейти к Тарасовой ко мне подошла ее тогдашний хореограф Лера Кохановская, а потом уже подъехал Андрюша. Я сидела за бортиком, а он катался передо мной по краю катка: «Наташа, как ты смотришь на то, чтобы перейти в танцы?» Наверное, он нервничал, но мне показалось, что такой важный вопрос он задал как-то равнодушно. Он взрослый, ему девятнадцать, мне – шестнадцать, я совсем еще ребенок, а с детьми надо говорить по-другому. Кстати, долго мне казалось, что Андрей значительно старше. Прошло лет шесть, пока я не почувствовала себя с ним наравне. А первые два года он казался мне недосягаемым, представителем другой, взрослой жизни.

Андрей. К сезону 1976 года мы, чувствуя отношение тренера к Ольге, готовились плохо, часто ссорились. Надежда Степановна нам добавляла «радости», не скрывая своего отношения к перспективам нашего дуэта. Не ладилась новая программа. Я стал придирчиво относиться к обязательным танцам, пришла пора делать в них скачок, но Надежда Степановна уже не находила для нас времени, да и Ольга устала от того, что на нее все давят.

Первый старт в сезоне состоялся в июле в Вильнюсе на Кубке профсоюзов. Накануне соревнований мы уехали в Москву. Но начальство нас вернуло обратно. Улетели в воскресенье утром вместе с Надеждой Степановной, а вечером уже без нее поездом поехали обратно. Родители во всю эту катавасию не вмешивались. Я с четырнадцати лет сам решал свои спортивные проблемы, и они мне доверяли.

Помню, как ежедневно после школы я ехал прямо к Ольге, а бабушка, которую я так боялся, стала лучшим моим другом. Так прошли девятый, десятый и одиннадцатый классы. В девятом я долго страдал, а в десятом признался Ольге в любви. Произошло это так. В Первоуральске на новогоднем вечере, когда мы прощались с 1974 годом, за Ольгой стал ухаживать Боря Харитонов, был такой фигурист. Ольга с ним даже танцевать пошла. Пришлось мне с Борькой поговорить. Я никогда в жизни не дрался, но тут начал хватать Харитонова за грудки и объяснять, что если еще раз подобное увижу… А чтобы укрепить свои позиции, пришлось сказать: «Оля, я тебя люблю». Стояла уже ночь Нового, 1975 года.

Разве после всего, что произошло между нами, я бы смог кататься с другой девочкой? Но Ольга сама решила, что с фигурным катанием у нее покончено. И я склонялся к такому же решению. Мы уже закончили первый курс института, мастера спорта, взрослые люди. Прошло несколько месяцев, как мы не тренировались, и тут я встретил мужа Надежды Степановны Сергея Гавриловича. Он спросил: «Хочешь еще раз попробовать? В группе Тарасовой мальчики нужны». Через некоторое время он позвонил домой с тем же вопросом. Я к Ольге: «Олюнь, что делать, приглашают в группу Тарасовой». Она: «Решай, как сам хочешь».

Мы сдавали зимнюю сессию, писали ночи напролет шпаргалки по общественным наукам. Первая и последняя нормальная сессия, дальше таких уже не получалось.

К Тарасовой на тренировку я впервые попал в октябре, а на первый сбор с ее учениками отправился в ноябре. Причем билет на поезд в Северодонецк я покупал сам, талоны на питание получал чужие. Официально я у нее еще не числился. Я Татьяне Анатольевне сразу предложил Ольгу. Она мне сказала: «Подумаем», а Ольга ни в какую: «Не пойду!» Хотелось мне настоять, но я этого сделать не смог, а спустя три или четыре года Ольга мне сказала: «Почему ты не заставил меня вернуться?»

Наташа. Предложение перейти в танцы подняло мне настроение. Где-то в душе я понимала, что карьера одиночницы подходила к концу. Домой я вернулась в смятении чувств. Мама меня встретила около автобусной остановки, мы пошли домой, я говорю: «Мама, мне в танцы предложили перейти», – и начинаю плакать. Она никак не могла понять, отчего я реву, а я просто не знала, что мне делать. А потом решила, что я нервы себе треплю, да пропади они пропадом, эти танцы. Не хочу о них даже вспоминать, раз это доставляет столько беспокойства – не хочу. На чемпионате страны я выступила плохо и ходила после него на тренировки с такой мыслью: «Пускай я десятая, зато теперь еще больше работать буду». Только дня два или три продержалась у меня эта мысль.

Тренировка у Плинера с восьми до одиннадцати утра, потом приходит группа Тарасовой. Мы встречаемся с Андреем, но он мне ничего не говорит. Я подумала: «Ну и ладно, и слава богу». Обида не возникла, я так напереживалась и нанервничалась, что уже сил на обиды не осталось. Но тут после очередного моего неудачного приземления (я пыталась сделать тройной прыжок) подходит ко мне Татьяна Анатольевна и говорит: «Хватит тело портить, давай приходи в танцы». Она так легко это сказала, что я вечером просто взяла и пришла на тренировку танцоров. У Татьяны Анатольевны вообще есть свойство с легкостью решать судьбы людей. Но Татьяна Анатольевна в этот вечер на каток не пришла. «Как она может так поступать! – переживала я. – Завлекла, а сама про меня забыла». При моем характере подобный визит – героический поступок. В глубине души я таила план: в крайнем случае сразу сбегу обратно в свое родное одиночное катание. В этот вечер рядом почему-то оказались парники из ЦСКА Надежда Горшкова и Евгений Шеваловский, и он, бодро проезжая мимо, сказал: «Да не красней ты так, если что, мы тебя поддержим». Чем меня собирался поддержать Шеваловский, и сейчас понять не могу, но мне почему-то стало легче.

На следующий день Татьяна Анатольевна на каток пришла, о чем-то с нами говорила, но я ничего не запомнила. Меня не покидало ощущение неудобства, что кто-то все время рядом и под него необходимо подстраиваться. Это ощущение осталось как самое сильное от наших первых тренировок. Только и слышала, как Андрей рядом тяжело дышит, и все время думала: «Боже, что же он так задыхается?» Он долго один катался и, наверное, вышел из формы, а я только с соревнований. Андрей стеснялся и старался скрыть усталость. При этом ему приходилось все время мне что-то объяснять. Он говорил и показывал шаги, говорил и показывал позы. Он, наверное, дыхание натренировал за эти дни до полного совершенства.

Через месяц я привыкла, что рядом всегда есть партнер, – и началось счастье. Я все время смеялась. Смеялась как ненормальная. На меня, похоже, все так и смотрели. А я хохотала до безумия. И еще начала поправляться. Другая нагрузка: не нужна такая точность, которую требовали прыжки. И я начала пухнуть как на дрожжах. Татьяна Анатольевна сказала: «Наташа, возьми себя в руки». Я быстро вернула себя в прежний вес, но от стереотипов одиночного катания избавлялась года четыре. Я уже сложившейся фигуристкой попала в танцы, в семнадцать лет, это поздно, и то, что у нас с Андреем получилась пара, – конечно, чудо! И именно потому, что мы работали как звери.

Андрей. Крытый каток на СЮПе, где в дальнейшем протекала моя спортивная жизнь, начал работать в конце 1977 года, поэтому мое знакомство с Тарасовой происходило в лужниковском «Кристалле». Тарасова сидела у борта и свистела в два пальца, она лихо умеет это делать. Я подошел: «Татьяна Анатольевна, здравствуйте, это я – Андрей Букин». Она, не спуская глаз со льда: «Ну что стоишь, иди одеваться, катайся». Я переоделся, вернулся, покатался, в конце тренировки она сказала: «Приходи еще». И уехала на следующий день. Осталась ее ассистентка Люда Суслина. Я ежедневно заявлялся на тренировку, хотя никто на меня внимания не обращал. Возможно, мне одной учебы в институте в жизни недоставало, а может, я не накатался за предыдущие годы, но уходить со льда мне не хотелось. Да и все друзья отсюда, из фигурного катания: Слава Жигалин, Андрюша Миненков. Я с ними безуспешно соревновался с 1973 года, мы же варились в одном котле. Через двадцать дней вернулась Татьяна Анатольевна: «Бери билет, поедешь со мной в Северодонецк». На сборы меня брали нелегально. Никаких стипендий Спорткомитета я не имел, нам с Ольгой ее сняли сразу, оставалась только студенческая стипендия. В Северодонецке я тренировался, как обычно, с утра до вечера, с утра до вечера. Один. Татьяна Анатольевна велела накачать мышцы спины, сделать посадку пониже: «Придет партнерша, неважно кто, и, пока ты ее научишь, отдашь половину своей техники, видишь Жигалина – начал кататься с Лидой и половину потерял». Действительно, у Славика наблюдался спад. Теперь мне кажется, что, скорее всего, фигурное катание сделало скачок вперед, а он остался в прошлом, с прежней партнершей Таней Войтюк. И пока не успевал дойти до нынешнего дня с Лидой Караваевой. Смена партнерши, как правило, – потеря года, не меньше, и не имеет значения, занималась она в прошлом танцами или нет.

В Северодонецке группа Тарасовой устроила показательные выступления, на которые приехали и ученики Плинера из «Труда». Татьяна Анатольевна показывает на Наташу и мне говорит: «Посмотри, чем тебе не партнерша?» – «Да что вы! – я ей отвечаю. – Я же эту девочку давно знаю, зачем мне рыжая партнерша?» Но Татьяна Анатольевна велела: «Пойди поговори с ней от моего имени».

Я подъехал к Наташе, а она: «Ой, я не знаю, я же в одиночном катаюсь». И все. Я передал эти слова Татьяне Анатольевне, потому что считал ее выбор несерьезным и не придавал ему большого значения. И когда после чемпионата страны Тарасова мне сказала: «Придет Наташа, будете с ней пробовать», меня, мягко говоря, это поразило.

Наташа пришла на первую нашу тренировку 13 января 1977 года.

В апреле 1979 года мы уже выступали на чемпионате мира в Вене. Прошло чуть больше двух лет. Невероятный случай: ведь нам за это время необходимо было обыграть всех танцоров в стране за исключением Моисеевой с Миненковым и Линичук с Карпоносовым. Подобное могло получиться только у учеников Тарасовой и Жука. Конечно, я на такое и не рассчитывал.

Стипендию Спорткомитета мне восстановили в «Локомотиве» спустя год, когда мы впервые выступили вместе с Наташей. И только через три года нас перевели в «Труд», поскольку Тарасова работала тренером этого общества.

Пока Татьяна Анатольевна отсутствовала, мы приходили каждый вечер с восьми до десяти заниматься танцами. Причем Наташа еще готовилась и к Кубку Союза как одиночница. Никто на нас не смотрел, никому мы не были нужны, и первый серьезный человек, который сказал, что из нашего дуэта может выйти толк, – Ольга. Она раз пять приходила к нам на тренировки, объясняла Наташе обязательные танцы. Я ничего толком ей рассказать не мог. Мы с Ольгой вместе родились и восемь лет росли как танцоры. С Наташей я выступал одиннадцать лет, но первые лет шесть, когда мы разбирали вальс, мне хотелось ей объяснить, как мы его делали с Ольгой. Перед последним спортивным сезоном нам с Наташей дала несколько уроков в обязательных танцах Бетти Калловей, знаменитый тренер многих английских чемпионов, в том числе Торвилл и Дина. Во время этих занятий я вспомнил тренировки у Надежды Степановны. Она нас учила правильно, другое дело, что нам с Ольгой не хватало сил на всю серию.

Наташа. Нас с Андреем объединяло желание чего-то добиться. Если не сейчас, то когда? Наша спортивная жизнь заканчивалась. Мне – семнадцать, ему пошел двадцатый. Моисеева и Миненков в эти годы стали чемпионами мира. Но о таких высотах я и не мечтала. Может, Татьяна Анатольевна видела за нами будущее, мне же важен был сам факт, что мы тренируемся, есть шансы попасть на соревнования – уже этого было достаточно. И когда осенью 1977 года в Липецке на Международном турнире профсоюзов мы заняли первое место, не знаю, как Андрей, я оказалась в шоке. В произвольном танце мы наделали кучу помарок. Я на старте опять начала трястись ни с того ни с сего – так бывало, когда я только пришла из одиночного катания. Мы с Андреем участвовали уже во многих показательных выступлениях, и мне казалось, что эта нервозность ушла. Ничуть не бывало. Возможно, сыграло свою роль то, что Татьяна Анатольевна первые два дня находилась рядом с нами, а накануне последнего уехала в Москву, где ее ждали Роднина и Зайцев. Я устала от первых соревнований и выступила далеко не в полную силу, хотя та произвольная программа одна из самых моих любимых – испанские танцы.

За полгода до Липецка, зимой, в Горьком, прошел мой первый тренировочный сбор в группе Тарасовой. Льда предоставили много, расписание составили хорошее, мне полагалось как одиночнице выступить в марте на Спартакиаде народов СССР. Поэтому я рано утром проходила с одиночниками «школу», а потом уже с Андреем отправлялась на тренировки танцоров. Днем я отрабатывала прыжки, а вечером снова танцы. Несмотря на такую нагрузку, я носилась по катку в замечательном настроении, хотя и падала все время. Заниматься танцами приходилось на коньках, которыми пользуются одиночники, а они длиннее. Перейти же на танцевальные я не могла, мне же еще предстояло прыгать. Поэтому в некоторых танцевальных элементах я наступала себе на пятку и падала головой об лед. Прошло много лет, но еще долго парочка танцевальных шагов заставляли меня побаиваться последствий. Уж очень здорово я падала – наотмашь.

На Спартакиаду прямо с чемпионата мира приехала Татьяна Анатольевна, выглядела она крайне недовольной: «Продолжаешь портить тело…» Но я ходила счастливая, я всем нравилась, я похудела, я много тренировалась, и жизнь мне представлялась очень интересной. К тому же Марина Зеленецкая отдала мне свое ярко-синее платье, сшитое в мастерских Большого театра. Как мне казалось, я блистала. И вокруг все говорили: «Как же тебе на пользу пошло то, что ты перешла в танцы». Тут же возникала мысль: «Что же я так круто все меняю, если у меня теперь хорошо с одиночным катанием?» Конечно, я себя обманывала, сложные прыжки я из программы изъяла, следила только за чистотой проката и заняла пятое место. Вернулась в Москву, выступила еще и на Спартакиаде столицы, получила кучу комплиментов, но тут я почувствовала, что скучаю по танцам. После Спартакиады народ поехал в турне по Сибири, а я – домой. Летела я ранним-ранним утром. Люда Баконина, с ней я вместе жила, проводила меня на ночной автобус, отправляющийся в аэропорт. Почему-то остался в памяти этот полет из Ижевска в Москву. Может быть, потому, что тогда я окончательно поняла: лечу домой тренироваться в танцах, я отныне не одиночница. Моя прошлая спортивная жизнь в Ижевске закончилась.

Зимой Андрей неделю болел, меня подхватил Женя Севрюк. Мы занимались недолго, мне было с ним неудобно кататься, не складывалось. Наверное, я за месяц успела привыкнуть к Андрею.

Андрей. С Наташей мне поначалу приходилось тяжко. Одиночники – каменные люди, у них же ноги – железобетон. Чтобы превратить этот железобетон в ноги танцора, мягкие и эластичные, должно пройти немало времени.

Когда я встал рядом с Наташей, первые ощущения оказались нерадостными. Она каталась сама по себе, ее не волновало, что рядом с ней кто-то стоит. Долго я с таким ощущением и тренировался, и выступал. Чувство партнера должно прийти само. А я в двадцать лет был не в состоянии объяснить, что такое понимание друг друга. Правило это для меня по сей день туманно, внятно его определить я и сейчас не способен. Тем не менее поначалу я больше работал языком, чем коньком. Думаю, как только ноги у Наташи стали танцевальными, то скольжение тут же стало мягким, а случилось это уже ближе к Олимпиаде в Сараево, то есть в 1984 году, спустя семь лет после того, как мы встали в пару. Прежде она почти не приседала, а низкая посадка дает большую устойчивость, меняет технику шагов. Чем острее угол в коленях, тем лучше посадка (Тарасова меня здорово «посадила»), но и силы в мышцах должно быть намного больше. Парники такую нагрузку получают автоматически, все время подсаживаясь под партнершу, ведь поднимают ее ногами, руки только для поддержки. А у танцоров нужная мышца (четырехглавая – от колена и выше по бедру) напрягается оттого, что ты все время вытягиваешь ногу. По ногам видно, кто есть кто: кто одиночник, а кто танцор.

Наступил момент, когда Тарасова нас заметила и тут же очень резко взяла в оборот. Но мне понравилось, как она ставила нам танец. Каждый такт музыки она требовала выделять жестом, шагом, объясняя, зачем надо делать именно так, без всякой приблизительности. Вряд ли в то время кто-нибудь поверил, что мне скоро придется соревноваться со знаменитыми учениками Тарасовой Андреем Миненковым и Славой Жигалиным, хотя авторитетом они меня не подавляли. Я их уважал, но никак не боялся. Наташа не капризничала, но ей приходилось нелегко. А мне? Ведь никакая она не партнерша. Получилось, что я танцор, который катается с одиночницей. Я просил, чтобы Ольга объяснила Наташе, что она не одна, она стоит в паре, она партнерша. Невозможно было все время за ней бегать. Она летит вперед, ног под собой не чуя, а я все пытаюсь рядом с ней пристроиться.

Со своим первым показательным танцем мы почти не выступали и позже передали его молодой паре, чтобы те не начинали с нуля. За произвольную программу взялись в мае-июне, Тарасова распустила всех своих «тарасят» на отдых и занималась только с нами. В таких условиях я еще никогда не тренировался. Нам с Ольгой доставались в Москве крохи искусственного льда. Уедем на сборы – набираем форму, приедем – теряем, так и двигались скачкообразно. А здесь планомерный мощный рост.

Весь первый год я радовался только тому, что наконец и на меня обратил внимание тренер, и какой тренер! Что работает Тарасова со мной с удовольствием, отнимая время даже у именитых, и наконец у меня есть партнерша. Но никаких грандиозных планов на будущее я не строил. Они появились позже, а разговоры нашего тренера о будущем чемпионстве мне казались странноватыми.

Наташа. Конечно, я Тарасову побаивалась, хорошо, что Роднина и Моисеева ходили на тренировки через раз, отдыхали после сезона, они хоть не смущали. С первых же тренировок я Татьяну Анатольевну подкупила, видимо, тем, что умела хорошо слушать тренера, причем со стопроцентной отдачей. Она, наверное, со своими звездами давно такого не видела (сейчас я понимаю, что испытывает тренер, когда знаменитый ученик критически воспринимает любое твое замечание), а тут стоит девочка, которая с открытым ртом тебя слушает. Каждое пожелание выполняет бегом, что не досказали – сама допонимает. Некоторые танцевальные позиции мне давались с трудом – не та посадка, не то скольжение, но какие-то элементы даже в обязательных танцах я легко подхватывала и в целом считалась сильной фигуристкой.

Менять коньки всегда трудно, а тут надо менять и ботинки. Владеть двумя парами сидящих точно по ноге и хорошо разношенных ботинок для меня тогда было слишком жирно. Даже коньков танцевальных я тогда полгода не имела. Татьяна Анатольевна принесла мне откуда-то танцевальные коньки, Андрюша поменял их на ботинках, и первое время кататься в них мне оказалось страшно неудобно. Все, чему я уже научилась, все разладилось. Потом потихоньку первые навыки восстановились, но все равно года через три я вновь перешла на длинный конек. Не такой, конечно, какой у меня был в одиночном катании, но все же немного больше, чем у танцоров. Скольжение сразу улучшилось, но такие решения приходят с опытом, все это очень индивидуально.

Мы готовили обязательные номера, и Татьяна Анатольевна приводила на тренировки Игоря Бобрина показать, что мы сделали. Не надо и говорить, как я старалась. То ли Тарасова знала о моих симпатиях, то ли просто доверяла его мнению, приходила с ним под ручку, они усаживались и смотрели. Потом она мне говорила: «А Бобрин про тебя сказал то-то…» Возможно, она приводила слова обо мне не только Игоря, но в моей памяти остались лишь ссылки на мнение Бобрина.

Татьяна Анатольевна с хореографом Еленой Матвеевой начали с того, что поставили нам медленный показательный танец. Его музыка часто звучала в различных заставках, никто ее не запоминал, а я ее очень люблю, ведь это музыка моего первого показательного танца. Я себя иногда ловила на том, что буквально теряю от этой мелодии сознание. Наступало какое-то затмение. На улице стоял май, и я цвела вместе с природой.

Потом меня отпустили сдавать экзамены за десятый класс, мы не тренировались, но каникулы продолжались недолго, дней десять, сразу после экзаменов я отправилась со всеми «тарасятами» в Томск. Мой первый постановочный сбор, первая танцевальная программа. В Томске мы с Андреем тренировались как бешеные без выходных. Сколько часов мы проработали и на льду, и в зале, сказать трудно. Работали, работали, становились все лучше и лучше, и все больше нравились Татьяне Анатольевне. Она нас с катка не отпускала, сколько могла сама на тренировках сидеть, столько мы с Андрюшей и катались, и все в полную силу. Я обожала свою программу, и от потока новых ощущений, оттого, что каждый раз можно что-то в ней прибавить, каждый раз можно что-то сделать по-другому, я расходилась до безумства. В момент рождения программы идет поиск, импровизация, но потом все переходит в какой-то автоматизм. Ужасно обидно, но счастливое время сменяется будничным.

Мои друзья, увидев наш дуэт, поражались – как я изменилась. Пропал страх, что могу сорвать прыжок, появилась поддержка – в буквальном смысле слова: отныне я выходила на лед не одна.

В Одессу на последний сбор перед сезоном специально приезжала мамина сестра – тетя Неля. Она обожает меня, с детских лет она мой ангел-хранитель. Мама рассказывала, что прямо с вокзала тетя Неля отправилась к нам домой и в полном восторге пыталась всю ночь продемонстрировать маме наш с Андреем танец. Мама сделала скидку на неравнодушное ко мне отношение своей сестры и почти поверила, что я затеяла ненапрасное дело. Сама она на мои соревнования не ходила. Последний раз, когда она сидела на трибуне, я разбила на ее глазах колено и докатывалась, обливаясь кровью. Мама ушла домой в слезах. Но тут они с папой, находясь под впечатлением от рассказов тети Нели, решили прийти посмотреть на нас на Открытом первенстве Москвы, которое проходило в октябре. Когда кончился произвольный танец и стало ясно, что мы с Андреем выиграли, они долго друг на друга не смотрели, а повернувшись, увидели, что каждый из них плачет.

И папа, и мама испытывали огромную благодарность к Татьяне Анатольевне. Надо ли говорить о той признательности, которая наполняла меня. На дне рождения тренера, когда в ее дом набились десятки людей, три четверти из которых знаменитости, я встала и сказала (чего мне это стоило – отдельная тема, я обычно боюсь рот открыть, а тут столько людей…): «Спасибо Татьяне Анатольевне, она возродила нас с Андреем».

Я вдруг поняла, что возродились мы не зря, мы нужны публике. Мы управляли ею, и этого никогда прежде не испытывали ни Андрей, ни я. Начиналась медленная часть нашей испанской программы, и я видела, как затихал зал. Такого внимания добиваются годами. А мы были дебютантами. Первый наш серьезный турнир – на приз газеты Les Nouvelles de Moscou. Мы заняли на нем восьмое место, хотя только подходили к первой своей годовщине, а ведь там собралось столько сильных и опытных пар.

И осенний сбор, и чемпионат СССР 1978 года проходили в Одессе. Через месяц нас снова туда пригласили уже на показательные выступления. Одесситы нас помнят и до сих пор напоминают: «А помните, как вы здесь начинали в смешных зеленых костюмах?» Материал для них нам купила и привезла из Италии Татьяна Анатольевна. Шили их в спортателье под руководством дизайнера Александры Зиновьевны Белецкой, и мы еще года два в них выступали.

На сборах я большей частью гуляла одна. Андрей дружил с Моисеевой и Миненковым и время проводил с ними. Но в компании я не нуждалась. Во-первых, я их всех очень стеснялась, во-вторых, я привыкла быть одна. Единственное общение – с Мариной Кульбицкой, старой моей знакомой из Ленинграда. Она тренировалась у Мишина, и его группа тоже приехала в город, где мы уже обустроились. «Господи, ты еще похудела» (я буквально таяла от настоящих тренировок), – грустно говорила Марина, когда мы усаживались с ней поболтать.

Page 3

В 1976 году я почему-то пропустила показательное выступление Игоря. Петя, мой брат, мне рассказывал: «Бобрин теперь изображает ковбоя, на кривых ногах по льду ходит – так здорово!» Бобрин мне всегда казался недосягаемым, будто живет он где-то в поднебесье. И вдруг я с ним, с Бобриным, выхожу вместе на лед. Фантастика! Арлекино вместе с Ковбоем. Мы разыграли целую сценку. Он заснул на поклоне, а я его все время будила, веселила, поворачивала в разные стороны, а он падал и засыпал. Вечер выдался для меня – трудно описать. Меня просто распирало от самых разных чувств.

Я здорово выложилась в Сибири, прежде всего эмоционально, и у меня начался сильный спад. Потихоньку я восстановилась и поехала на осенние сборы в город Северодонецк, где мне и предложили перейти в танцы. Но сперва я побывала на соревнованиях в Праге. Это была уже вторая моя зарубежная поездка.

Первый раз я попала со сборной в Финляндию, где выступала с моим «Арлекино». Всех заработанных денег хватило лишь на джинсы, свитер (он дожил до первой маминой стирки) и пластинку. Но самое главное – я выходила на один лед с Пахомовой и Горшковым, у которых там были прощальные выступления. Я видела, чего им стоили тренировки. Они пару раз упали – и мне почему-то стало страшно.

По Финляндии мы ездили на автобусе. Овчинников, Бобрин, Моисеева и Миненков, Линичук и Карпоносов, Горшкова и Шеваловский – вот его пассажиры. Все веселились, и автобус буквально сотрясался. Ребята разыграли спектакль, в нем Надя Горшкова изображала жену монтера-пьяницы, а Бобрин, герой-любовник, ее совращал. Распределили только две эти роли, дальше шел экспромт. Часа три не прекращалось это бешеное зрелище, в котором, кроме меня и взрослых – Тарасовой и Чайковской, руководителя делегации, – все вышеперечисленные были заняты.

По сравнению со всеми я одевалась бедно, хотя тогда спортсмены из первой сборной не выглядели столь нарядно, как следующие поколения. Мама старалась, чтобы вещи на мне были аккуратными и чистыми, а ходила я в том, что сшила сама: брюки и кофта. Еще был свитер «лапша», модный тогда, который мне достала мама. Того, что называли «фирмой», у меня не было и быть не могло. Когда я смотрю на фотографии своего выпускного десятого класса – мне смешно. Я наряжена в такое платье, что сейчас не могу понять, как я могла его надеть. По случаю достали кримплен ярко-зеленого цвета, да еще в цветах, нам с мамой показалось, что он мне должен идти, и мы заказали платье в ателье. Караул!

На каждый день я еще находила что надеть, собственно, особенно долго искать и не приходилось: джинсы и свитер, но на выход – тут начинались проблемы, связанные к тому же и с муками по поводу своей внешности. А вот с той поры, как я стала регулярно выезжать за рубеж, у меня появилась возможность модно одеваться.

В двенадцать лет я в первый раз поехала на соревнования ЦС «Локомотива» в город Глазов. Мы жили в гардеробе Дворца спорта и спали на раскладушках. Ольга с Андреем тогда заняли первое место, я – третье. Мне так понравилась поездка, что, приехав в Москву, я из поезда не хотела выходить. Мне хотелось еще немножко продлить путешествие.

По дому я во время поездок совершенно не скучала, мама, наверное, расстраивалась, но мне ничего не говорила. Скучала по своему Теплому Стану я только в том случае, если сборы оказывались тяжелыми или я плохо себя чувствовала. Один раз меня взяли в Сочи, а я плохо переношу солнце, перегрелась и заболела, сразу же захотела домой, к маме. Но болела я редко, в любой обстановке чувствовала себя хорошо, не была неженкой, и мне нравилось обедать и завтракать в столовой по талонам. Я даже любила справлять Новый год на сборах. Жизнь на них проходила очень весело, хотя и дома мы жили не скучая: семья у нас дружная.

Когда меня в свою группу взял Плинер, домой я попадала только по воскресеньям. Жила в гостинице. Теперь я с ужасом вспоминаю о спецгруппе, куда так стремилась. Я знаю, какие переносила перегрузки, но как я могла их выдерживать?! Мама меня хорошо понимала и старалась сделать так, чтобы я больше отдыхала. Папа же не очень вникал в мои проблемы, он не разбирался, что происходит, и маме приходилось ему все объяснять: я все время молчу оттого, что устаю за день, вечером говорить уже не могу. Плакала я ежедневно. В семь утра лед, в пять уже поднимают. На тренировку – с тренировки – в школу – из школы – снова на тренировку, и все быстрее, быстрее… На обед – бегом, с обеда – тоже бегом на тренировку. Потом меня еще Плинер по вечерам «подкатывал»: я дополнительно прыгала. Сумасшедший дом! Но я так хотела чего-то достичь, что эта безумная жизнь казалась мне нормальной.

Я с ужасом думала, что когда-нибудь с катанием придется прощаться. Интересно, что, когда действительно пришла пора уходить, подобных чувств у меня не возникло, но тогда – ужасный, животный страх, как бывает у детей, которые боятся смерти больше, чем взрослые, стоящие к ней ближе. Да мне и казалось, что прощание со спортом равносильно смерти.

Андрей, пока без Наташи

Я был в семье второй и поздний ребенок, разница в годах у нас со старшим братом пятнадцать лет. Наверное, потому я рос домашним ребенком, в детский сад не ходил. Мама после моего рождения перестала работать и занималась только мною. Она и поставила меня на коньки. Мы в то время переехали на новую квартиру к метро «Аэропорт», где около Ленинградского рынка был небольшой пруд. Зимой мама приводила меня туда кататься, прикручивая к моим валенкам двухполозные коньки. Чистого льда и видно-то не было, мне же казалось, что я катаюсь, хотя на самом деле ходил в коньках по снегу.

В семь лет мама записала меня в секцию фигурного катания ЦСКА, которая находилась рядом, через дорогу. Видимо, тем самым она хотела оградить ребенка от дворовой жизни и нежелательной компании. Но вскоре выяснилось, что я болен, и спорт мне необходим не только как спасение от улицы. Началось с того, что врачи обратили внимание, как я сильно потею при движении. Решили, что у меня больное сердце, к тому же нашли в нем шумы. Кстати, мой сын Андрюха, когда был маленький, приходил со двора точно такой же мокрый, как я когда-то. Маме настоятельно советовали, чтобы я занимался спортом, и лучше на свежем воздухе, а крышу над головой у фигуристов тогда имели только мастера.

В том же году, как начал заниматься спортом, я пошел и в школу. Конечно, в ЦСКА я попал не к знаменитому Жуку, а в платную группу, располагавшуюся на маленьком стадионе в Чапаевском парке около Песчаной площади. Экзамен при приеме помню смутно, запало только то, что на мне были черные трусы, белая майка и носки. В зале, под трибунами футбольного поля, мы под музыку хлопали, топали и демонстрировали гибкость. Еще полагалось подпрыгнуть, и проверяли выворотность, то есть насколько у тебя при сомкнутых пятках разводятся носки. Этот зал я запомнил хорошо, четыре года в нем проходили наши занятия хореографией (с семи до одиннадцати лет). Длинное узкое помещение со столбами – опорами трибун, вдоль них – балетный станок. Я всегда старался занять место за столбом. У меня не получались махи через сторону, и я делал вид, будто столб мешает мне показать полный мах. Хореографию я не жаловал, куда интереснее мне казались занятия по ОФП – общефизической подготовке. Там сплошные игры и эстафеты. Работали с нами Графские, брат и сестра. Он к тому же еще был начальником нашей спортшколы. Мне они казались чуть ли не пожилыми людьми, хотя на самом деле им было немногим больше тридцати. Но два первых года я провел под присмотром Светланы Сергеевны (фамилии ее не помню). Потом я заболел, много пропустил, да и маме, наверное, надоело со мной таскаться. Вопрос – мужской или не мужской вид спорта фигурное катание – меня не волновал. Он возник позже.

После болезни я записался на гимнастику. Продержался там недолго: то ли не было данных, то ли не было железного характера маленького гимнаста – желания стать сильным, чтобы легко держать уголок. Я падал с брусьев, не хватало сил пройти по жердям на руках. На кольцах мечтал подтянуться, но не мог. Плакал, потому что стоял последним в ряду, как не имеющий никаких способностей. Я упорно продолжал ходить в секцию, хотя удовольствия от гимнастики не получал. Никакой ребенок терпеть унижение долго не станет.

Мама по-прежнему боялась двора, поэтому освободившееся от гимнастики время заняли бассейном. Я научился плавать, воды совсем не боялся, но плавал медленно. И через год, не знаю почему, мама опять привела меня на фигурное катание. Может, ею овладели честолюбивые мечты? Скорее всего, она увидела, что ни в гимнастическом зале, ни в бассейне у меня ничего не получается, а на льду я все же ловко катался и считался не последним.

Влияния двора, конечно, избежать не удалось, здесь я пристрастился к хоккею и футболу, терпел некоторые обиды, когда мальчишки дразнились: «Вот дает, фигурным катанием занимается, ты девчонка, что ли?» И действительно, в группе из тридцати двух детей было всего лишь двое мальчишек. Теперь занимался я у Роберта Романовича Лалейта, считавшегося авторитетом в фигурном катании. Он судил всесоюзные соревнования. Для меня же он оказался человеком, открывшим двери в настоящий спорт. Роберт Романович ушел из ЦСКА, когда мне исполнилось двенадцать, говорили – из-за того, что ему мало выделяли времени на искусственном льду.

«Школу» у Лалейта мы постигали таким образом: он брал метлу, чертил ею на льду фигуры, например два круга, и мы делали по ним парные тройки, пока их снег не занесет, и опять – метлу в руки. С одним оборотом я прыгал все прыжки, особенно любил торрен – так почему-то тогда назывался сальхов. Роберт Романович поручил нам придумать себе программу и самим подобрать музыку. Так я узнал муки творчества! У соседа с нижнего этажа, который долгое время проработал в Америке, я копался в пластинках. Мне полагалось для третьего юношеского разряда взять музыкальное сопровождение всего на две минуты, но к поискам музыки я привлек и соседа. Кстати, выше разряда в одиночном катании я так и не завоевал.

В те годы соседи по подъезду друг друга знали, заходили в гости, порой дружили. Сейчас я знаю только соседей по площадке, с другого этажа уже ни с кем не знаком. Наши родители сами сделали для детей площадку во дворе, зимой заливали на ней каток. Двор окружали три корпуса. В первом жили рабочие с авиазавода, в центральном – семьи инженеров того же завода, мы оказались в «генеральском». В этом доме действительно жили и генералы, и знаменитости. Наша квартира была на восьмом этаже, а на шестом, например, квартира Евгения Евтушенко. В этот дом мы переехали из общежития Академии Фрунзе, где папа работал. Мы жили вчетвером в одной комнате. Я помню огромную кухню, одну на много семей, общими были ванная и туалет. Потом отца перевели в институт, связанный с космосом, у них была первая центрифуга. Тогда все, кто имел отношение к космосу получали большие льготы, наверное, поэтому мы и оказались в престижном доме.

Зато район выглядел совсем не так, как сейчас. У нас за окнами была деревня, за ней – заболоченная речка, в пруду стояли камыши. Только три наших корпуса и завод возвышались над одноэтажными домами с палисадниками.

Вернусь к первой собственной программе. Она в основном строилась на одном шаге, показанном нам на тренировке, и мне он очень понравился. Музыка соседом была подобрана эстрадная и боевая, я под нее катался два года. Делал какие-то подсечки, прыжок и опять выходил на этот шаг, мне он казался виртуозным.

Спустя много лет я вновь его вспомнил и попробовал сделать. И тут я выяснил, что технически он очень сложен. Но я тогда не сомневался, что ход у меня огромен, комплексов насчет собственных возможностей не существовало никаких.

Как мы изучали многооборотные прыжки? Я прыгал с Валерой – вторым мальчиком в группе – в сугроб. Разбегались, делали аксель и валились в сугроб – падать небольно. Машина, расчищающая лед, наваливала вокруг катка горы снега, благодаря им мы и выучили аксель в полтора оборота. Разъяснений от тренера, занятого в течение полутора часов еще с тридцатью учениками, приходилось ждать слишком долго, а нам с Валерой не терпелось.

Вслед за Робертом Романовичем я тоже ушел из ЦСКА, но поскольку уйти от фигурного катания уже не мог, то отправился записываться в «Спартак». Там на меня посмотрели довольно критически, хотя я явился на тренировку в белой шапочке с полосами, какие тогда надевали конькобежцы и лыжники. «Школу» я не знал, да и что можно было выучить, катаясь по кругу, нарисованному метлой? Мои ровесники-одиночники в «Спартаке» по сравнению со мной творили чудеса. Тогда меня определили в танцы: «Мальчик ничего, и фигура нормальная».

Первый мой учитель в спортивных танцах на льду – Анатолий Петухов. Он еще сам успешно выступал, но первые троечки, первые беговые, вперед-назад – всю эту премудрость танцевальных шагов я узнал от него. Петухов был и первым учителем Сретенского. То, что в основном составе сборной страны в течение нескольких лет из трех партнеров двоих начал обучать Анатолий Иванович, наверное, говорит о том, что он очень хороший детский тренер. Так с января 1967 года, четыре раза в неделю, без пропусков, я начал заниматься танцами. Мы тренировались на открытом льду на Малой спортивной арене в Лужниках. Она была еще без крыши, ее перекрыли накануне московской Олимпиады.

Полгода я имел постоянную партнершу, но запомнил только то, что ее звали Таня. Началось лето, каникулы, а после каникул я запустил учебу, и теперь уже мама возражала против тренировок, хотя по-прежнему сопровождала меня на них. Скорее всего, ею двигала не усталость от поездок, а желание, чтобы я учился в музыкальной школе имени Дунаевского по классу баяна. Я там похлопал в ладоши, что-то спел, и меня приняли. Но фигурному катанию не изменил. Думаю, что не последнюю роль сыграло и то, что у родителей свободных денег на баян не оказалось. Но полгода я пропустил, партнерша моя меня не дождалась, бросила спорт.

Теперь я катался один, не понимая, что потерял не только партнершу. Ведь в будущем я всегда бы мог растягивать меха – и с горя и с радости, а так закончится спорт – и никакого выхода чувствам. Прошло одно занятие, другое, а на третье выскакивает на лед большая группа танцоров, там были даже взрослые ребята, а с ними тренер. Глаза у нее сверкают, приказывает она громко, ребята с удовольствием ее команды выполняют, видно, что все они неплохие фигуристы. Я подъехал к Петухову узнать: что за тренер такой громогласный? «Надежда Широкова, – сказал Петухов, – первая чемпионка Советского Союза по танцам». Чемпионкой она была под фамилией Велли. Через двадцать минут она меня подзывает: «Мальчик, ты в каком классе?» – «В шестом». – «А сколько тебе лет?» – «Двенадцать», – отвечаю. А ей показалось «пятнадцать», и она сразу потеряла ко мне интерес. Мало того, что карлик, еще и двоечник. «Ну, иди, катайся дальше», – милостиво отпустила она меня. Потом она все же спросила у Петухова, зачем он держит на льду таких уродцев? Тут она выяснила, что я еще просто малец. В конце концов я оказался в группе у Надежды Степановны.

В этой же группе каталась и Ольга. Ее Надежда Степановна приметила в Черкизове на «Локомотиве», когда еще занималась спортом сама. Ольга уже выполнила первый юношеский разряд в одиночном катании. Куда мне было до нее с моим третьим?

На следующей тренировке меня поставили в пару с Верой Морозовой, Олиной подругой и ровесницей, но чем-то мы как дуэт не приглянулись Широковой, и она переместила меня к Ольге. Мы сразу подошли друг другу, к тому же Ольга оказалась первой партнершей, которая была пусть чуть-чуть, но ниже меня.

Я прекрасно помню момент, когда Надежда Степановна подвела меня в углу катка к Ольге. Надо было проскользить по краю площадки, держа ее руку в своей руке, только и всего, а на меня столбняк напал. Первые уроки – как в тумане. Так с осени 1969 года я стал тренироваться уже вместе с Ольгой. Есть фотография: мы выступаем на чемпионате ВЦСПС, я проезжаю на одной ноге, Ольга тоже, а вторую она закладывает мне за спину – так была растянута.

То, что я, мальчик, занимаюсь танцами, меня не волновало. Я любил фигурное катание, и если меня уж никуда не брали, так хоть в танцах держали. Я рос тихим, положительным ребенком, совершенно не хулиганил. Меня как самого младшего в группе не очень терроризировали, что нередко делают «старослужащие», и не только в армии. На одном катке с нами тренировалась и Наташа. Я запомнил ее только потому, что эта огненно-рыжая девочка всегда была одета в синее платье.

В 1972 году мы оказались на сборе в Ростове-на-Дону вместе с фигуристами из Ленинграда. Ими командовал Игорь Борисович Москвин, а с ним приехал весь питерский цвет одиночного катания: Юра Овчинников, Игорь Бобрин, Наталья Стрелкова, Игорь Лисовский. Тренировки у танцоров начинались в десять, но я приходил пораньше (одиночники всегда ни свет ни заря катаются) и занимался с ними «школой». Интуитивно чувствовал (не думаю, что тогда работали мозги), что пробелы в начальной грамотности дадут о себе знать и в обязательных танцах. Я даже начал осваивать многооборотные прыжки.

Во время декретного отпуска Надежды Степановны нас тренировал ее муж Сергей Широков. В это время мы работали на одном льду с Лешей Голосовым, учеником Елены Владимировны Васильевой. Судьба его в спорте сложилась крайне неудачно. Леша – прыгучий парень, а связочный аппарат у него оказался от рождения непрочным. Леша получил четыре надрыва мениска, пережил четыре операции, и в конце концов у него нарушилась координация. Сила есть, выброс замечательный, полет высокий, а прыжки не идут, боится не так приземлиться на колено. Прыжки – особая тема в фигурном катании.

У меня во сне и выезды получались шикарные, приземлялся я мягко, с проездом. Иногда во сне и тройные прыгал. Но это во сне, а наяву имел аксель одинарный и почти научился прыгать флип. Это к четырнадцати-то годам. Но однажды в Саратове, прыгнув флип, я приземлился на прямые ноги… и сразу в голове промелькнула история с детской травмой. Я ездил с родителями на дачу и как-то на остановке, по-моему, в городе Покрове, побежал к колонке. Жарко, пить хочется. Колонку отчего-то водрузили на постамент, а сзади нее – частокол. Хватаюсь за ручку, она остается у меня в ладони, и я лечу прямо на колья. Свалился я удачно: колья разошлись, но какой-то диск в позвоночнике, наверное, чуть-чуть сместился. И когда я приземлился с прыжка на обе ноги, сразу схватило спину…

Спустя год мы попали с Ольгой в «Локомотив», где старшим тренером тогда работал Эдуард Георгиевич Плинер. Мы много тренировались, ездили все время на сборы и почему-то чаще всего бывали в Череповце. Своего искусственного катка у «Локомотива» не было (он появился только в середине восьмидесятых). Мы мотались по арендованным площадкам, чаще всего занятия проходили на «Кристалле» в Лужниках, поздно вечером, уже после хоккеистов и знаменитых школ Тарасовой и Чайковской. Нередко тренировки заканчивались после полуночи, а вставал я рано, мама школу пропускать не разрешала.

Мы с Ольгой много выступали. Тогда в программу входило двенадцать обязательных танцев, позже их стало всего шесть. Не оформилась еще у нас своя танцевальная школа, позже признанная в мире. Только-только Пахомова и Горшков завоевали первый высший титул. Получить хоть какую-то информацию о танцах казалось делом огромной сложности. У той же Пахомовой все переписывали музыку обязательных танцев, можно себе представить, как она звучала на двадцатой копии. Японские магнитофоны тоже можно было пересчитать по пальцам. У нас не сходила с рук книжка англичанки Джоан Кей «Ключ к спортивным танцам на льду», по ней все и изучали основные элементы: правая вперед, внутрь, на три счета. Со временем все перестали к ней обращаться, и лишь старейший арбитр Михаил Гуревич знал точно, в каком из шагов танцоры выдержали нужное количество тактов. Учась по книжке, мы запомнили на всю жизнь каждую из позиций. Если бы я стал тренером, я бы ввел именно эту систему обучения. Дети должны знать, какой шаг они выполняют, на какой счет они должны его делать и на каком ребре. Сейчас обязательные танцы дают десять процентов от всей оценки, может быть, их вообще отменят, но их знание – культура танца, и никуда от этого не денешься.

Партнерша мне досталась очень способная: шаг огромный, растянута. Тягаться с ней было трудно. На занятиях хореографией наш балетмейстер Галина Евгеньевна Кениг так меня мурыжила, так теребила, что я ей памятник должен поставить. Может, у меня и тогда был танцевальный шаг, но не хватало силы в мышцах. Ноги совершенно не развернуты, о «кораблике» (когда фигурист чертит большой круг, развернув стопы практически в одну линию) мне и не мечталось. «На старости лет», к исходу спортивной биографии (может, оттого, что мышц стало меньше?), я мог сделать «кораблик», но тогда ничего не выходило. Даже поднять ногу в «ласточке» не получалось. А Ольге однажды предложили идти в цирк работать, говорили – «каучук». Я и половины ее махов не вытягивал. А Галина Евгеньевна не только жестоко, но еще и с юмором рассуждала о моих способностях, впору было пойти и утопиться в проруби, если бы мы катались над замерзшим водоемом.

Слишком дорого я заплатил за столб в зале под трибунами ЦСКА: хореография превратилась в сплошное мучение. Я обливался слезами, крупными, как весенний град. Болела после того детского падения спина, а Кениг заставляла меня прогибаться, поднимая мне сзади ногу. Не раз после подобных упражнений меня скрючивало на неделю. Я обматывал себя резиной, а к Тарасовой попал с совершенно больной спиной. Мою афганскую борзую Линду не успевали обчесывать. Ее шерсть отсылалась родственникам в Киров, там они ее пряли. Оля связала мне из этой шерсти пояс шириной тридцать сантиметров. Сперва он был как мохеровый, потом превратился в войлочный и уменьшился в два раза так, что мне приходилось приклеивать его липкой лентой к спине.

Справедливости ради надо сказать, что свои уроки Галина Евгеньевна Кениг вела необыкновенно интересно. Они мало отличались от уроков профессионалов классического балета. Она и Елена Владимировна Васильева выглядели как замечательные старухи из какой-то советской пьесы: обе постоянно с беломоринами в зубах. Они ходили втроем с аккомпаниатором Евгенией Захаровной Гуревич – три богатыря, три кита фигурного катания в Сокольниках. Их надо было видеть, описать невозможно. Потрясающие женщины, прародительницы нашего фигурного катания. Совершенно не меняющиеся за четверть века, с голосами, охрипшими на морозе. Столько раз я говорил себе: надо им позвонить – нет прощения, не звонил. Было замечательное время, моя юность.

С четырнадцати лет мы выступали с Ольгой и на юношеских, и на взрослых соревнованиях, тогда это разрешалось. В 1972 году впервые поехали за рубеж, в Бухарест, на Кубок дружбы для юниоров. Лена Гаранина и Игорь Завозин, наши будущие друзья по команде Тарасовой, заняли первое место, мы – третье. Я сделал первую покупку за границей: привез себе рубашку дикого цвета с огромным воротником – не писк, но крик моды того времени, а самое главное – остался очень доволен своим первым международным стартом.

В Румынию мы попали весной, а осенью поехали с Оленькой на показательные выступления в ГДР. Музыка нашего произвольного танца складывалась из музыки к фильмам «Ромео и Джульетта», «Шербурские зонтики», «Иван Васильевич меняет профессию» и из оперы «Иисус Христос – суперзвезда» – вот это диапазон!

Все произвольные танцы пары Абанкина – Букин рождались в квартире Широковых (Надежда Степановна уже готовилась к возвращению после декретного отпуска) на полу, а не на льду. Мама сшила нам костюмы: мне – фрак из отцовских отрезов синего офицерского сукна, а Ольге подобрала для платья тяжелую ткань тех же тонов, но в крупный белый горох. Наши родители дружили, Ольгу привозили к нам домой на примерки. Только-только входили в моду фраки с манишкой, о которых, кроме музыкантов-солистов, то есть от силы сотни человек, никто в стране понятия не имел. Надежда Степановна приносила маме для образца иностранные журналы, чтобы наши костюмы выглядели пристойно. Только в последние наши совместные два года нам как членам сборной шили костюмы уже в ателье.

В ГДР нас возила Тамара Николаевна Москвина, там выступали две ее пары. Всего нас отправилось в турне четыре дуэта. Прямо с утра, как приехали, сразу – на тренировку. И тут же на ней мы столкнулись со спортивной парой – Мариной Леонидовой и Володей Боголюбовым. Мы с Ольгой начали произвольный танец, а они заходили по диагонали, готовясь к прыжкам… Короче, я сломал лучевую кость в запястье. Ольгу я успел оттолкнуть и снова поймать, она даже не упала. Меня отправили в диспансер, где под общим наркозом наложили гипс. Тамара Николаевна от моей кровати не отходила. Домой нас не отправили и вместе со всеми перевезли в Дрезден, а там я попал в больницу. Ольга на меня жутко обиделась. Ей так хотелось выступать. Потом мы переезжали с командой в разные города. Когда я вернулся, Надежда Степановна и Сергей Гаврилович тоже на меня обиделись, будто я сам сделал все возможное, чтобы рука оказалась в гипсе.

Наступал важный для нас сезон – первая настоящая конкуренция с ребятами из других городов, других обществ, а я на месяц «выключился» и только перед последними соревнованиями, чемпионатом СССР среди юниоров, начал тренироваться. Нашу замечательную произвольную программу Ольга заканчивала прыжком, а полагалось ее ловить как раз поломанной рукой. Мы заняли на чемпионате второе место, хотя нам вполне по силам было и первое. Мне шел шестнадцатый год.

В декабре 1973 года нас выпустили на лед турнира на приз газеты Les Nouvelles de Moscou («Московские новости»), что подразумевало достижение определенного уровня. В то время начались разговоры, что будет введен чемпионат мира для юниоров – тех, кому еще нет восемнадцати. У нас с Ольгой появились шансы попасть на это первенство, хотя отбирали на него только по одному номеру от команды. Гаранина и Завозин вышли уже из юниорского возраста, и главными нашими соперниками оказались фигуристы из Ленинграда Наталья Шишкина – Геннадий Аккерман. Гена спустя лет десять станет ассистентом Людмилы Пахомовой, а после ее смерти – тренером отличной танцевальной пары Натальи Анненко и Генриха Сретенского. Но никто из нас на первый юниорский чемпионат не попал, так как на нем неожиданно объявились фигуристы из ЮАР. К тому времени, когда ИСУ (Международная федерация конькобежцев, куда входит и фигурное катание) решилась отказаться от контактов со спортсменами из ЮАР, мы с Олюней вышли из юниорского возраста.

Весной 1974 года в Чехословакии, в городе Банска-Бистрица, на генеральной репетиции предстоящих юниорских чемпионатов я впервые встретился с Кристофером Дином. Он с партнершей, еще не с Джейн Торвилл, занял на нем третье место, мы с Олей – второе. Победили же брат и сестра Хашманы из Австрии. Ровно через год мы вновь приехали в Банска-Бистрицу и выиграли турнир, что давало заявку на золотые медали чемпионата юниоров. Увы…

1976 год – наш последний сезон с Ольгой. (Спустя пять лет мне вновь пришлось соревноваться с Хашманами и с Крисом – теперь его партнершей уже была Джейн, а я уже катался с Наташей.) Мы на взрослом чемпионате страны заняли пятое место и, как говорится, одной ногой стояли в сборной СССР. Правда, чемпионат прошел без Пахомовой и Моисеевой с партнерами, они уехали в турне по Америке. Спустя месяц в Новосибирске мы были уже третьими в розыгрыше Кубка СССР. Первое место тогда заняли Слава Жигалин и Лида Караваева – ученики Тарасовой, второе – Марина Зуева и Андрей Витман – ученики Чайковской. Из этой четверки Марина одна осталась в большом спорте. Она работала с Екатериной Гордеевой и Сергеем Гриньковым, а после смерти Сережи продолжает опекать Катю.

Соперников среди ровесников мы не имели. Но Надежда Степановна решила, что Ольга неперспективна и, отобрав у меня партнершу, поставила мне в пару Карину Григорян, с которой у меня ничего не получалось. С Ольгой же мы не только скатались отлично, но и уже любили друг друга.

…За весь первый год совместного катания я ей слова сказать не мог, только «привет», «привет». Взаимоотношения двенадцатилетних мальчика и девочки, оказавшихся в дуэте, – особый рассказ. О том, чтобы проводить партнершу домой, даже мысли не возникало. Ольге я признался в любви спустя три года в Первоуральске, после соревнований.

Нас отпустили на отдых. Сидим в Москве по домам. Я думаю, как же так, я же ей все сказал, а мы не встречаемся? Позвонить по телефону боялся. Наконец набрался духу, позвал в кино на какой-то иностранный фильм. Встретились мы с Ольгой в метро, но билетов в кассе кинотеатра не оказалось, только по заказу или по брони. Тут я проявил такую прыть, какой от себя не ожидал. Я побежал в телефон-автомат, чтобы заказать билеты на сеанс, который начинается через час. Мне отвечают: «Вы в своем уме? Мы принимаем заказы только на три дня вперед». Как ни кручусь, ничего не получается. Ольга говорит: «Ты знаешь, Андрюша, у нас в “Первомайском” этот фильм тоже идет». Мы с ней к афише – все правильно. Поехали туда, билеты только на последний сеанс. Мы их купили, а куда деваться, еще часа четыре до начала. Она предлагает: «Может, пойдем к нам, чаю попьем?» А у нее дома родители и бабушка, которую я очень боялся. Но Ольга меня уговорила, и я впервые пришел к ним в гости. На мне красовались папины ботинки 45-го размера на толстой подошве с глубоким рисунком – в него хорошо забивался снег. Мне сказали: «Туфли не снимай, мы собираемся менять паркет». Олин отец, токарь-расточник высшего разряда, все в доме делал сам, в том числе и паркет менял. В той квартире, где мы с ней жили, многое сделано его руками.

Началась суета, меня посадили в большой комнате за стол, бабушка Александра Афанасьевна все приговаривала: «Ой, какой ты худенький, ничего у тебя не болит?» Я сижу и только думаю: «Чем бы мне лужи прикрыть, которые под ногами разливаются?» С того дня и до лета 1980-го, пока мы не поженились и не переехали к моим родителям, я «прописался» у Ольги. Только ночевать домой ездил.

Через год после свадьбы нам дали у метро «Войковская» однокомнатную квартиру. В двухкомнатную на «Речном вокзале» мы перебрались, когда я стал чемпионом мира. Андрюше уже исполнилось два года.

Первая квартира – самый большой в жизни подарок. В тот год мы с Наташей впервые стали призерами и попали в турне, а поскольку чемпионат мира проходил в Хартфорде, отправились по Америке. Из Цинциннати я позвонил домой, а Ольга говорит: «Андрюша, я ордер получила».

Page 4

Неделю, пока Игорь работал в Ленинграде, я одна возилась с собакой. Когда ложилась спать в первый день, чуть не разрыдалась, потому что она начала жутко скулить – первая ночь без мамы! Но я ее все-таки положила на пол. И на кровать к себе не взяла. Правда, руку вниз опустила, и она вокруг нее свернулась и заснула. Так я испытала настоящее материнское чувство, какое только возможно с маленьким щенком. Утром пришла врач делать прививки, и выяснилось, что у собаки внутриутробный рахит, как предполагается, в результате неправильного кормления мамы. Но отдать ее же было невозможно. Начали растить. Прозвали зайчиком, потому что из-за рахита она, когда бегала, задними ножками не перебирала, а прыгала. Тетя Неля регулярно делала ей массаж. В общем, выправили собаку. Печень таскали ей свежую, абрикосами, в которых много кальция, ее обкормили… Я в нее – витамины-витамины, витамины-витамины. А что ей надо, трехмесячной? Как раз во время ее активного роста мы уехали в Корею. Ужасно обидно, что она выросла без меня. Я привыкла, что у меня маленькая собачка. А тут возвращаемся через полтора месяца с гастролей, открываем дверь, а за ней стоит такое Бемби. Еще нескладное, но уже длинное. Ужасно некрасивое. Я говорю: «Господи, какой кошмар!» Игорь: «Так зачем ты брала большую собаку? Взяла бы маленькую». Обиделся за Полли.

Я ее маленькую раскладывала, начинала ей массаж делать, приговаривая: «Сейчас я тебя порежу колбаской». До сих пор я иногда сажусь на пол, заваливаю ее, и она, вспоминая детство, распластывается, будто я сейчас буду ее «резать колбаской».

Игорь. Проказы своей собаки запоминаются, как выходки ребенка. Есть такая игрушка-кругляшка, набитая внутри какими-то опилками, а сверху высажена трава. И, поливая эту игрушку, вы получаете человечка, на голове его начинают расти волосы, что-то вроде декоративного садика. Из какой-то страны мы привезли несколько штук таких игрушек. Она их нашла, и, конечно, все эти опилки были рассыпаны по паласу, а кроме них там же еще была и земля для цветов. Вдобавок она разгрызла банку с подсолнечным маслом.

Наташа. Нет, сверху еще была корзинка, которую она тоже разгрызла. Это она обиделась на одиночество: Игорь уехал во Францию, я, правда, еще оставалась дома, но строила дачу и без конца туда моталась. Она ненавидела, когда я ее оставляла. Я вхожу в дом и вижу весь этот ужас, а она такими серьезными глазами смотрит за мной. Я попыталась почистить палас пылесосом – он сразу же засорился. Сижу, не знаю, что мне делать. Приехал мой брат Петя, он меня привел в чувство. Честно говоря, я готова была ее избить. Но это смешно – мне бить дога! Зато я ее постращала. После этого она однажды мое вышивание разобрала по ниточке ровно по всей прихожей, а сверху положила обувь, поверх обуви еще что-то и устроилась на своем месте. Сидит и смотрит. А кожаный диван? Мы его развернули к стене, потому что на нем не осталось ни одного цельного большого куска кожи.

Игорь. Но я прощал ей эти выходки, потому что понимал, отчего это происходит, – она не хочет нас от себя отпускать. Не может никак она понять, как это так, ее оставляют одну! Вот уже выросла взрослая собака, живет на даче, ей уже шесть лет. Например, я остаюсь с ней один, а мне нужно сходить в магазин. Машину я не беру, она это заметит. Я выставляю ей миску с едой, а в это время судорожно переношу одежду вниз, в гараж, где заранее открываю все двери, а с другой стороны ключ вставляю, чтобы быстро закрыть дверь за собой, бегу, калитку открываю, а чтобы не скрипела, смазал ее. Включаю на полную громкость телевизор, делаю вид, что я якобы куда-то ненадолго вышел. Сам же потихоньку одеваюсь, бесшумно закрываю за собой дверь, подхожу к калитке, оборачиваюсь, как вор, смотрю – она стоит в окне и наблюдает за мной. Значит все, что я проделывал, напрасно. С ужасом в душе бегу до магазина и быстрее обратно, чтобы она не успела сильно набезобразничать. Она может вынуть из камина обгоревший пакет из-под молока и положить его на стол. Что-то она должна устроить обязательно, чтобы показать свое неудовольствие.

От «Чаплина» до «Алисы»…

Мне снятся сны. (Кому они не снятся?)Они – мои раздумья и мечты.Но почему ни разу засмеятьсяЯ в них не смог, ответьте мне, врачи?Мне говорили близкие, соседи,Что я кричал, кого-то звал. Кого?Я плакал (точно помню, в самом деле),Но вот смеяться в голос не пришло.

Театр ледовых миниатюр

Игорь. История театра? У каждого рассказчика она будет своя. Если брать административную историю, то она начиналась с Евгения Михайловича Волова – первого нашего директора. Затем директором стал Григорий Александрович Кацев, раньше работавший в Челябинске заместителем директора областной филармонии, той самой, где начинался наш театр. Потом Гриша ушел в бизнес, и нам ничего не оставалось, как искать директора среди своих. Со стороны брать человека бессмысленно, пока он войдет в курс дел, пройдет слишком много времени. Так директором стал Ростик Синицын. Он, конечно, мучился, потому что оказался в совершенно чужой для него роли. Он продолжал выходить на лед, но по-своему понял, как нужно общаться с артистами. Неожиданно главной руководящей темой у него стало «всех уволю».

Мы над ним подшучивали, потому что все это, конечно, было напускное. Он никого не мог, а главное – и не собирался увольнять, хотя в нем и была командная жилка. Рост трудился честно, но ничего нового не привнес, да и не мог этого сделать, поскольку на этой должности нужна не командная жилка, а связи. Директору приходится пробивать кучу вопросов, где пользуясь своим именем, а где решительными действиями. Полагается влезать в каждый контракт, раскладывать его, претворять в жизнь, тянуть, уступать, настаивать. Но если директор еще катается, да и имени большого у него нет, то работать ему очень сложно. Наташа, которая теперь выполняет роль директора, может сказать, как это непросто…

Наташа. Непросто – это мягко сказано. Я вынужденно занимаюсь этим, причем, считаю, с большим ущербом тому, что я делаю на льду. Как правило, перед репетицией раздается телефонный звонок, мне что-то не то говорят, сбивают настроение, а мне предстоит делать новый номер. Или кто-то из артистов не доволен организацией гастролей, а для меня в этот момент включается музыка, и мне надо выходить на лед. И я вдруг понимаю, что не могу врубиться в работу. С другой стороны, эта должность подхлестывает, заставляет быть в тонусе все время. Хотя иногда физически не хватает времени на то, чтобы вовремя попасть на репетицию. Игорь недоволен, когда артист опаздывает, но что делать, если дела заставляют.

Казалось бы, зачем мне становиться директором, а не взять на эту должность кого-то? Но ответ прост – нет кандидатуры. Почему уходили прежние директора? Наверное, потому, что не хватало денег, у театра бывали простои, порой довольно длительные. Разные люди уходили по-разному. Все, кто работал с нами, считались нашими близкими друзьями. Некоторые так ими и остались, например Григорий Александрович или Рост Синицын. А с кем-то мы потеряли связь.

Как-то в очередной раз мы остались без директора, и выяснилось, что тяжело найти человека, которому будешь доверять. Главное – может ли человек делать все, что требуется для театра, как это делал Кацев. Григорий Александрович по-прежнему нам помогает – советом ли, делом ли, если что-то очень срочное, он всегда рядом. Наступил момент, когда мы поняли, что, если сами не возьмем дело в свои руки – театр погибнет. Игорь очень неорганизованный, он абсолютно творческий человек. Например, он поговорил по телефону с композитором, который сочиняет для театра музыку, потом съездил, забрал эту музыку, возвращается. Я спрашиваю: «Когда он сделает следующий кусок?», а Игорь мне отвечает так: «Кажется, в понедельник, а может, во вторник». В воскресенье он вдруг вскидывается: «Наташа, надо позвонить композитору и спросить, когда будет музыка». Я: «Ты же с ним только что встречался». В общем мне пришлось взвалить всю организационную часть на свои плечи, я же понимаю, театру важнее, чтобы Игорь занимался творчеством. Это его стезя.

Игорь. Хорошо, конечно, что Наташа директор, но и минусы понятны. Плюс в том, что при одном упоминании фамилии Бестемьянова люди, с которыми нам предстоит общаться, знают, что к ним придет не случайный человек, а олимпийская чемпионка. Я не про то, что любая дверь открывается ногой, но, по крайней мере, в деловых разговорах мы сразу переходим к конкретике.

Наташа. Я стала директорствовать без подготовки: Рост поставил нас перед фактом, что уходит, его супруга с ребенком переехали в Прагу, и он устал мотаться туда-сюда. Однажды он не приехал на гастроли. Мало того что его пришлось заменять другими артистами, ведь он вел центральные партии, но встал вопрос и о директоре. Друзья нам подсказали, что есть женщина Светлана Бенедиктова, которая прежде много лет работала в Госконцерте, и у нее сейчас свое агентство. Первые переговоры я попросила провести Григория Александровича. Потом они вдвоем пришли к нам домой, так мы познакомились. И вот на протяжении уже пяти лет Светлана занимается всей нашей служебной перепиской. Если надо делать визы или подписывать какие-то бумаги, она едет в посольство, ходит по офисам. В общем, большую часть организационных вопросов в Москве решает она. И делает это замечательно. Если бы не она, я бы не выдержала. Можно сказать, что директорствуем мы со Светланой на пару. Во всяком случае, в титрах фильма о театре написали, что директор театра Светлана Бенедиктова. А мне намного больше нравится быть Бестемьяновой, которая выступает на льду.

Игорь. Радостно, что мы пока встречаем друзей, общение с которыми выходит за рамки нашей работы, нашего театра, фигурного катания и переходит на уровень приятного человеческого общения.

Несмотря на то что наш вид спорта по сей день популярен, с каждым годом все сложнее и сложнее найти в нем артистов. Наша проблема – это проблема отечественного фигурного катания. Нет сейчас хороших фигуристов в России. Те, кто более или менее могут показать результат, все до единого разобраны хорошими тренерами и, как правило, проживают за границей и готовят себя там к тому, чтобы выступать потом в американских шоу. Те, кто остаются здесь, не знают, что такое владеть своим телом. Тройки, скобки, крюки, выкрюки, на которых мы выросли, – для них темный лес. Вот и получается, что, придя в театр, им приходится начинать с азов. Я не собирался в театре открывать школу фигурного катания, ведь поначалу в нем собрались солидные спортсмены, которым не нужно было ничего объяснять. Но ту молодежь, которую я беру сейчас, сперва полагается научить кататься, хотя они не последние номера в отечественном спорте.

Но есть и исключения. Прекрасно профессионально подготовлены Лена Пингачева, Катя Давыдова, чемпионка мира среди юниоров, дочка известной фигуристки Лиды Караваевой, Катя Проскурина, дочка Георгия Проскурина и Елены Котовой, Артем Евдокимов, сын известных фигуристов Татьяны Шарановой и Анатолия Евдокимова. И в театре нам удавалось вырастить таких самобытных исполнителей, как Игорь Москвичев, Маша и Саша Самохваловы. Перечисляешь и хочется сплюнуть через плечо.

Возвращаясь к вопросу об интуиции, я хотел бы обратить внимание на то, что в каждом человеке есть определенная предрасположенность к тому или иному типу восприятия жизни. Например, благодаря работе в театре я выяснил, что отношусь к числу прирожденных парников, хотя в паре никогда не катался. Были разные причины. Одна из них – вывих плеча. Да и физически я был очень средне накачан.

Так вот в театре мне все же пришлось выступать в паре. И что же? Я обнаружил в себе задатки партнера, который обладает целым комплексом необходимых качеств. У меня, к примеру, проявилось интуитивное чувство дистанции, периферическое зрение, чувство партнерши. А все это было глубоко спрятано долгие годы. Теперь же, работая в спектакле, я с изумлением увидел, что ошибаюсь не я, а мои опытные партнерши, которые катались уже в паре не один год.

Наташа. Игорь говорит о тех девочках и мальчиках (а их все меньше и меньше), которые к нам приходят, тех, кто не занимал никаких мест на соревнованиях. И если раньше они не могли претендовать на место в нашем театре, то сегодня приходится брать чуть ли не любого желающего.

Но и театр разросся. У нас есть основная группа, есть и приглашенные артисты. Например, на полгода в Италию двенадцать человек отправляется на работу в парке. И, собрав своих солистов, мы присоединяем к ним временно нанятых людей. Иногда требуется много артистов, профессионально стоящих на коньках. Откуда их взять? Вызвать с Запада? Но они все на многолетних контрактах.

Исчезли с лица земли мальчики-парники. Девочки, которые приходят, еще умеют что-то делать, даже поддержки демонстрируют, но мальчиков-парников как будто не существовало в природе. Мальчиков-танцоров еще как-то можно собрать в разных городах, но это финансово невыгодно: и дорогу надо оплачивать, и жилье в Москве.

Игорь. Тем не менее театр будет жить, потому что наконец началась его раскрутка по России. Еще недавно казалось: гастроли в родной стране при нашей жизни не состоятся. Есть, оказывается, ностальгия по фигурному катанию, не пропало и желание посмотреть его живьем.

Приходится учитывать и пожелания зрителей: «Пожалуйста, не планируйте поздние выступления, потому что страшно домой возвращаться».

Вот еще одна примета времени – подорожали транспорт, гостиницы. По крайней мере, несколько концертов я, Наташа и Андрей выступали бесплатно.

В Москве во Дворце ЦСКА мы выступали с «Алисой». И хотя зал был полон, прибыли мы не получили. Мы отказались от плохого сценического света. А если заказываешь хороший, то его аренда сжирает любую прибыль. Одна только штучка, которая бабахнет искрами сверху, – пятьсот долларов. Десять секунд, которые называются огненный водопад. Но мы сознательно шли по максимуму, хотели проверить, что такое Москва через десять лет после наших последних представлений. И поняли, что работать можно, нужно чуть точнее все просчитать.

Возвращение на родину

Наташа. Несколько лет назад мы приехали с заграничных гастролей (у театра неожиданно наметился простой) и поняли, что в России что-то начинает меняться. Стал возрождаться интерес к театральному искусству. Тогда же Григорий Александрович познакомил нас со своим другом, тоже работавшим в свое время заместителем областной филармонии, но в каком-то из сибирских городов. Звали приятеля Кацева Юлий Захарович Малакянц. Он тогда работал с Костей Райкиным.

Мы знакомы с Райкиным еще со спортивных времен, он выступал на вечерах в сборной. В то время мы с ним часто встречались, тем более что балерина Елена Львовна Черкасская, дружившая с Райкиным, работала у Татьяны Анатольевны хореографом.

Благодаря знакомству с Юликом мы снова начали работать в России. Его заслуга в том, что спустя десять лет театр вновь появился на родине: в 2000-м мы гастролировали в Москве, в январе 2001-го, и с аншлагами, в Питере. Если бы не опыт Малакянца, его знания подобного рынка, никто бы не смог организовать и потянуть наши выступления дома. Мы тоже, конечно, не сидели на месте все это время, пытались что-то устроить, но ничего у нас не получалось. А в лице Юлика мы нашли еще и необыкновенно интересного человека. Он постоянно вытаскивает нас на всяческие премьеры.

Прекрасно, когда видишь, как талантливые люди работают в шоу-бизнесе. Чаще всего премьеры, на которые нас вытаскивает Юлик, театральные, он занимается прежде всего театром, но, строго говоря, и театр – шоу-бизнес. Малакянц настоящий профессионал, мысли о своем деле не отпускают его ни на минуту.

Игорь. Это человек, у которого не возникает даже мысли с артистом любого ранга говорить на ты. Юлий со всеми на вы, что в наше время большая редкость. У его фирмы независимая антреприза. Он запускает спектакль, собирается первая прибыль, и тут же на эти деньги он начинает следующий спектакль. У него всегда имеется новый проект.

Наташа. Абсолютно западное отношение к жизни. Меня тонизирует общение с настоящими работягами в нашем деле. Речь не идет о тусовке, ее мы не любим, хотя тусовка – это паблисити, тоже часть работы.

Весной 2000 года у нас прошло три аншлаговых спектакля в Киеве, как в добрые старые времена. Билетики спрашивали на улице. Пятнадцать тысяч зрителей! Столько посещений в этом Дворце спорта у них бывает, по-моему, за год. Значит, зрители нас помнят и приводят уже своих детей, которые видят нас впервые.

Наташа. Дети, уже не зная имен и фамилий, кричат после спектакля: «Ой, Алиса, Алиса прошла!» Ну и чудесно! Ну и пускай они не знают, как меня зовут. Главное, что им я понравилась, что мама, которая меня помнит по имени, смогла привести на спектакль ребенка, а это значит, родной рынок должен открыться для нас. Дворцов спорта в России, слава богу, понастроено прилично. Не так, конечно, как в Америке, но хватает. Потом, мы первыми начали выступать на сцене и считаем себя первооткрывателями. В центре Парижа в 1989 году на сцене Palais des Congres (крупнейший парижский концертный зал) в течение месяца мы давали спектакли на льду.

Игорь. Мы изначально и до сих пор называемся Театр ледовых миниатюр. Потом в Америке нас назвали Great Russian Ice Show. Еще в 1989 году, когда мы давали представление в Palais des Congres, журналисты написали, что Театр ледовых миниатюр под руководством Игоря Бобрина смотришь, как выступление Большого театра поэтому им можно дать название «Большой на льду». Корейцы нас теперь называют Bolshoi on ice.

Наташа. Сейчас востребован камерный ледовый жанр, рассчитанный не на большие Дворцы спорта, а на залы в шестьсот мест. А наши представления – первый опыт выступлений большой группы фигуристов на сцене. Не знаю, как в Америке, но в Европе мы точно были первыми.

Меня в ЦСКА во время наших московских выступлений корреспонденты все время пытали: «Почему вы в основном на Западе выступаете? Почему на Западе?» Я уж и не знаю, как объяснить! Такое впечатление, что они хотят, чтобы мы стали безработными. Но в наши планы такое не входит, и поэтому мы очень ценим наши долгосрочные контракты, например, с Францией, с Кореей. У нас уже десятилетием измеряются сложившиеся отношения с партнерами в этих странах, которые проводят каждый год или раз в два года у себя наши гастроли. Благодаря им и держится театр.

Так сложилось, что мы с Андреем оказались на два месяца в знаменитом Holiday on ice. Все знают, что мы выступаем в театре Бобрина, а ездим, точнее, ездили, только на профессиональные соревнования. Они как-то сами вышли на нас, точнее, на Кацева.

Для нас это было чудом, потому что нигде я не чувствовала себя настолько звездой. У нас в театре не бывает, чтобы звезды отдельно, кордебалет отдельно. Конечно, у нас с Андреем есть свои сольные выходы, но есть партии, которые мы делаем со всеми. А тут: в первом отделении – сольный номер, во втором отделении – сольный номер, и в конце нас представили не в групповой сцене, а вывезли, как к пьедесталу, на специальную лестницу. Вокруг нас фейерверк! Потрясающе! Очень красиво, но нам с Андреем было скучно. Мы уже привыкли к близкому общению артистов в театре. Хорошо, что хоть в Мюнхен к нам приехал Игорь. А в Вене мы были вдвоем.

В этом европейском «Холидее» много русских, и мы, конечно, какое-то время проводили с ними. Они ездят с этим шоу постоянно. У каждого свой домик на колесах, потому что жить в гостинице очень дорого. На гастролях жилье им не снимают, платится только зарплата, на которую они живут как хотят. Зато нам гостиницу забронировали, поэтому мы жили от земляков далековато. Только на льду и встречались.

Красивое зрелище представление Holiday on ice и абсолютно механизированное. Машинерия фантастическая! На арене десятки занавесей меняются. А как они въезжают в город – кино можно снимать! Целая колонна траков, то есть большегрузных контейнеров. Мюнхенский Дворец спорта расположен на огромной территории, так вот почти ее половина занята огромными контейнерами.

Перерыв на переезд из Вены в Мюнхен не больше трех дней. Для нас это чудо.

Тогда мы в театре еще не работали с декорациями. Но сейчас, когда у нас идут спектакли с декорациями, я понимаю, как это тяжело – все собрать и разобрать, то, что за кулисами называется монтировка. Тем более в нашем распоряжении всего два техника – братья Шубины, Леша и Олег. Леша умеет абсолютно все: он и звукооператор, и даже при необходимости – диктор. Музыка, свет, декорации – все на нем. Он может и кататься, если захочет. А самое главное – Леша в театре с первого дня его основания.

Игорь. Нас трое таких осталось: Леша Шубин, Лена Васюкова и я.

Мне лично пошло на пользу то, что я побывал за задником «Холидея». Я внимательно посмотрел, как все делается, какие машины крутятся. Там на специальных лебедках на женщин опускают сверху костюмы, одевая всех разом, причем костюмы с батарейками, с помощью которых загораются электрогирлянды. Если такая разодетая девушка во время номера, не дай бог, упадет, самостоятельно встать она уже не сможет, как средневековый рыцарь.

Наташа. Нам про такие случаи рассказывала Ира Григорян, которая тогда работала в «Холидее». Ира совсем еще девочкой занималась со мной в одной группе у Плинера. В «Холидее» она солистка, там она выступала в роли Кармен. А во втором отделении у них с мужем свой номер – «Робин Гуд». Мини-спектакль, где она играет девушку Робин Гуда. На ее кринолин была надета такая объемная и огромная юбка, что она занимала чуть ли не пол-льда. Вроде бы на этом и был построен сюжет. Ира рассказывала: «Я один раз упала в этом костюме, лежала на льду и ничего не пыталась сама сделать. Ко мне должны были подойти и аккуратно, не порвав платья, меня поднять. Это заняло почти все оставшееся время спектакля».

Игорь. Дисциплина в «Холидее» армейская. Вся построена на долларе. Там существуют специальные соглядатаи, которые смотрят за порядком. Если ты сел в костюме – штраф три доллара. Штраф, если тебя увидели с едой, когда ты в костюме. А если с сигаретой – это карается очень строго. Около выхода на лед стоит специальная коробочка с ячейками, куда полагается складывать пластиковые чехлы от коньков. Если ты положил их на пол – минус три доллара. Они же могут помешать кому-то, кто идет на лед в темноте. Предварительный звонок – ты должен стоять на месте, если тебя нет – штраф. Штраф, штраф, штраф, штраф. В конце месяца вычтут все штрафы, правда, представив полностью список нарушений. Поэтому там не нужно говорить: «Ребята, пожалуйста, не курите, нельзя в костюме курить».

Наташа. Ира рассказала забавную историю. Когда там начинали, ей пришлось переступать через большой моральный порог. Там же костюмы суперсексуальные, трусы – просто ниточка, а сверху сетка специальных колгот. Она девушка стеснительная, да к тому же армянка по национальности. «Мне так было неловко в этих трусах», – объясняла Ира. А тут еще и костюм оказался маловат, потому что она высокая. И она решила его немножко переделать. Но так как ей уже рассказали, что подобное строго запрещено, она отпарывала ткань в туалете и, по сути, на унитазе сделала костюм чуть-чуть закрытее. В общем, никто так и не заметил подделку, хотя костюмер ей твердо сказал: «Так должно быть, и ничего перешивать мы не будем».

Игорь. В «Холидее» есть очень интересные номера. Но изначально упор сделан на шикарное зрелище, чтобы зритель не задумывался, а приходил отдохнуть. Там берут костюмом, звуковыми и пиротехническими эффектами. Стоит у льда огромный компьютер, который воспроизводит разные щелчки, взрывы, водопады, эхо. Потрясающий свет, потрясающие задники. Макияж сумасшедший. Продумано все до мелочей. Например, в Мюнхене, где я наблюдал «Холидей», они работали в связке с турагентствами. Прилетают, например, японцы, и помимо экскурсии по городским достопримечательностям у них в турпутевке предусмотрен и поход на представление «Холидея». Туристов автобусами подвозили. Чуть-чуть недобор по зрителю, зал же огромный, тут же сверху пустые ряды закрываются черной материей, как будто там стульев нет. Чтобы сохранялось впечатление, что ты сидишь при полном аншлаге. Таким мелочам невредно поучиться.

Наташа. Я бы не сказала, что зрелище великолепное. Зрелище – фуфло. Вернее, не так. Зрелище красивое, плюс огромный многолетний опыт… Другое дело, что у них в кордебалете есть люди, которые никогда в жизни не занимались фигурным катанием. Но для такой программы им это и не нужно. Там катаются, причем классно, буквально четверо-пятеро солистов. Остальные просто возят на себе костюмы. На этом все действие и построено. Все финансово просчитано, чтобы людям много не платить. Из камня доллар выжмут!

Игорь. Они же все артисты «Холидея»! Такие понтовые девушки приходят на работу. А на репетиции на них смотришь, когда они без костюмов, и думаешь: какое же это убожище, они же кататься не умеют! Просто ходят по льду Но потом на них надевают кринолин и… уже не видишь, что половина не умеет ничего делать, видишь только кринолин.

Наташа. Артисты там собраны из разных стран. Понятно, почему там работают наши: в родной стране платят копейки, и даже те скромные деньги, которые они там получают, для наших ребят – чудо. А для иностранцев – возможность посмотреть мир. Там собираются дети небогатых родителей. Когда-то они занимались фигурным катанием, сейчас за несколько лет вместе с «Холидеем» объездят мир, потом займутся учебой или каким-нибудь бизнесом. Почему нас пригласили? Кого-то, видно, им срочно пришлось заменять. Или потребовались имена. В театре у нас как раз случился простой, и мы решили его использовать. Тем более что менеджеры «Холидея» шли на все наши условия.

Первые полгода после спорта я страшно маялась и все время стонала: «Игорь, почему мы не катаемся?» Он отвечал: «Наташа, потому что нет гастролей. Просто так арендовать лед – это дорого. Перед гастролями возьмем недельку, покатаемся». Я: «Что ты говоришь, надо же каждый день тренироваться. Даже два раза в день». Я раньше могла заболеть, если долго не тренировалась.

Игорь. Ты просто никогда раньше за лед не платила.

Наташа. Я бегала, занималась аэробикой, чем приводила Долли в исступление. Она меня за волосы таскала, она не могла понять: с ней играют или тут что-то другое? Но раз ногами машут туда-сюда, значит, играют, и надо отвечать. Не успела я оглянуться, она уже по мне топчется. Я ору: «Отпусти меня, я занимаюсь!» В общем, сплошная свалка. Я начала учиться водить машину. В спорте и Татьяна Анатольевна, и Андрюша, и даже Игорь категорически возражали, чтобы я садилась за руль. Я пошла на курсы, начала заниматься… А Игорь учился регулярно машину ремонтировать, так как я ее била раз пять. Это отдельный рассказ. Причем врезалась обычно большие формы – то в грузовик, то в автобус. Один, правда, раз в такси.

Ездила я долгое время ужасающе, а гоняла – будто уходила от погони, кошмар! Но не давала делать себе замечаний. Если Игорь что-то поправлял, то я обижалась ужасно, и он становился моим врагом на целый день.

Page 5

Мама пришла к Татьяне Анатольевне узнать, как я приживаюсь в танцах, Тарасова поругала меня за то, что я толстая, потом сказала, что, в общем, я катаюсь интересно, но главное – у нее всегда поднимается настроение, когда она на меня смотрит. Но мама не разделяла моих восторгов к Тарасовой, она относилась к моему тренеру сдержанно. Мама видела, как я устаю, что иногда плачу, а может, она и ревновала чуть-чуть, ведь домашние только и слышали: «Татьяна Анатольевна сказала, Татьяна Анатольевна сделала…» Обычно у мальчика или у девочки при взрослении появляется кумир, моим кумиром стала Татьяна Тарасова.

От Вены до Сараево (1978–1984 гг.)

Наташа. Программа второго нашего совместного года определилась в начале мая 1978-го. Мы приехали к Славе Жигалину на дачу отмечать конец сезона. Огромный дом (я первый раз такой видела). Славин папа был тогда министром. Съехалась почти вся сборная, соревнований нет, впереди Сибирь с показательным туром, а там отношения обычно складываются замечательные даже у соперников. С большим опозданием приехали Татьяна Анатольевна и Елена Матвеевна Матвеева – известный хореограф. И вид у них был (или мне так сейчас кажется) очень заговорщицкий. Но что я помню – обе они находились в крайнем возбуждении. Долго хранить тайну они не могли. Если выбор программы сделан, Татьяна Анатольевна выглядит так, будто у нее весь мир в кармане. Она нам тут же рассказала, что они весь день работали и наконец у них родилась гениальная идея – произвольный танец на музыку Чаплина.

Но у меня это известие вызвало жуткий страх. Я в одиночном катании всегда выступала под классику, а последняя моя произвольная программа вообще исполнялась под орган. Правда, в коротких программах я чаще всего использовала цыганские мелодии. Но чтобы Чаплин, чарльстон – такого мне еще никто не предлагал, и, честно говоря, я была в ужасе: что же у меня получится? Когда мы вышли на лед и начали что-то пробовать, Андрюша заразился этой идеей сразу, к такой музыке он как танцор привык. Даже чарльстон, оказывается, в какой-то программе прежде катал. Поэтому он очень легко все схватывал. А я? Я с большим удивлением смотрела на него. Он шутил, подпрыгивал, бегал, я же никак не могла выйти из оцепенения, но потом тоже вошла во вкус. Мы хохмили и сами смеялись над своими шутками, что очень нравилось Татьяне Анатольевне и Елене Матвеевне. Это время, пока ставили произвольный танец, осталось в памяти как время постоянного веселья.

Они то хвалили нас, то подзадоривали, и танец рождался вроде бы сам собой, без натуги. Его поставили за пять дней. Могли бы и быстрее, но во время работы над последней частью Андрюша пропорол мне ногу. У меня сейчас обе надкостницы насквозь пробиты, но первую травму я получила на этой программе. В ней была такая заводная пробежка, Андрей увлекся, разошелся и как саданул мне коньком по ноге…

Последняя часть, кстати, рождалась дольше первых трех. Так всегда потом будет складываться – вроде раз, и все готово, только никак не получается конец, а иногда – начало.

После отпуска мы приехали в Томск. Вчерне мы уже все разобрали, не освоенным до конца остался кусочек из медленной части: как мне на партнера запрыгивать и как с него падать. Я не могу сказать, что способна сейчас, двадцать с лишним лет спустя, протанцевать «Чаплина», но какие-то ключевые моменты танца помню прекрасно. Обидно, но танец не заснят, видеоаппаратура в стране тогда только-только появилась.

В Томске, когда началась настоящая накатка, Андрюшке стало плохо. Уже никто не хохмил, приходилось работать, и много работать. Мы катали, и не раз за тренировку, по две части сразу – это всегда тяжело, но особенно когда ты в самом начале сезона. Морально я себя чувствовала куда лучше Андрея. Все для меня внове, все нравится, от программы я в восторге. Привычка много работать и полная раскованность у меня в отличие от Андрея тоже сказались.

То лето в Томске запомнилось мне еще и созданием показательного танца, наверное, одного из самых лучших у нас. Я долго мечтала его повторить, хотя сейчас он, наверное, выглядел бы странно. Танец условно назывался «Мираж». Елена Матвеевна во время перерыва показала нам его романтический рисунок, но, как мне кажется, придумала его Татьяна Анатольевна, чтобы отвлечь нас от произвольной программы, создать некий контраст с веселыми движениями «Чаплина».

Много лет спустя я случайно наткнулась на эту довольно популярную музыку, и мне так захотелось закружиться снова. На первом нашем чемпионате мира в Вене мы во время показательных выступлений продемонстрировали наш «Мираж», но тогда он не прозвучал, наверное, мы до него еще не доросли. Прием из этого танца – будто выходишь из-за стены – позже использовали многие.

Я даже не вспоминала о своем одиночном прошлом, но сообщение, что мы в апреле едем на чемпионат мира в Вену, для меня прозвучало ошеломляюще. В тот год я начала резко поправляться. Какой-то кошмар, ничего не помогало, я не знала, что с собой делать, Татьяна Анатольевна ругала меня страшными словами. До определенного возраста обычно все фигуристки пухленькие, потом, как правило, вес приходит в норму.

Выступили мы на первом своем чемпионате неважно. Плохо откатали обязательную программу, Андрюша цеплялся ногами за борта. Одна оставалась надежда – не опозориться бы на произвольном танце. К счастью, мы откатали его так, как никогда. Нас заметили, несмотря на десятое место, далекое от призового, пригласили на показательные выступления. Я испытала настоящее счастье.

Андрей. Поездка на чемпионат в Вену на меня свалилась, как подарок судьбы. И двух лет не прошло, как мы с Наташей оказались в паре, и решение тренерского совета – заслуженное или, как кто-то считал, незаслуженное – мною воспринималось как награда за огромный труд. Тренировались мы много, по восемь часов в сутки, до изнеможения…

Мне все нравилось на чемпионате. Я и раньше ездил на международные состязания, но не такого ранга. Опекал меня Андрей Миненков, мы с ним вместе тренировались. Я держался все время при нем, внимательно прислушиваясь ко всем его высказываниям. Прошли мимо американцы в одинаковых красных куртках, Андрей со знанием дела говорит: «Да, новую форму себе сделали для чемпионата, вот это подход к делу». А мы приехали кто в чем, хотя каждый, конечно, взял с собой самые красивые вещи. Потом оказалось, куртки, что на американцах, бесплатно выдают всем участникам чемпионата. «Вот что значит мировое первенство, – размышлял я, – не успел приехать, уже подарки. Праздник». Но уже со второго своего чемпионата и до последнего, десятого, я уже так не думал. Нас поселили в дорогом красивом отеле, рядом старый парк с конюшнями, где проводились соревнования по выездке. Мы с Андреем гуляли в парке, и я как откровение воспринимал от него то, что и сам уже давно знал: перед соревнованиями надо подышать, после обеда – погулять, а потом – поспать.

Мы приехали в Вену дней за десять до старта, тренировались нормально, как и полагалось, немного нервничали. К чемпионату нам поменяли костюмы, купили в Чехословакии материал, и они перестали быть блеклыми. Казалось, все развивается нормально, но погубила меня ерунда, в основе которой лежала неопытность. Тренировались мы на маленьком катке, а на большой нас выпустили сразу на соревнования. На тренировочном приходилось сдерживать себя, а здесь я выскочил, и мне показалось, что вообще никаких ограничений у площадки нет, и в «Венском вальсе» на первой же серии – раз, и я за бортик ногой зацепился. Ёкнуло. Захожу на вторую серию – все то же самое. Обидно, вальс получился у нас вполне приличным. Потом блюз. В нем был такой момент: едешь спиной вдоль маленького бортика, ногу поднимаешь и проводишь ею перед собой – опускаешь, выходишь вперед, – у танцоров это называется «кросс-ролл». И опять я по бортику ногой «з-з-зы» – и десятое место, на оригинальный попали уже одиннадцатыми. А я ехал в Вену, предполагая, что станем восьмыми-девятыми. Я в полном трансе, уже никакого удовольствия от чемпионата мира. А в произвольном… То ли мы его выучили очень хорошо, то ли мне он сильно нравился… Публика кричала, оценки оказались невероятные: один судья дал четвертое место, другой – тринадцатое. Никто из арбитров не знал, куда нас поставить, в итоге мы стали десятыми.

Теперь я уезжал из Вены счастливый: я успешно прошел целый этап в своей жизни, попал на чемпионат мира, я показал себя, а главное – посмотрел других. Тарасова прибежала, глаза у нее сверкают: «Вы… на показательных!» А я: «На показательных так на показательных». Никакого удивления, будто бы все так и должно происходить. Даже возмущался, когда на показательных нас попросили вновь прокатать произвольный танец. Татьяна Анатольевна не ожидала от меня такой наглости.

Наташа. В Вене вновь проиграла Ира Моисеева. Они с Андреем Миненковым перед чемпионатом еще тренировались на СЮПе у Тарасовой, и никто не знал, что они переходят к Пахомовой, хотя Людмила Алексеевна к ним регулярно приходила, правда только утром, на обязательные танцы. Известие о том, что они уходят от Тарасовой, для меня было таким же немыслимым, как и то, что нас пригласили выступать в показательных танцах. Я очень устала, соревнования для меня непривычные, я так на них тряслась, что плохо соображала.

Нас взяли в Вену не потому, что мы стали третьим дуэтом в стране. На чемпионате СССР мы оказались пятыми – за Зуевой и Витманом, за Гараниной и Завозиным. Но Татьяна Анатольевна ходила по кабинетам, доказывала: «Бестемьянова и Букин должны поехать в Вену! У них есть будущее!» И ей удалось добиться, чтобы нас взяли на первенство мира. Игорь Александрович Кабанов, который в те годы ведал в отделе фигурного катания Спорткомитета спортивными танцами, тоже считал нас интересной парой и ратовал за то, чтобы мы попали на чемпионат. Конечно, наша поездка в Вену смахивала на авантюру, и уж никто не ожидал, что мы окажемся на десятом месте. Я думала, что нас никто никуда посылать больше не будет.

Спустя месяц мы попали на международный турнир во французский город Морзин. Ах, если бы я не упала в оригинальном танце, мы бы выиграли и у брата и сестры Хэшманов из Австрии, и у Торвилл и Дина! Англичане заняли на чемпионате мира в Вене восьмое, немцы – седьмое место.

Вену я запомнила очень хорошо. Мы жили коммуной и шатались всюду большой компанией – Моисеева и Миненков, Бобрин и Букин, я и Наташа Стрелкова, одиночница из Ленинграда. Все собирались в нашем с Наташей номере, как в штабе. Прошло несколько лет, и все изменилось: отныне каждый отдыхает у себя и держится во время соревнований замкнуто, а тогда мы толпой уходили гулять каждый вечер на полчаса, чтобы спать хорошо. Если у Бобрина короткая программа, все сидят и ждут Игоря. Он придет, скажет: «Опозорился!» – и отправляемся на прогулку (в Вене Игорь выступал неудачно, но почему-то не очень переживал).

Татьяна Анатольевна ходила какая-то вздернутая, потом я поняла, что это связано с Моисеевой и Миненковым. Она знала, что они, воспитанные ею с детства, от нее уходят, она ничего не смогла сделать: они проигрывают и чемпионские звания не вернут. Она пыталась скрывать свое настроение, но, поскольку я ее хорошо чувствую, мне казалось, что свое плохое настроение Татьяна Анатольевна срывает на мне. На самом деле ее состояние все время передавалось мне, а я дрожала и тряслась. Игорь, посмотрев, как я извожусь, сказал: «У вас такая хорошая программа, вы ее так прекрасно танцуете, что ты волнуешься?», и я сразу успокоилась. Чего я волнуюсь? Программа же лучшая в мире.

Когда мы закончили произвольный танец, я видела, как радовалась Татьяна Анатольевна. Я думаю, что именно в тот момент она утвердилась в мысли, что с нами нужно работать. Может быть, она повезла нас, не особо веря, что из такой наскоро слепленной пары может что-то получиться? Может, она добивалась нашего участия в чемпионате по какой-то тренерской инерции, мол, надо и все? Но не исключено, что она в нас верила с самого начала.

Меня, конечно, поразило, что нас пригласили выступить в заключительном вечере. Но по-настоящему я заволновалась, когда тур сильнейших, колеся по Европе, приехал в Советский Союз, и нас включили в эту компанию для выступления в Москве и Ленинграде. Страх, что в конце концов нас заменят на кого-нибудь более опытного, меня не покидал до выхода на лед. Тогда в стране существовало не меньше пятнадцати танцевальных дуэтов мирового уровня.

Спортивные танцы – единственный вид фигурного катания, который всегда собирает полные трибуны. Но линия развития танцев, по-моему, в 80-х годах начинала загибаться совсем в другую сторону. Танцы во всем мире становились все зрелищнее и зрелищнее, у нас же требовали, чтобы на первом месте стояла идеальная классическая позиция. Из конца 80-х решили перескочить назад, в конец 50-х.

Андрей. Вернулись из Вены в Москву, тренировок не прекращали, но особенно не выкладывались. Немножко гордости появилось и немножко самоуспокоенности – все же мы теперь в сборной, вот и на «мир» съездили. Кавалькада лучших, совершающая турне по Европе, приехала в Ленинград, Москву и Киев. В Киеве нам не разрешили выступать. Днепропетровцы Карамышева и Синицын входили тогда в сборную Украины, и предпочтение отдали им. Отношения тем не менее у нас сохранялись вполне дружеские, мы из одного спортивного общества, знакомы с детства, десятки раз встречались на сборах. Я учил Ростислава шагам в пасодобле, он учил меня играть в шахматы. Ростик, по-моему, имел шахматный разряд, отец у него шахматный тренер. Я помню, как он мне объяснял движение фигур. Это происходило в сибирском шахтерском городе Глазове, в гостинице, за окнами которой стоял страшный мороз и билась вьюга.

Правда, во время соревнований мы с ним не общались, точно так же потом я никогда не разговаривал на турнирах с Дином. Перебросимся парой фраз, но не больше. А зачем? Нервы друг другу трепать?

Через два дня после показательного турне в Москве и Ленинграде надо было лететь во Французские Альпы, в городок Морзин. С ним у нас много чего связано. Но тогда так не хотелось снова соревноваться, тем более что у всех наших знаменитостей начинался отпуск. В доме у Андрюши Миненкова я познакомился с венграми Регоци и Шалаи, на следующий год они обыграют Линичук – Карпоносова и станут чемпионами. До Морзина я сохранял праздничное настроение, никак забыть не мог, в какую компанию попал. На месте выяснилось, что приезжают брат и сестра Хэшманы (они заявили о себе в Вене, правда немаловажную роль сыграло то, что они австрийцы), приезжают малоизвестные англичане Торвилл и Дин. Эта тройка дуэтов, включая нас, и должна была выяснять между собой отношения.

Каток в Морзине нестандартный, на четыре метра с каждой стороны меньше, а группа обязательных танцев та же, что и в Вене, и явственно ощущаются горы: дышишь чаще и устаешь быстрее. И вновь в «Венском вальсе» в одной из серий я зацепился ногой за бортик. Дальше в оригинальном танце чудеса начала вытворять Наташа. В первой серии она споткнулась, во второй – на том же самом месте упала, но я успел ее подхватить, в третьей – снова пыталась упасть.

В Морзине награждали после каждого вида. После обязательной программы мы третьи, после оригинального танца – третьи. А произвольный выиграли. Но в итоге остались третьими, тогда еще не ввели преимущества произвольной программы перед другими, существовала так называемая сумма баллов. Нам дали два маленьких колокольчика и один большой – такие в Морзине придумали призы. Колокол я дома поставил, и много лет в него собирали монетки – мелочь, остающуюся после поездок.

К Олимпиаде в Лейк-Плэсиде (это станет нашей традицией) мы готовили «Русский танец». Трехчастевой. Ничуть не легче чаплинского. Но теперь мы стали умнее и не нуждались во множестве повторов каждого куска на тренировках. Очень серьезно занимались обязательными танцами. Большой усталости я не чувствовал, но она появилась, к несчастью, на последнем сборе перед Олимпиадой. Может, сыграло свою роль то, что мы неудачно выступили на чемпионате Европы, проходящем накануне Зимних игр? Спустя несколько лет я узнал, что Павлов, в то время председатель Спорткомитета, пообещал Татьяне Анатольевне, что тот, кто выиграет поездку на чемпионат Европы, поедет и на Игры. В октябре мы вчетвером – еще и Карамышева с Синицыным – поехали на турнир в Голландию, где советский судья даже снялся с соревнований, чтобы не влиять на ситуацию. Наша олимпийская программа победила. А в сентябре мы выступали в Штатах на предолимпийской неделе и неожиданно для себя оказались вторыми, пропустив вперед лишь венгров Регоци и Шалаи. Я уже говорил, что на следующий год они стали чемпионами мира.

Тот небольшой бум, связанный с нашей «чаплинской» программой, сохранился до Лейк-Плэсида, иначе чем объяснить наше второе место на предолимпийской неделе? Правда, мы сильно прибавили в обязательных танцах. Залезали на тренировку к Родниной, но, чтобы не мешать, – без музыки. Но и три часа своего льда не пропускали. Зная крутой характер Родниной, мы делали все возможное, чтобы не попадаться ей не только под ноги, но и на глаза. Тихо отрабатывали в уголочке катка элементы. Роднина восстанавливалась после родов, и восстанавливалась хорошо, так что она не очень нервничала. Потом, когда пошли серьезные нагрузки, ее состояние поменялось, они с Сашей стали другими людьми.

Наташа. С мая в Одессе мы начали готовить новую программу. Мы верили, что можем попасть на Олимпийские игры, знали, за что боремся. Но все равно меня не покидал постоянный страх: возьмут – не возьмут? Только успокоишься, снова те же мысли. Я опять поправилась и ходила вся какая-то нескладная, все меня ругали. Татьяна Анатольевна велела похудеть. Я совсем перестала есть, а за неделю до отъезда на первый тренировочный сбор начала еще и бегать.

К Одессе я похудела на пять килограммов и совсем перестала спать, а до этого проваливалась в сон как убитая. Подолгу гуляла вечером, но ничего не помогало, никаких таблеток тогда я не пила. Татьяну Анатольевну целиком занимала вернувшаяся на лед после рождения сына Роднина, но и нас она гоняла нещадно.

На предолимпийской неделе мы выиграли у четвертой танцевальной пары в мире, канадцев Уайт и Даунинг. Это огромный успех. Я так радовалась, надеялась, что все мои страхи позади, но не тут-то было.

На турнире Les Nouvelles de Moscou мы выигрываем у Карамышевой и Синицына – наших главных соперников за третье место в сборной, а спустя месяц на матче сильнейших (он проводился в олимпийский год вместо чемпионата СССР) – проигрываем. И все начинается заново. Наш успех в Америке никого не волнует, вновь возникает вопрос: кто поедет в Лейк-Плэсид? И вновь Татьяна Анатольевна совершает невозможное, доказывая, что перспектива за нами, после чего мы с Андреем отправляемся на чемпионат Европы. А там я падаю в произвольном танце. С той минуты я не сомневалась, что из олимпийской команды нас выведут. Мы заняли «на Европе» шестое место, выше все равно подняться не могли, но и вниз не опустились. Падение не сыграло никакой роли в распределении мест, но существовал сам факт падения. А если она упадет на Играх? За неделю до Олимпиады я не знала, чем закончатся тренерские споры. Нас пригласили на общее собрание, после чего олимпийцы должны были отправиться за формой – экипироваться. Я сидела рядом с Андрюшей и дрожала – едем или не едем? Это сейчас я понимаю, что за неделю состав команды, во всяком случае в фигурном катании, не меняют.

Насколько я была легка и хороша в Лейк-Плэсиде в сентябре, настолько спустя четыре месяца, когда мы приехали на Олимпиаду, все выглядело наоборот. Все же выложились мы прилично – и предолимпийская неделя, и турнир в Москве, и матч сильнейших, и рано начали сезон… Пусть и молодые, а не выдержали. Накануне Игр я понимала, у меня уже нет сил, я машинально исполняю программу, делаю что полагается, но свежесть, или, если можно так сказать, одухотворенность – исчезла. Я падала на тренировках даже в Америке.

Но выступили мы вполне прилично, хотя заняли ужасное восьмое место. Я была уверена: теперь уж точно на нас поставят крест. К тому, что мы не попали на чемпионат мира, я была готова. Когда сообщили, что Карамышева и Синицын в итоге шестые, я поняла: с нами все кончено. Потом выяснилось, что две ведущие пары чемпионат пропустили, следовательно, они заняли то же место, что и мы на Олимпиаде, не выиграв ни у кого из тех, кого и мы обыграть не смогли. Страшные переживания длились до тех пор, пока с чемпионата не приехала Татьяна Анатольевна. Рядом с ней я успокоилась.

Андрей. В тот год, когда мы попали в основной состав сборной, Ольга начала работать тренером и так рьяно взялась за дело, что даже приносила домой коньки детей из всех групп, чтобы я их наточил. Я взял у тренера на СЮПе, бывшего партнера Тарасовой Георгия Проскурина старый моторчик и начал дома точить лезвия. В школе, где работала Ольга, занималось сто пятьдесят ребят, сто из них катались на коньках, заточенных мною.

Качество отечественных детских коньков – отдельный разговор. Я не знаю, как можно научить ребенка кататься, если на лезвии необходимо перетачивать всю кривую? Я на кухне, вечерком, приходя с тренировок (мы еще с Ольгой порознь жили), весь в грязи, – металлическая пыль летит же во все стороны – набивал себе на точке детских коньков руку.

Наконец я попробовал поточить лезвие для себя. Получилось. Но не с первого раза. Одно дело детский ботиночек, другое – собственный лапоть, рука задрожала. Детям не страшно ошибиться – идеальное лезвие им не нужно, а вот себе? Так получилось, что Проскурин, который тогда точил нам с Наташей коньки, уехал, и я перед соревнованиями, никому не говоря ни слова, сам взял и настроил себе лезвия. Как ни странно, получилось хорошо. А Наташка то ли не захотела рисковать, то ли я ей о собственном умении ничего не сказал, осталась на старых лезвиях. Мне скользить было легко, а она слегка «ковыряла».

На чемпионате Европы Наташа «вернула долг», в произвольном танце «улетела» от меня. Она тогда еще не научилась управлять собой, и, если у нее эмоции перехлестывали через край, меня уже не волновало, как я буду выглядеть, главное – успеть ухватить партнершу. Я катался и твердил про себя: «Только бы сил хватило, только бы сил хватило». Ничего особенного я не делал – лишь внимательно следил за ней, но от этого уставал страшно.

…Шла наша первая неделя в Америке. Седьмой день акклиматизации самый тяжелый. И он совпал у нас с прокатом на тренировке произвольной программы. Первая часть – чувствуешь себя нормально. Вторая часть – уже поджимает, сил почти нет, последние вычерпываешь. А в третьей у нас был момент – тормозишь, а после надо набрать ход. Самолет когда больше всего забирает горючее? На взлете. И только разгонишься – снова надо остановиться. Тут я понял, что если не закричу, дальше не двинусь. Как раз в этом месте у нас перетопочка цыганская. Вот на ней я как заору! Во всю глотку. Андрюша Миненков и Гена Карпоносов уже свои программы откатали, стояли у бортика. Как же они шарахнулись в разные стороны, решив, что мешают мне кататься, и я, такой нахал, кричу на ветеранов! Единственный раз в жизни, когда я себя подстегнул таким образом.

Сначала, пока акклиматизировались, тренировались под Бостоном, там я жил в комнате вместе с Бобриным. Но в Лейк-Плэсиде, в Олимпийской деревне, в будущей тюрьме для малолетних правонарушителей, меня поселили в одной «камере» с Сашей Зайцевым.

От Бостона до Лейк-Плэсида сборная добиралась на автобусе. Сказали, что дорога займет пять часов, через три смотрю – табличка «Лейк-Плэсид». Думал, надо же, два часа экономии. А в итоге прошло еще четыре, пока мы добрались до своих комнат. Сперва заехали в настоящую тюрьму. Как нас туда пустили, уму непостижимо! Шофера спросили: «Знаете, где Олимпийская деревня?» Он не в курсе. Кто-то ему дал ориентир: «Ну там, где тюрьма». Остановились у какого-то поста, водитель выяснил, куда ехать, смотрим, все как и обещали: недалеко от города, в лесу, среди деревьев, пятиэтажное здание, проезжаем за ограду, а в окошках торчат настоящие зеки. Александр Веденин, руководитель делегации фигуристов, за сердце хватается. Понятно, что не туда забрались, что это место никак не связано со спортивным праздником.

Наконец добрались до Олимпийской деревни. После долгой процедуры: собаки обнюхивали багаж, потом его просвечивали – нас аккредитовывали. Мы наклеили на чемоданы бирки, кто в каком блоке живет, и всех развезли по женским и мужским отделениям. В Сараево этого уже не было, команда жила в одном доме.

Определили нам с Зайцевым комнату в три квадратных метра. Общий холл еще ничего, яркими красками покрашен, а комната – точно камера. Кровати ярусом. Стол маленький, над ним полки из сетчатой проволоки, покрашенной в цвет стены. Туалета нет, только умывальник и один маленький шкафчик на двоих, а у нас одних костюмов на четыре таких шкафа. Дверь открывалась в комнату с трудом: упиралась в сумки.

Окошко – сантиметров пятнадцать шириной, матовое. Между этажами огромные щели и дыры к боковым соседям. Если тебе надо отдыхать – подушку на голову. Душ общий, туалет общий.

С Сашей жить оказалось легко, может, потому, что мы почти не пересекались, а когда встречались, он всегда шутил. Притом что ситуация у него с Ирой складывалась острейшая: в олимпийские чемпионы тащили американцев, прошлогодних победителей первенства мира Бабилонию и Гарднера. Зайцев с Родниной выиграли более чем убедительно, а на следующее утро он заныл: «Хочу домой». Я его просил: «Прекрати». А он: «Вот выступишь, тогда меня поймешь, после показательных первым же рейсом домой».

Я действительно через пару дней понял Зайцева. Первый день без соревнований еще ничего, наконец свободен. Пошел в зал игровых автоматов. Поиграл. Но и там ужасно. Маленькая комната, пробраться к автоматам невозможно, сгрудились вокруг них все, кто уже закончил выступать. Каждый на «своем» автомате стал профессионалом, я – любитель. Побил-побил по клавишам, чувствую – голова опухла, понял – долго так выдержать не смогу, и отправился спать.

Наташа. В Лейк-Плэсиде я жила вместе с Ирой Родниной. Нам досталась отличная камера, крайняя в коридоре и широкая. В отличие от других нам удалось разобрать двухъярусные нары и поставить рядом две кровати. Когда к нам заходила Татьяна Анатольевна или Елена Анатольевна, мне становилось стыдно. Они тоже разобрали свои нары, но в их камере да с их габаритами повернуться было негде, а у нас получилось просто шикарно.

Роднина выступала первой, я нарисовала ей плакат с надписью: «Поздравляю!» и повесила его снаружи, чтобы Ира порадовалась, когда вернется домой. Роднина – человек закрытый. Но ситуация заставляла и ее, непобедимую, волноваться. С ней все время кто-то находился рядом, она любила собирать вокруг себя людей. Для меня это странно, мне любое соседство мешает. И Чайковская, и Тарасова, по очереди и вместе, регулярно заходили к нам и говорили Родниной, какая она хорошая и какая великая. Наверное, в эти дни она нуждалась именно в такой поддержке.

Сначала я ходила за ней как хвостик. Понимала, какие перед ней стоят задачи (третий раз выиграть Олимпиаду!), и боялась лишний раз в комнате о себе напомнить, сидела мышкой тихо в углу. Я уже потеряла перед соревнованием сон: так бывает всегда, особенно если рядом кто-то находится, а Ира спала прекрасно.

Первое место, куда мы попали в Лейк-Плэсиде, это полиция. Ира, Саша и я пошли гулять не по территории деревни, а вдоль ограды с наружной стороны. По пути мы встретили полицейскую машину. Наверное, дежурный должен был по рации передать на следующий пост о гуляющих спортсменах, но он спал, и, когда мы дошли до следующей машины, нас сразу же задержали. Боже, какого же страху я натерпелась! Сейчас меня отошлют домой! Родниной и Зайцеву ничего не сделают, а меня отправят в Москву за то, что я гуляла не там, где надо. Вызвали кого-то из Спорткомитета, Роднина сказала, что это чуть ли не заместитель Павлова. Они смеются, а мне совсем не весело, нас целый час держали в этом лесном участке.

Потом я в Олимпийской деревне освоилась, и чаще всего мы гуляли втроем: Андрюша, Игорь и я. Облюбовали домик-прачечную, вечерами он пустовал. Мы в нем грелись и шли дальше. Прачечная в Лейк-Плэсиде – единственный укромный уголок. Везде, куда ни пойдешь, – народ. В женском корпусе еще более или менее тихо, а у мужчин – какая-то ярмарка. Спокойно, только если у хоккеистов на следующий день матч – все ходят по струнке, полная тишина. Другие соревнования никого не волновали.

На финал хоккея мы нарядились в красные куртки с гербом Советского Союза и отправились во Дворец. Так как мы опоздали и не попали к своей команде, то оказались среди публики. Я уже успокоилась, пережила свое восьмое место, втайне теша себя тем, что и чемпионы Линичук и Карпоносов выступали не очень хорошо. Повзрослела. Раньше месяц себе бы места не находила. К тому же Олимпиада – это солнце, много людей, яркие одежды. Олимпиада – это праздник, долго грустить здесь не получается. Пока я раздумывала на хоккее о собственном месте в фигурном катании, наши стали проигрывать американцам, и такое началось вокруг! А мы в своих куртках с гербами! Я думала, нас сейчас растерзают. Ликование болельщиков на грани истерии. Ужас! Мы с трудом выбрались из толпы и тихо-тихо к автобусам. Состояние жуткое: великая команда, «ледовая дружина»… и проиграть американским любителям! Я на хоккей смотрела и смотрю спокойно, телевизор ради него включать не буду, но в Лейк-Плэсиде был такой азарт, такой накал страстей во всем зале.

Андрей. Я считаю, что мы выступили в Лейк-Плэсиде неудачно. Что скрывать, восьмое место – сильный удар. Как я стонал в оставшиеся четыре дня: «Ой, скорей бы домой! Ой, скорей бы в Москву!» Зайцеву такое не снилось. Причем больше всего я расстроился не из-за восьмого места, а из-за того, что не принес команде зачетных очков. Нам же планировали шестое место (тогда в неофициальный зачет шли первые шесть мест, а не число медалей, как сейчас), и мы прокатали произвольную программу плохо. Выступили бы хорошо, но судьи не оценили, еще ладно… Рано начали готовиться и сгорели. В дальнейшем к олимпийскому сезону мы подводили себя по специальному плану.

Улетали фигуристы из Америки вместе с хоккеистами, которые, понятно, после позорного финала находились не в лучшем состоянии. Загрузили они свои баулы в самолет, а наши сумки в нем уже не поместились. Их привезли следующим рейсом, и пришлось потом еще раз ехать в Шереметьево.

Page 6

Через пару недель Андрюша уехал в отпуск, а меня опять отправили на сбор. На этот раз в Адлер, разрешив делать все, что захочется. Я немножко бегала, немножко загорала, немножко плавала (я пляж не очень люблю). Приезжала меня навестить Татьяна Анатольевна. Как только я вернулась в Москву, мы улетели в Морзин, где началась постановка новой программы. В 1982 году был первый наш тренировочный сбор в Морзине, на французском курорте. Нас потом регулярно летом приглашала французская федерация.

Горы, солнце, доброжелательные люди. Мы с той поры говорим об Альпах, где примостился Морзин, – «наши горы». На лужайке перед гостиницей мы учили поддержки, в зале танцевали на паркете. В один из воскресных дней Андрюшка отправился на рыбалку, принес улов. Рыбу его пожарили, съели. У всех все нормально, а у Андрюши заболела печень, по-французски – визикюль. В Морзине еще лет десять, встречая Андрея, спрашивали: «Как ваш визикюль?» Но тогда было не до смеха, он в прямом и переносном смысле начал загибаться. Повезли Андрея в больницу, я вместе с ним. Там просветили, ничего не нашли, а его скручивает. Скорее всего, он отравился. Виновата рыба, которую Андрей хоть и сейчас ловит, но уже больше не ест.

Несмотря на все мелкие неприятности, жизнь протекала в радужном свете. Все изменилось, когда мы вступили в борьбу за первое место, а еще больше – когда стали первыми. Если раньше я приезжала во Францию и видела Францию, то после «Кармен» уже ничего вокруг не замечала, зато на нас смотрели все время. Чемпионам уже нельзя ошибаться.

Не могу сказать, что с первого дня мое сердце открылось новым хореографам, хотя с Татьяной Анатольевной они быстро нашли общий язык. Шкляры сами личности и не прятались за ее спину. Они принесли свою атмосферу и свой стиль в наши тренировки. Позже Шкляры открыли в Днепропетровске свою школу. Они узнали, что такое лед, и, по сути, начали работать как тренеры, что лишний раз доказывает, какие они способные люди. Когда у нас возникали психологические срывы, и, как следствие, они переходили к нашему тренеру, Шкляры оказались теми, кто смог заземлять нас на себя, так проявился еще один их талант – добрых, отзывчивых людей.

Он оказался очень важен, когда мы готовили танец «Кабаре» и страшно ругались с Андреем. Татьяна Анатольевна перестала ходить на тренировки, приходила одна Ира Шкляр, как потом все шутили – только у нее на это смелости хватало. Ира была очень тактичной и сумела сохранить хорошие отношения и с Тарасовой.

На чемпионате мира я упала на рок-н-ролле. Со мной в комнате жила Лена Батанова. Ее вместе с Лешей Соловьевым в сборной по очереди меняли местами с Климовой и Пономаренко, как в свое время меняли нас с Карамышевой и Синицыным. Лена бегала на все тренировки англичан, я же их ни разу не видела. Батанова возвращалась и, желая меня поддержать, сообщала: «Ой, Наташа, они совсем умирают, она задыхается после произвольной и вся такая красная!» И я поверила в нашу победу.

Мы выходим на лед, и я вижу оценки Торвилл и Дина за обязательную программу – все шестерки. Татьяна Анатольевна мне что-то говорит, я ничего не слышу – полный шок. Так я поняла, что потом чувствовали пары, выступающие вслед за нами. Шестерки ведь ставят тем, кого – как считают судьи – обыграть невозможно. Случилось то, что и должно было случиться, – я упала. На поклонах Андрюша смотрел на меня так, будто я враг народа.

Мысль о том, что я займу третье место, автоматически перетекла в следующую: теперь меня точно спишут. Пример Игоря стоял перед глазами. Страх обуял дикий. Звонил Игорь, я была в невменяемом состоянии, плакала и кричала: «Я упала! Мы проиграли!» Татьяна Анатольевна ругала меня ужасно, не оставляя, впрочем, ни на минуту одну. Видимо, меня в нормальное состояние можно было привести только руганью. Я находилась в прострации, не спала, не ела. К счастью, мы хорошо выступили в произвольном танце, остались на своем втором месте и отправились в турне по Европе.

Во Франции к нам присоединился Игорь – он отправлялся в свое последнее турне (его персонально пригласила французская федерация). Руководство Спорткомитета ему обещало и турне по Америке, но тренеры действующих спортсменов быстро его оттерли, чтобы не мозолил глаза. Но Игорь уже не расстраивался, на кухне Тарасовой начались разговоры о создании ансамбля «Все звезды».

Этой же весной 1983 года мы с Игорем решили пожениться. А в конце лета мы поехали в Ленинград на матч сильнейших фигуристов СССР. Игорь в соревнованиях уже не выступал, и я успокоилась. Я переживала, пока создавалась, обкатывалась труппа «Все звезды», но это волнение нельзя сравнивать с моими мучениями во время наших совместных выступлений в спортивных соревнованиях.

Андрей. Нам сказали, что у Ольги в конце июля родится девочка. На всякий случай она решила так: «Если вдруг родится парень, то я ему имя даю, а родится девочка – ты». Не сговариваясь, решили девочку назвать Ольгой, мальчика – Андреем. В конце мая мы уехали на сбор в Италию, Татьяну Анатольевну пригласила для лекций и занятий итальянская федерация фигурного катания, а она заодно и нас взяла как подопытных кроликов, чтобы было на ком элементы показывать. Приехали в Милан, объявили: Наталья замуж выходит, у меня ребенок рождается – для хозяев подобная ситуация казалась вдвойне странной. Во-первых, кто же в это время уезжает из дому, во-вторых, как правило, если пара – значит, хозяйство одно. Тем не менее отнеслись они к нам хорошо, надарили кучу подарков: Наташе к свадьбе, мне для маленькой девочки. Да я и сам уйму всяких платьиц накупил, чуть ли не до будущей свадьбы дочери. А родился Андрей, и все, что я собирал в приданое, пришлось раздарить. Часть отдали миненковской дочке Алене.

Дней пятнадцать, это весь мой отпуск, мы отдыхали с Ольгой в Подмосковье, потом меня традиционно отправили в Морзин. Я звонил домой чуть ли не каждый день: «Ольга, ну когда? Ольга, ну что же?» Однажды звоню теще – никто не подходит, набираю маму – нет ответа. Утром дозвонился до дому. Трубку берет Ольга. Я кричу: «Все?!», а она: «Никаких новостей».

Вернулись из Франции, сразу отправились в Томск. Звоню теперь из Сибири. Никаких вестей. Приехали домой, дали нам еще неделю отдыха перед новым отъездом, теперь в Днепропетровск. Я перед отъездом сказал: «Ольга, пора. Ребенок и так без меня будет расти, дай я его хоть из роддома встречу». И мы отправились к маме Иры Моисеевой, она врач в роддоме как раз в нашем районе, у метро «Войковская». В двенадцать ночи Ольга мне позвонила, мы пожелали друг другу спокойной ночи, я обещал ей утром перед тренировкой заскочить. Ночью звонок. Я вскакиваю, у нас горят электронные часы, на них 4:20. Ольга: «Все, Андрюша, у нас мальчик». Я, конечно, больше спать уже не мог. Ее прямо на каталке подвезли к телефону.

Утром я подъехал к роддому и, не надеясь ни на что, сдавленно прокричал: «Оль!», а она высовывается в окно, потом садится на подоконник и со мной беседует.

У роддома я встретил парня, с которым вырос в одном дворе, он года на два-три меня старше. Один двор в Москве – это как родственник на Кавказе. «Ты что тут делаешь?» – «У меня сегодня сын родился!» – «Сын – значит, надо красное шампанское», – с видом знатока заметил он. «А где его взять?» – «У нас есть», – заявил он веско, оказавшись продавцом винного отдела.

Я приехал на тренировку, никому ничего не сказал, только шампанское – бух на стол. «Мальчик!» Я с катка помчался за кроваткой. Ребенок родился, а кроватки в доме нет!

Наташа. Осень 1983 года – это начало олимпийского сезона. У Татьяны Анатольевны традиция – на Играх выступать с русским танцем. Мы многое придумывали со Шклярами в зале, потом приходили показывать, что изобрели, на льду Тарасовой. Жили мы тогда в Одессе, и на составление произвольного танца вчерне ушло всего пять дней.

В танце родилась ставшая знаменитой проходочка, которая у всех вызывала смех. Потом я выяснила, что такая проходка не наше изобретение, но обычно в русском танце партнеры идут навстречу друг другу, а мы пошли рядом, к зрителю лицом, оттого она стала выглядеть совсем по-другому.

Надо признаться, я испытала облегчение, когда после сезона 1983 года из спорта ушли Наташа с Ростиком и Лена Гаранина с Игорем Завозиным. Татьяна Анатольевна постоянно держала нас в соревновательном климате. Внимание тренера распределялось в группе поровну, наше лидерство ею, наверное, сознательно никак не подчеркивалось. Возможно, это и хорошо, когда есть конкуренция, но для меня она стоила слишком больших эмоциональных сил. Без ровесников на льду мне стало легче дышать, я на лету схватывала любой совет Тарасовой. Оттого и быстрее стали работать.

В Одессу одновременно с нами приехал на гастроли «Современник», и Татьяна Анатольевна пригласила на первый прокат свою приятельницу Галину Борисовну Волчек, главного режиссера театра.

Волчек села наверху, далеко от Татьяны Анатольевны. Мы показывали части программы. Наконец, дело дошло до проходки. Я смотрю на Галину Борисовну, сохраняя серьезное выражение лица, как этого требует танец, и вижу, что она начинает хохотать в полный голос. Я не выдерживаю и тоже начинаю хихикать. Все дружно: «Эх ты, актриса, раскололась!..»

Андрей. Конец 1983 года так сложился: за что мы ни брались, все шло хорошо. Даже произвольный танец к новому сезону рождался с непривычной легкостью. За три-четыре дня определился его рисунок, а дальше поддержки, проходочки возникали с шуточками и смехом. Наташа счастливая после свадьбы, у меня появился Андрюха. Жизнь прекрасна.

Мы готовились к борьбе с англичанами, смотрели их программы. Татьяна Анатольевна выступала с разоблачительными статьями по поводу нарушений ими правил. Потом она сказала: «Зачем я это делала?» Но действительно, в олимпийский год программа чемпионов изобиловала отклонениями от танцевальных правил. И кто бы был против, если после них всем бы разрешили подобные вольности? Нет, загнули правила еще круче, приняли кучу новых запретов и, главное, стали вдвойне придирчиво следить, чтобы никто ничего не нарушил. Так что англичанам дали возможность «погулять». Не хочу в этом копаться.

Мы хорошо выступили на чемпионате Европы. Мне нравилась наша программа вся целиком – от пасодобля в оригинальном танце до ярких костюмов в произвольном. После обязательных танцев один судья из девяти поставил нас первыми, а двое поделили первое место между нами и Джейн с Крисом. Основные нарушения у них большей частью пришлись на невидимые зрителям обязательные танцы – они даже позиции в них поменяли. И подобное революционное новшество арбитры в танцах англичанам позволили.

Спустя несколько лет я за собой стал замечать некий консерватизм. Например, к вопросу об обязательных танцах: если их отменят – тогда исчезнут критерии в судействе. Все сведется к одному – нравится или не нравится. Может, надо дать волю в произвольном танце, а ограничить запретами оригинальный? Мастерство же проверяется исключительно в обязательных танцах. И так думаю я совсем не потому, что всю жизнь мучился с «обязаловкой», а теперь хочу, чтобы другие помучились…

После первенства Европы я не сомневался – мы ничуть не хуже чемпионов. Мы в Сараево ехали бороться, но знали: нам выиграть Олимпиаду не дадут. Если б они еще год выступали, мы бы их, наверное, «зацепили». Я, во всяком случае, знал, как с ними надо соревноваться. Уже потом мне Дин сказал, что они волновались за предолимпийский сезон, а на Играх не переживали. Их, конечно, в последний год не тронули, а мы к настоящей борьбе подошли только в Сараево.

Олимпиада там прошла и для нас совершенно спокойно. Я остался доволен результатом: с восьмого места Лейк-Плэсида переместиться на второе в Сараево – прогресс. Сейчас мне ясно – то было счастливое для меня время. После выступления к нам спустился из ложи VIP председатель Госкомспорта. Я сидел в раздевалке, ожидая вызова на пьедестал, когда меня вытащили в коридор. Председатель нас с Наташей поздравляет, кто-то рядом говорит: «По-моему они достойны звания». Председатель с этим мнением соглашается, и тут же кто-то передает ему значки «Заслуженный мастер спорта СССР». Я чуть не разревелся. Получить «заслуженного» я даже не мечтал, тем более в 1984 году. Я же еще не знал, потяну я дальше или нет. Если в Лейк-Плэсиде я, как и Зайцев, ныл: «Скорее домой!», то в Сараево четыре дня до показательных выступлений пролетели незаметно. Я с удовольствием гулял, ходил на хоккей, смотрел, как соревнуются конькобежцы. В Сараево я сдружился с Владимиром Круговым, а через пару месяцев он переехал в наш дом на Петрозаводской у метро «Речной вокзал», мы стали соседями.

Наташа. Перед чемпионатом Европы говорили, что наша произвольная программа ничуть не хуже, чем у Торвилл и Дина. Их знаменитый танец, поставленный на «Болеро» Равеля, далеко не всем нравится. Я видела его отрывки по телевизору, и мне танец показался медленным и неспортивным. Людмила Пахомова перед Играми говорила, что у нас приличные шансы стать первыми, что мы в отличной форме и у нас прекрасная танцевальная программа. Татьяна Анатольевна настроилась на победу. Но когда в Будапеште я увидела рабочий прокат «Болеро», то сорвала в этот день свою тренировку. Катались они классно, и танец великолепный, никуда от этого не денешься.

Но на соревнованиях я пришла в себя, и произвольный танец нам удался. Когда мы его откатали, ко мне подошел Шрамм и сказал, что мы выглядели ничуть не хуже. Было приятно, что мы хотя бы приблизились вплотную к чемпионам: год или два назад об этом даже разговор не возникал. А тут подходили, поздравляли иностранцы, даже поклонники Торвилл и Дина. В общем, в единодушном недавно мнении появилась какая-то трещина. И впервые за оригинальный танец один арбитр поставил нас на первое место. Прежде никакой борьбы не получалось. Мы стояли вечно вторыми, иногда, правда, нас пытались спихнуть на третье место. Судья из Франции, которая впервые попала на чемпионат Европы и с ходу поставила нас первыми, после такого отчаянного поступка четыре года не судила на международных турнирах.

Тяжело мне пришлось в Сараево. Далеко от деревни каток «Зетра», долго к нему ехать, тренировки давались нелегко. Единственная отрада в том, что наш произвольный танец мне нравился. Я считала, что и оригинальная программа у нас хорошая, мы, как говорится, чувствовали в ней конек. После первого дня выступления на Олимпиаде сидим, ждем итогов. Заканчивают Торвилл и Дин. За обязательный танец, «Вестминстерский вальс», они получают шестерки. В обязательных танцах высший балл за десять лет до Сараево получила, по-моему, только Пахомова. Мы с Андрюшей переглянулись. Все ясно. Хорошо катались англичане, что говорить, но не высший балл.

Спустя день начинаются соревнования в оригинальном танце. Мы выступили, нас поздравили, мы получили свои оценки, наверное, в основном 5,8. И вместо того чтобы отдыхать, я поперлась по старой памяти смотреть соревнования у мужчин. А на следующий день я накаталась на тренировке до предела. Выхожу утром в день соревнований на тренировку и падаю. Поднимаюсь – и снова падаю. Правда, Татьяна Анатольевна сказала, что и Дин на тренировке тоже все время валился, видно, силы и у него подошли к концу.

Произвольную программу я откатала ужасно, спасибо Андрюше, который меня довез до финиша. К концу программы я впала в невменяемое состояние. На видеозаписи вроде все нормально, но это автоматизм сработал. Но разница между тем, с каким шиком мы демонстрировали свой танец, и тем, что происходило в последний вечер в «Зетре», – огромная. Я была в ужасе от того, как выступала на Играх. Через день успокоилась: никто не дал бы нам первого места, никто бы не смог нас опустить на третье, мы заняли свое второе место.

Сразу после Олимпиады прошел чемпионат мира в Оттаве, где нас все же пытались сдвинуть на третью позицию, выводя вперед пару Блумберг и Сиберт. Это выглядело отвратительно и несправедливо. Олимпийские игры, где Андрюша мне так помог, и сложнейший чемпионат мира в Оттаве нас сплотили. Мне кажется, мы даже стали лучше понимать друг друга. Чтобы такое произошло, пришлось прокататься вместе шесть лет – ни больше ни меньше.

В Оттаве я сохраняла уверенность, что, если мы прилично выступим в третий день, нам не посмеют поставить низкие оценки. И действительно: мы откатали чисто, а американцы напортачили. Они нервничали, им, наверное, уже сказали, что они закончат чемпионат вторыми, а у нас высокие оценки. Но мы не сделали ни одного ошибочного движения, шага, элемента. Ни одного. От и до.

Потом турне по Америке. Оно тоже помогло нашему становлению в мировых лидерах. Торвилл и Дин от тура отказались, и мы впервые в компании лучших фигуристов мира выходили как первая пара в танцах. Авансом. Так начиналось лето 1984 года.

Андрей. На чемпионат мира я отправился в хорошем настроении. Нет, я не верил, что стану первым. Торвилл и Дин заработали свое первое место до ухода честно. Что такое четыре года подряд побеждать – нам еще предстояло узнать.

Вполне вероятно, что, если бы в 1981 году чемпионское звание отдали Моисеевой и Миненкову, они бы никому не уступили до Сараево. Надо знать, как их любили в фигурном катании, и не только зрители, но и судьи, тренеры, спортсмены. Но ситуация работала против них. Технический, трюковой стиль Динов оказался довольно близким к нашему русскому. Их катание выглядело сверхэмоциональным по сравнению с любой другой английской парой. Прошло много лет после их ухода, и как-то я искал кассету записать Андрюшке мультики, а наткнулся на сюжет с их выступлением в профессиональном ревю. Техника катания оставалась по-прежнему исключительной. Что-то, наверное, у Криса и у Джейн так пропорционально размещено в теле, что двигаться им на льду невероятно легко. Одним чуть заметным толчком он набирает такую скорость, которой ему хватает для качественного исполнения сложнейшего элемента. У Криса все логично и красиво. Он едет себе и едет, а я смотрю на него и думаю: «Ну почему он так скользит?» Не прыгает, не вращается, а именно скользит, что гораздо труднее, чем прыгать и вращаться. Конечно, никакой тренер такому научить не может. Невозможно объяснить: после толчка тело должно находиться в таком положении, а рука в таком. Это врожденное. Татьяна Анатольевна еще в 1979 году мне говорила: «У англичан есть мальчик, он так скользит, обалдеть можно, по-моему, он зазвучит». Я отмахнулся, но, скорее, от ревности.

В Оттаве у нас произошла серьезная неприятность. В пасодобле, когда я перекручивал Наташу, ее конек попал на блестку, упавшую с чьего-то костюма на лед, она покачнулась, коснулась пальцами льда, и я ей проехался зубцом конька по руке. Мы докатывали танец, обливаясь Наташиной кровью. Потом ей положили швы без наркоза, по живому, иначе он даст реакцию на допинг.

Последний день соревнований начинался в два часа, наш выход, следовательно, где-то в четыре. Мы, уже напомаженные, накрашенные, размялись – и тут во Дворце гаснет свет. Стали менять проводку. Уехали отдыхать. Спать или не спать? Начались соревнования к девяти, мы катались около часа ночи. Все, кто смотрел наше выступление, говорили «здорово», а я выступал без всякого куража, без завода, когда ты весь в музыке как в полусне – то думаешь, что мышца болит, то хочется ехать побыстрее, потому что кажется – еле ползешь…

В турне по Америке команда собралась на редкость сплоченная. Не только по спортсменам, но и тренерам: все без претензий, у каждого ученик оказался именно на том месте, на какое и претендовал. Проехались мы по Америке прекрасно, в каждом городе, где выступали, народ ломился на трибуны. Импресарио Том Коллинз, который закупает наши выступления у ИСУ, ходил счастливый, не уставая нас благодарил. Королем бала был, конечно, Скотт Хамильтон, олимпийский чемпион и четырехкратный мировой чемпион в одиночном катании. После него по популярности шел канадец Брайан Орсер. Нас с Наташей принимали хорошо, но своих приветствовали азартнее.

Сезон завершался в Австралии. Там к туру присоединились англичане. Наконец после многих лет соревнований две недели мы могли нормально общаться с Торвилл и Дином. Я совершенно поменял о них мнение. Сказочное время, оно не повторится. Спустя три года мы встретились в Москве, ходили вместе с Крисом и Джейн на балет в Большой театр. Но той первой близости, открытия друг друга, конечно, уже не произошло – встретились старые боевые друзья.

Австралия запомнилась еще и потому, что там нас впервые, несмотря на второе место и то, что рядом Торвилл и Дин, встречали как чемпионов. Разница вроде незаметная, но чувствуется сразу. Крис и Джейн это воспринимали спокойно, как должное, будто они торжественно передают нам свое царство.

Наташа. Нам к тому времени исполнилось немало лет: мне – двадцать четыре, Андрею – двадцать шесть. Кое-кто уже давал нам понять, что пора и заканчивать. Но Татьяна Анатольевна еще на сборе во Франции, за полгода до Игр, сказала: «Я решила: если мы будем много работать, то пройдем весь следующий цикл до Олимпиады в Калгари. И к тому должны стремиться».

Мы с Андрюшей тренировались тогда как проклятые, я находилась в каком-то загоне, а она подумала и все взвесила… Конечно, мы не собирались сразу заканчивать, прекрасно понимая: после Сараево Торвилл и Дин уйдут и у нас появляется шанс стать чемпионами… Но чтобы продержаться еще четыре года – о таком и не помышляли. Но, когда Татьяна Анатольевна высказала свою идею, меня ее слова будто приподняли – мы можем! Конца не предвиделось! Еще идти и идти вперед до горизонта.

В тот год мы познакомились с Натальей и Владимиром Ульяновыми, недавними солистами ансамбля Моисеева. Наталья Михайловна уже работала там хореографомрепетитором. К нам их пригласила Татьяна Анатольевна, это ее друзья чуть ли не с детских лет. И люди они необыкновенные, и педагоги замечательные. Когда с нами справляться стало нелегко, да и мы сами друг с другом справиться не могли, Татьяна Анатольевна от нас сбегала, а на тренировку приходила Наталья Михайловна, нам при ней стыдно было ругаться.

После Америки мы вернулись домой всего дней на пять и сразу отправились продолжать тур в Австралию. Там начались приятные неожиданности. Общая раздевалка для всех и отдельные комнаты для меня, Андрея, Джейн и Криса. Я захожу в свою раздевалку и вижу огромный букет, и в нем карточка Джейн и Криса, где они приветствовали наше прибытие в Австралию. Дальше – сплошные комплименты. Куда бы их ни приглашали, они всюду брали нас с собой. Оказались мы и на яхте, где Джейн и Крису устроили прием самые богатые люди Австралии. Может, им приходилось одиноко среди чужих, а мы вроде из одного профсоюза? Их отношение к нам выглядело таким трогательным и таким бережным, что сомнений не возникало: именно нам они передают чемпионскую эстафету.

На одном приеме кто-то спросил: «Вы столько лет соревновались, а теперь как друзья сидите за одним столом?» Для меня вопрос показался странным, так как, насколько мне известно, в западной печати вообще не упоминалось, что у Торвилл и Дина есть соперники. А Крис ответил на этот вопрос словами, над которыми я прежде не задумывалась. Он сказал: «Мы начали выступать на чемпионатах в одно и то же время, но мы сразу заняли первое место в своей стране, а Наташа и Андрей еще несколько лет ездили на чемпионаты мира и Европы как третья пара Советского Союза. Если б советская федерация догадалась их представить как своих лидеров, общественное мнение к Олимпиаде могло быть не столь однозначным».

Многие иностранные спортсмены говорили мне, что Торвилл и Дин зазнались. Но в Австралии я поняла: они были очень заняты своим делом, бремя многолетнего чемпионства ужасно тяжелое, не оставляет сил для легкого общения. Их самоуглубленность расценивали как заносчивость. Почему в общении с нами у них вдруг наступила такая легкость и простота? Они освободились от страшного груза – всегда и во всем быть первыми.

Page 7

На следующий день поехали мы с Зайцевым за багажом, морозы в ту зиму стояли сильные, я говорю: «Саша, что-то меня знобит». Утром чувствовал себя нормально, но, пока дошел от своего подъезда до его машины, меня всего буквально за две минуты насквозь мороз продрал. К Шереметьеву подъезжал в ознобе – так спадало нервное напряжение последних дней.

Через месяц Татьяна Анатольевна уехала с Родниной и Зайцевым на чемпионат мира, а нас оставила в Москве тренироваться. Той же зимой 1980-го мы с Ольгой подали в загс заявление. Год назад я ее уговаривал зарегистрироваться – не пошла, а сейчас согласилась. Татьяна Анатольевна привезла ей голубой материал для свадебного платья.

С приглашением гостей на свадьбу возникли некоторые трудности. Моисеева и Миненков только недавно от Тарасовой ушли, но для меня казалось естественным видеть их на своей свадьбе. Татьяна Анатольевна за эту мою инициативу на меня немного обиделась, по отношению к ней я повел себя не совсем тактично. Но я считал: свадьба – мое личное дело, и кого приглашать – тоже касается только меня. Сейчас я бы сделал то же самое, но намного дипломатичнее. Тогда я думал без извилин: фигурное катание – это спорт, а свадьба – личная жизнь. Прошло всего лишь несколько лет, как я понял, что понятия эти неразделимы.

Медовый месяц мы провели в начале лета в Пицунде, в пансионате. Рядом, в Доме творчества, жила Татьяна Анатольевна с мужем. Тоже в пансионате, но в соседнем корпусе поселился Юра Овчинников с женой, тоже Ольгой, и дочкой Аней. И эти восемнадцать дней отдыха у моря оказались одними из лучших в моей жизни.

Наташа. Вернувшись в Москву, я первым делом, естественно, звоню Татьяне Анатольевне. Она берет трубку а я не знаю, что говорить. Она ледяным тоном: «Чтобы завтра была на тренировке, я с тобой поговорю». Оказывается, ей уже все доложили, что я часто на выступлениях в турне падала, что с Игорем у меня еще не роман, но уже его преддверие, короче, голова моя занята не фигурным катанием.

Насколько я хотела увидеть и услышать Татьяну Анатольевну, настолько меня потряс ее тон, я рыдала целый день. Мама не знала, как меня успокоить.

На следующий день я получила все сполна, и сразу началась подготовка новой программы. Татьяна Анатольевна была к нам очень строга, ни до ни после она нас так не гоняла. В тот год к Тарасовой пришли Елена Гаранина и Игорь Завозин. Весь летний сбор мы с Ленкой не спали, а болтали ночи напролет. Видя нашу дружбу, нам поручили сделать газету. На сборах всегда выпускалась газета под названием «Тарасята».

Мы с Ленкой написали про наших мальчиков стихи. Они получились такие, что Татьяна Анатольевна вызвала нас к себе. «Как вам не стыдно, – возмущалась она, – вы делаете общее дело, и при этом такое говорить о своих партнерах!» Мы-то хотели пошутить, но, наверное, получилось зло, правда ребята, по-моему, совсем не обиделись. Они нас и предупредили, что ожидается выволочка, но мы, две ненормальные, идем к Тарасовой и хохочем, остановиться не можем. Закатываемся. В таком состоянии мы и на лед выходили. Я даже Игоря Завозина не помню тем летом.

Многие фигуристы после Олимпиады уходят из спорта. Исчезли чехословацкий и канадский дуэты (они стояли впереди), и мы автоматически на два места поднялись. Но Линичук и Карпоносов остались, хотя все были уверены в их уходе. Наверное, они не хотели уходить побежденными, так как после Олимпиады проиграли чемпионат мира. Я посчитала и решила, нам вполне по плечу стать третьими в мире. От этого у меня сразу настроение улучшилось, ведь мы не хуже других, пусть и на восьмом месте.

Осенью нас с Карамышевой и Синицыным привезли на турнир в Голландию разбираться между собой, кто сильнее. Советский арбитр, который приехал с нами, заболел, и нам пришлось «выяснять отношения» с помощью одних иностранцев. И тренеров наших там не оказалось, так что влиять на соревнования никто не мог. Я в Голландии не разговаривала ни с Ростиком, ни с Наташей, но перед стартом я вообще ни с кем не разговариваю, а Андрюша с ними общался. У нас сохранялись прекрасные отношения. Мы выиграли, и после турнира они пригласили нас в гости. Ростик и Наташа только перед поездкой поженились, не играя шумную свадьбу, поэтому жили уже в одном номере.

Мы сидели у них в комнате, и я ничего не могла понять: мы же их победили, а они к нам так хорошо относятся! В тот вечер я убедилась окончательно – они замечательные люди. На следующий день организаторы устроили прием. У Ростика и Наташи здесь на турнире проходил их медовый месяц, они все время вместе танцевали, и так красиво.

Турнир не включал обязательных танцев, только оригинальный и произвольный. До старта мы прожили в Гааге четыре дня и успели прилично измочалиться, загоняя себя на тренировках. На одной из них, перед самыми соревнованиями, я упала плашмя. Следом за мной Наташа падает на том же самом месте. Цепная нервная реакция.

Спустя месяц мы легко обошли Карамышеву и Синицына на турнире Les Nouvelles de Moscou. Теперь соперников за место в сборной мы не имели. К этому сезону мы, что называется, созрели. В январе, как обычно, чемпионат СССР, но Наташа и Ростик на него не приехали, кто-то из них заболел. Можно сказать иначе: они сломались, а первый симптом – ссора с тренером. Их выучила Татьяна Рожина, она же их забрала с собой из Свердловска в Днепропетровск, а последние программы им ставила Людмила Пахомова. В конце концов они пришли уговаривать и уговорили с помощью Андрея Тарасову, чтобы она их взяла к себе.

На чемпионате страны первое, что я сделала, – упала лицом на лед. Я и до этого падала, но тут словно нашло какое-то затмение. Но вскочила и покатила дальше. Мое падение никак не изменило расстановку: первые – Линичук – Карпоносов, Моисеева – Миненков – вторые, мы с Андрюшей – третьи. В таком составе и поехали на чемпионат Европы. А там в первые два дня соревнований Ира и Андрей поменялись местами с Наташей и Геной. Вероятно, Моисеева и Миненков надеялись выиграть, вновь стать мировыми лидерами, но в произвольном танце судьи отдали свои голоса Торвилл и Дину.

На чемпионате мы с Андреем оказались четвертыми, вплотную приблизившись к Линичук и Карпоносову Многие участники чемпионата подходили к нам и говорили: «Ваше место – третье». Но я и сейчас считаю: то решение судей было единственно верным, нельзя устраивать оскорбительный уход олимпийским чемпионам. Я же вполне довольствовалась своим четвертым местом в Европе и больше всего радовалась оттого, что нигде не упала, даже не споткнулась.

Единственное, что могу заметить: в тот год Моисеева и Миненков уже не были так ярки, как раньше, а Торвилл и Дин еще не были так ярки, как стали потом. Они все же еще не выиграли чемпионство до конца, хотя их немножко, но сделали победителями. С другой стороны, очевиден был их прогресс, и, что немаловажно, регулярное золото в танцах советских фигуристов многих на Западе раздражало. Англичане выглядели счастливыми на грани помешательства, они, похоже, сами не верили, что выиграют. Зато когда Торвилл и Дин выступали в следующем сезоне, тут уж ничего не скажешь – на лед выходили истинные чемпионы. Я думаю, они понимали, что им выдали аванс, но, к их чести, они полностью его оправдали.

Андрей. В Хартфорде, в городе на востоке США, неподалеку от Нью-Йорка, проходил чемпионат мира 1981 года. Там мы впервые завоевали медали, бронзовые. Свою программу мы условно назвали «Стрела». Она начиналась так, будто мы с Наташей стреляем из луков.

Странно, но тот танец я вспомнить не могу. Он состоял из четырех абсолютно разноплановых кусков. Наша программа «Кармен» родилась лишь через четыре года, и танец, похожий на сборную солянку, выглядел нормально, у всех были точно такие же.

Запомнил только, что программа технически оказалась довольно трудной. Мы носились по катку как угорелые, умудряясь вписываться в сложные повороты. Кстати, никто из танцоров с такой скоростью, как мы, в те годы не катался. Набор элементов был такой, что его мало с чьим можно сравнить и по сей день. Ничего, через несколько лет нас обвинят, что мы артистизмом и эмоциями пытаемся скрыть недостатки техники.

…Я подумал об этом, когда спустя несколько лет посмотрел видеокассету с нашими выступлениями того времени. Получил я ее в Цинциннати, где проходил чемпионат мира 1987 года. Я выходил на лед перед тренировочным прокатом, как вдруг сверху, из радиоузла, раздается: «Андрей Букин, подойдите, пожалуйста, к нам». Я кричу: «Музыку дайте громче», мне в ответ: «Я приглашаю вас по другому поводу». – «Для меня сейчас музыка самое главное», – гордо отзываюсь я. Спустился ко мне сам звукорежиссер: «Извини, я, конечно, сделаю музыку громче, а ты разве не помнишь, я же в Лейк-Плэсиде тоже за музыку отвечал.» Прошло семь лет, конечно, я его не помнил, а он сохранил и передал нам видеозаписи тех лет. Мы потом пригласили его в Нью-Йорке на наше показательное выступление.

Спустя столько лет запись нашего катания произвела на меня большое впечатление. Это надо же на какой скорости Наталья и я катались! Когда мы уходили из спорта, такой скорости никто не мог показать. А как мы повороты исполняли! Наташку тогда прозвали Мисс Твизл. Твизл – это танцевальный термин. Восемь или девять оборотов делала Наташа, я бежал рядом, все на большом ходу…

Но перед Хартфордом прошел еще и чемпионат Европы. На нем мы умудрились выйти на разминку перед пасодоблем (обязательным в тот год танцем) в чужое время. Размялись, а нам говорят: «Вы выступаете в следующей группе». А на разминке мы такое творили – оказались в полном раскладе, ноги деревянные, я к тому же еще и упал. Мы испугались, спрашиваем: больше разминаться нельзя? Но нам разрешили снова выйти. Мы немного покатались, пришли в себя и такой пасодобль выдали от счастья, что к нам по-человечески отнеслись. Нам удались обязательные танцы, а в оригинальном мы по оценкам даже начали спорить с Линичук и Карпоносовым. Для нас такое событие произошло неожиданно, и перед ребятами мне вдруг стало неудобно, все же они заслуженные мастера спорта. Выиграли они у нас пять к четырем, то есть из девяти судей пять отдали предпочтение им, четверо – нам.

В Хартфорд Линичук и Карпоносов не поехали. Так мы оказались на чемпионате мира второй парой советской сборной.

Перед чемпионатом мира я переболел, ни больше ни меньше, воспалением легких. Мы начали подготовку, а у меня температура все время держится 37,3–37,4. Лекарств пить никаких нельзя – неизвестно, какое может дать реакцию на допинг. Единственное, что разрешено, – укол анальгина. Я думал, ерунда какая – укол. А он оказался таким болезненным! Первые десять-пятнадцать минут я вообще не мог встать на ноги, зада своего совсем не чувствовал. «Вот так, – решил я, – лечили легкие, отказали ноги». Я орал от боли, от страха, что не смогу выступать.

В Хартфорде на улицу можно было не выходить. Из гостиницы по специальному коридору – прямо в огромный зал, тысяч на пятнадцать зрителей, а то и на восемнадцать. Зал, в котором мы впервые завоевали медали. Хотя, честно говоря, буквально «выскочили из-под трамвая»: во время обязательных танцев, на пасодобле, я попал коньком в чей-то след и встал на две ноги – грубейшая ошибка. Половина судей видят, половина, как мне кажется, делают вид, что не видят. Я в трансе. Только и услышал, как трибуны выдохнули: «А-ах!» Но в том же пасодобле упал и американский дуэт Блумберг – Сиберт, с которым мы соревновались за место в первой тройке и шли, что называется, ноздря в ноздрю. Они выступали раньше нас, и разочарованный вздох трибун я услышал еще до собственного появления на льду. В произвольном танце мы по жребию выступали последними. А когда вернулись за кулисы, то к нам от компьютерного монитора, где сразу видно, кто на каком месте, бежала Ира Моисеева, руки-ноги во все стороны: «Ребята! Ура! В турне едете!» Я никак не мог сообразить, при чем здесь турне, а потом понял – третьи! Неделя после награждения из моей памяти совершенно выпала. Только помню, что был счастлив.

Я добился поставленной цели: на этом этапе я рассчитывал стать призером. На следующей Олимпиаде мне уже хотелось быть чемпионом.

Наташа. На Олимпиаде в Лейк-Плэсиде американцы Блумберг – Сиберт нас обошли – они заняли седьмое место, мы – восьмое. А ведь на предолимпийской неделе мы их обыграли вчистую, но они тогда только-только встали в пару. Следовательно, шансы, в общем, были у нас равными. На чемпионате Европы подошел ко мне Шрамм, известный немецкий фигурист, и спрашивает: «Ты расстроилась? У тебя же отобрали медаль». – «Что ты, – ответила я, – я счастливая, что хорошо выступила в произвольном танце, – медали еще будут».

Шрамм немного за мной ухаживал. Татьяна Анатольевна уверяла, что он постоянно меня фотографирует и не сводит с меня глаз. Я такого внимания к себе с его стороны не замечала, знала, что фотографирует он всех подряд. Но когда тебе постоянно говорят, что тобою интересуются, невольно какая-то реакция возникает. Тем более Шрамм был тогда кумиром всех девушек Европы.

Третье место на чемпионате – а это не только медаль, это еще и турне – привлекало меня не столько материальным вознаграждением, сколько путешествием по Америке. К тому же в турне попал и Игорь, он занял в Хартфорде третье место. Что со мной делалось, словами не описать. В том году Игорь стал чемпионом Европы, но право на поездку в тур дает только призовое место на мировом первенстве.

Накануне произвольной программы я не сомневалась, что мы войдем в призовую тройку. У меня иногда срабатывает предчувствие. Я самым нахальным образом вопреки всем приметам стала собираться в турне, и это притом, что мы занимали перед последним днем чемпионата четвертое место. Я даже не брала в расчет, что первенство проходит в Америке и за медаль мы спорили с американцами! В обязательных танцах американцы ошибались, вставали на две ноги, а их все равно ставили впереди нас.

Наш стартовый номер в произвольном танце был следующим после американцев. Слышим, в зале долгое «а-ах!» – и тишина. Потом я узнала, что они упали. Я даже не задумывалась, что же там произошло. После чемпионата Союза, когда я упала, Татьяна Анатольевна отвела меня к психологу, и я несколько дней ходила к нему – с меня снимали накопившийся стресс и действительно привели в порядок. Во всяком случае, на чемпионат мира я приехала с хорошим настроением, наконец-то я научилась соревноваться. Теперь я знала, что волнение не перехлестывает меня. А азарт, который только помогает, не исчез.

Когда мы закончили свое выступление, первым, кто нас поздравил, была Ира. Моисеева и Миненков тренировались у Пахомовой, мы почти не общались, в какой-то степени мы отняли у ребят их тренера с детских лет. Но радовалась Ира необыкновенно искренне. Мое счастье от первой награды и впечатления от последовавшего за ней турне незабываемы. Сплошная сказка и праздник! Для меня они еще слились с романтическим месяцем.

Тур начинался с Канады. В Монреале нас разместили в гостинице, где в номерах имелись кухни, и мы решили устроить торжественный обед. Отправились в магазин за продуктами. Втроем: Андрюша, Игорь и я. Потом мы с Игорем оставляли бедного Андрюшу одного, и он долго нам это припоминал. В общем, накупили мы разной провизии и, на мое несчастье, печенку. Вернулись, и ребята сразу попросили поджарить им печенку. «А я не умею», – грустно сказала я. «Не умеешь – научись!» – хором ответили два голодных мужика. Сидя на диване, они мною руководили – и ничего, получилось. Дома я жаловалась маме: «Что же ты меня не научила готовить, меня так ругали, что я печенку жарить не умею».

Ира Моисеева с Андреем Миненковым, Ира Воробьева и Игорь Лисовский – они в тот год стали чемпионами мира в парном катании – как семейные пары держались немножко обособленно. Впрочем, из всего турне я запомнила одного Игоря.

Вернувшись в Москву, сразу отправились в турне по Сибири. Предварительно Татьяна Анатольевна, будучи, как всегда, в курсе всех событий, сделала мне внушение, что я занята не тем, чем надо.

Андрей. Что мне запомнилось в турне больше всего – как из замерзшего Ванкувера после долгого перелета мы попали в солнечный Лос-Анджелес, к пальмам, солнцу, цветущим азалиям. Три дня в Лос-Анджелесе – одно выступление, три дня в Сан-Франциско – одно выступление. В Сан-Франциско мы пошли с Наташкой гулять вдвоем. Моисеева и Бобрин от прогулки отказались, Миненков отправился куда-то по делам. Мы вышли в четыре, вернулись к десяти. Обратно возвращались в напряжении: зарево неона, вокруг одни порноафиши. Господи, думаю, куда мы попали, ведь всего три часа назад все казалось таким пристойным! Солнце садится быстро, оно исчезало прямо на глазах, только горы становились ярко-бордового цвета. И сразу – ночь и неон.

В Колорадо, на высоте двух тысяч метров, я со своим кашлем совсем сломался. Разреженный воздух, еще не зажившие легкие, – я начал задыхаться. Все оставшиеся города проскакивали мимо сознания. Детройт – я пью таблетки, Цинциннати – я пью таблетки. В Индианаполисе мы всей гурьбой часов в девять вечера решили пойти поесть. Думали, Америка – значит, все ночью работает, и пицца небось на каждом углу. Ни одного человека, кроме нас девятерых. Наконец нашли пиццерию, которая закрывалась: полы вымыты, стулья уже на столах. Хозяин от нас отказывался, предлагал взять еду домой, но мы его уговорили. Заказали три самые большие пиццы – голодные были как звери. Хозяин удивился – три больших? Тут же собрали стол, принесли кока-колу. Первая пицца, раз – и нету. Вторую мы уже ели обстоятельно, с разговорами. От третьей каждый съел по небольшому кусочку. Миненков с Бобриным допустить такое не смогли, начали запихивать в себя оставшиеся огромные ломти. Не от жадности – завод подстегивал, неужели не одолеем?

В Сибири я начал кашлять до приступа. В Москве сделали рентген, а у меня полузарубцевавшиеся легкие. Первого мая в восемь утра пришла медсестра из районной поликлиники сделать мне укол. Мы с Ольгой жили тогда у моих родителей, она спит, родители спят, я пошел колоться на кухню. Лечь некуда, стою. Как вошла игла (укол какой-то очень сложный), у меня поплыла чернота перед глазами. Потеряв сознание, я свалился на пол. Потом меня кололи с нашатырем.

Наташа. Наконец начался отпуск. Андрюшка уехал, а меня отправили на очередные сборы. Может, Татьяна Анатольевна сделала это специально, чтобы я не маялась и не тосковала? Отправили меня в Ворохту на Западную Украину, и там в Карпатских горах я познакомилась с Ольгой Борисовной Козловой – врачом-психологом, которую Тарасова отправила следом за мной. Так как Ольга Борисовна прежде работала с Бобриным, я воспринимала ее не как психолога, а как весточку от Игоря. С тех пор началась наша дружба, и хотя, как мне казалось, в психологах я не нуждалась, но болтала с Ольгой Борисовной уже в Москве по полтора часа по телефону. Звонила всегда, когда мне было плохо.

В Ворохте впервые с «тарасятами» оказались Ростик и Наташа, но я почему-то с ними нечасто общалась. Мы ползали по горам, пели песни под гитару. Я вновь начала толстеть, и Ольга Борисовна отправляла после обеда, когда все ложились спать, тренера по ОФП гулять со мной по горам. Так прошел отпуск.

В Одессе летом мы начали разучивать новую программу. Я дулась на Татьяну Анатольевну, мне казалось, что она плохо ко мне относится. Постепенно я научилась с ней общаться, а может, стала хитрее или поняла, что она имеет право на претензии ко мне. Как только начали работать, жизнь вошла в привычную колею. Совместное дело и общая цель всегда очень объединяют. Мы быстро подготовили произвольный танец и с интересом разбирали блюз – оригинальный танец.

…В 1981 году Татьяна Анатольевна пригласила из Ленинграда молодого, но уже знаменитого хореографа Дмитрия Брянцева, чтобы он поставил нам несколько показательных номеров. Работать с ним было интересно, но, похоже, мы сами не могли тогда оценить, чем занимаемся. Вроде честно выполняем все, что он говорит. Только спустя несколько лет я поняла, сколько всего нового мы узнали в те дни. Сколько поддержек, трюков, в наш танец мы ввели даже элементы акробатики. Постановочная манера Брянцева абсолютно не похожа на манеру Татьяны Анатольевны, но разная стилистика нам не помешала, наоборот – подняла. Мы долго выступали и с «Танго», и с «Русским танцем», которые придумал нам Брянцев, а его постановку «К Элизе» Бетховена мы использовали до последнего дня спортивной карьеры… Если Брянцев не знал, как перенести свои замыслы на лед, вмешивалась Тарасова. Они хорошо дополняли друг друга.

…Спустя пять лет мы решили вновь попросить Брянцева поработать с нами. Теперь он уже был москвичом, главным режиссером театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, что, наверное, и помешало ему заняться нами. Нет, он не отказался, но найти время для новой работы не смог. А может быть, и мы не были достаточно настойчивыми?..

Летом в Ворохте тренер по ОФП показывал нам приемы карате – модной тогда борьбы. Приехал Андрюша, познакомился и с тренером, и с карате. Потом обратила внимание на наши ужимки и прыжки Тарасова, ей показалось интересным использовать элементы карате в произвольной программе.

Перед новым сезоном мы подготовили еще и показательный танец на музыку Бетховена «Эгмонт». Он вызвал много споров, кто-то даже написал в газете: «…грех разрешать использовать фигуристам такую музыку».

3 октября 1981 года умерла мама… Так горько, что она была со мной все то время, когда мне приходилось трудно, а когда пришли радость и успех, ее не стало… Уход мамы произошел так неожиданно, удар оказался так ужасен! Если бы не Татьяна Анатольевна, не знаю, что бы со мной случилось. Выводила меня из страшного состояния она одна.

А я должна улыбаться, когда выступаю! Через некоторое время после похорон мы поехали на показательные выступления и взяли с собой папу, чтобы он не оставался один.

Если б такое горе произошло на пару лет раньше, на спорт сил у меня бы не хватило, но я уже окрепла, стала на обе ноги. Мама будто поняла, что за меня теперь можно не беспокоиться…

В декабре мы выиграли турнир Les Nouvelles de Moscou. В январе в Риге победили Моисееву и Миненкова и впервые стали чемпионами СССР. Ира и Андрей считали, что их засудили. Не знаю, но мы выступали хорошо. Разговоров пошло много, я к ним не прислушивалась. Я уже полностью уверовала в собственные силы. Игорь Александрович Кабанов, посмотрев нашу новую программу, сказал, что он доволен появлением у нас солидных одинаковых прокатов. Это означало важный этап в нашей работе – появился уровень, ниже которого мы опуститься уже не могли. И это рождало уверенность в себе.

Наверное, Ира и Андрей надеялись, что вернут себе лидерство на чемпионате Европы, но и там мы их победили, и, по-моему, без особых сложностей. Кроме одной – перед чемпионатом я потеряла платье.

Большую часть недели я жила в гостинице «Советская», рядом с СЮПом, так как на дорогу из Чертаново у меня уходило полтора часа. Начала я собираться на чемпионат Европы. В гостиницу за мной приехал папа, мы сложили вещи, и он отправился ловить такси. Я держу в руках пакет, куда все подряд покидала, сверху пакета – платье для произвольного танца, которое брала на тренировку, где нас снимал фотокорреспондент.

Улетали мы днем, и я решила до утра отложить возню с чемоданом. А утром смотрю – платья у меня нет! Я оставила его в такси. Папа обзвонил все таксомоторные парки, но платье не нашлось.

Я позвонила Татьяне Анатольевне: «Вы только очень не пугайтесь…» Но ей уже стало плохо, она решила, что случилось какое-то несчастье. В тот год после смерти мамы она на все, что касалось меня, реагировала совсем не так, как прежде. Татьяна Анатольевна сказала: «Что поделаешь, в разминочном придется кататься». Ситуация, конечно, ужасная. Я так и выступала на чемпионате Европы в разминочном костюме. К чемпионату мира сшили новое платье, но оно не выглядело так нарядно, как первое, потерянное, – на том была очень красивая вышивка. Зато оно осталось на фотографиях.

Перед чемпионатом Европы со мной обязательно что-то случается. На следующий год я обварила ноги кипятком, еще через год, выходя из машины, сунулась поправлять ремень, а Игорь в это время хлопнул дверцей прямо мне по руке.

Чемпионат мира 1982 года. Год Торвилл и Дина, их звездное время. Тогда они показали, на мой взгляд, лучшую свою программу, поставленную на музыку известного на Западе шоу «Мак и Мейбл». Она состояла не только из оригинальных, но и из очень гармоничных шагов и элементов. Одетые в золотые костюмы Джейн и Крис – они в полном смысле слова блистали на льду. Их последующие программы – «Цирк», «Болеро» – более популярны и известны, но мне кажется, англичане в них выглядели тяжелее.

В то, что мы можем выиграть этот чемпионат, я совершенно не верила, несмотря на то что Татьяна Анатольевна всюду объявляла о наших притязаниях на лидерство. Она обязана была это делать – такой у нас вид спорта. Не скажешь ты – тут же найдутся в сборной другие, кто объявит, что первое место должно принадлежать им. Не заметишь, как тебя оттеснят на вторые роли.

Торвилл и Дин получили множество шестерок, я же вполне довольствовалась своей серебряной медалью. Но одно омрачало цепочку бесконечных моих радостей – Игорь занял восьмое место. Мы с ним ходили по Копенгагену, прощались. Я уезжала в турне – он возвращался в Ленинград. И вдруг, придя в гостиницу, узнаем, что за отличные показательные номера его тоже приглашают в турне – и получается, что мы опять вместе!

Игорь привез на чемпионат замечательную программу. С Юрой Овчинниковым, который его тогда тренировал, они прекрасно работали, хотя отношения у них уже начали портиться. Игоря раздражало, что Юра может опоздать на тренировку, может прийти на нее после ночной гульбы. Тем не менее Юра старался, изобретал, они подготовили необычную и интересную произвольную программу, но нашему руководству она категорически не понравилась. Тогда ребята начали судорожно восстанавливать с добавлениями прошлогоднюю. Кто займет первое место на чемпионате Европы – Бобрин, француз Симон или немец Шрамм, – решалось в последний день. Игорь вышел на лед первым, и в этот момент началась демонстрация польских эмигрантов. Они перелезли через бортик, окружили Игоря и стали грозить ему, обвиняя во всех грехах советского строя. Демонстрантов долго не могли вывести с катка. Наконец, лед опустел… и тут начали выяснять: нужно ли заново заливать лед. Незапланированный перерыв продолжался минут двадцать. Игорь, как и любой другой на его месте, перегорел, не успев начать кататься. Хорошо, хоть третье место занял. И ни один корреспондент, ни один комментатор не имел права сказать или написать, что же происходило и отчего Бобрин так выступал. Как же так, протестовали против советской власти! Ее всем полагалось любить и уважать!

На чемпионате мира Игорь стоял вторым после «школы», третьим – после короткой программы… Я никак не могла понять – за что его поставили в третий день седьмым, если он безошибочно выступил в произвольной программе? Кстати, Овчинникова не посылали на соревнования, а без тренера выступать намного труднее.

Начали поговаривать, точнее, приговаривать, мол, Бобрину пора оставить спорт. Игорю тогда шел двадцать восьмой год. Не слушая никого, он продолжал тренироваться, отлично начал сезон, подготовив интересную программу. На чемпионате страны Игорь хорошо выступил в короткой программе, сделав ошибки в произвольной, – стал вторым после Фадеева. Но Игорь не восемнадцатилетний спортсмен, он умеет подводить пик своей формы к главным событиям, и не имело смысла делать этого раньше, чем начнутся международные старты. Не сомневаюсь, что на чемпионате Европы Игорь обошел бы и Котина, и Фадеева. Но, может быть, именно поэтому тренерский совет решил исключить его из сборной, хотя он в стране второй?

Страшный удар. Мы узнали об этом, убирая елку после Нового года. Я выметала иголки, и мне казалось, что Игоря точно так же вымели из спорта.

В начале лета 1983 года мы поженились.

На свадьбе все говорили только о том, как я должна выступить на предстоящей Олимпиаде! Наконец встал Игорь и сказал: «Давайте наконец поднимем бокалы за мою жену».

Андрей. В 1982 году, когда мы с Наташей впервые стали вторыми в мире, с англичанами мы, конечно, еще и не соревновались. Мы отстаивали право быть лидерами в собственной сборной.

Вот на следующий год, когда англичане пропустили чемпионат Европы, мы уже ехали с ними бороться. Готовились. Много работали над обязательными танцами. Выучили тяжелейший рок-н-ролл – его определили в тот год в оригинальный танец. Спустя лет десять я посмотрел видеозапись и подивился, как мы сумели такой танец подготовить. А произвольный – буги-вуги, в медленной части популярная цыганская мелодия и какая-то беготня в последней. Компот. Но вполне в традициях того времени.

Наше лидерство в стране теперь уже ни у кого сомнения не вызывало. Моисеева и Миненков простились со спортом еще в декабре 1982-го на традиционном зимнем московском турнире. В апреле 1983 года Ира родила дочку.

Во всяком случае, если не побеждать, то хотя бы соревноваться с Динами я уже настроился, но Джейн не поправилась после травмы, и мы победили на чемпионате Европы в Дортмунде. Когда мы там появились, нас все поздравляли заранее. Подошел с поздравлениями и англичанин Слейтр. Я ему говорю: «Ники, не мешало бы еще и прокататься». А он: «Зачем? И так все ясно».

И тут я начал примеряться к высшему чемпионскому званию. Но Торвилл и Дин приехали в Хельсинки на мировое первенство с новой суперпрограммой «Цирк». Я думал, ребята после травмы плоховатенькие, а они катались великолепно. Судьи оценивали их выступление шестерками и в обязательном, и в оригинальном, и в произвольном танцах. Для нас такой поворот событий – сильный удар. Англичане выступали все время перед нами, и Наташа сорвалась. Увидев их первые шестерки, она начала на льду буквально из себя выдираться, а когда такое происходит – жди ошибки. Во второй серии оригинального танца прямо перед судьями она упала. Тут же арбитры стали, как говорят, нас цеплять. Устроили борьбу с Блюмберг – Сиберт. Оригинальный танец мы американцам проиграли следом за обязательным. Ехали бороться за первое, а в итоге чуть не упустили второе.

Наташа. В мае 1982 года к нашей группе присоединились Ирина Чубарец и Станислав Шкляр, чемпионы Украины в бальных танцах, или, как еще говорят, в танцах на паркете, хореографы Ростика и Наташи. Шкляры (как мы их называли) учили нас танцевать рок-н-ролл, о нем мы не имели никакого понятия. Начали мы учиться на полу. От занятий я была в восторге.

Page 8

Андрей. Мне кажется, выбор музыки для нового произвольного танца – на самом деле танца, изменившего не только нашу судьбу, но и целый вид в фигурном катании, – принадлежит Владимиру Всеволодовичу Крайневу, знаменитому пианисту, который заразил этой идеей свою жену Татьяну Анатольевну.

Прошли Олимпийские игры, прошел чемпионат мира, мы вернулись домой из турне, где запасались пластинками, покупая все новое, что появилось в музыке, все, что представляло хоть малейший интерес. Прошел месяц после нашего возвращения, прежде чем Татьяна Анатольевна сказала нам о «Кармен».

За этот месяц мы еще успели съездить во Францию, и отсутствие даже идей новой программы меня не волновало. Меня мучали проблемы куда серьезнее: я никак не мог определиться, оставаться мне в спорте или пора уходить. Решался вопрос предстоящего четырехлетия. Выступать еще один сезон – он мог дать звание чемпионов (Торвилл и Дин ушли в ледовый балет) – или протерпеть еще четыре года? Может, имело смысл выиграть золотые медали в 1985 году и уйти? Но все же я склонялся к тому, чтобы еще потянуть лямку, но предупреждал девочек (Наташу и Татьяну Анатольевну. – Прим. ред.), что к Олимпиаде в Калгари мне уже перевалит за тридцать. Дин выиграл Сараево в двадцать пять лет, Торвилл моя ровесница, и оба они уже оставили спорт. Сомнений масса. Физическое состояние меня не волновало, тревожило – не выкачал ли я за столько чемпионатов, за столько лет в фигурном катании из своей души все, что в ней было, до донышка, без остатка?

Когда Татьяна Анатольевна предложила новый танец, я подумал: «Тоже мне открытие, это же похоже на то, что катали Моисеева и Миненков». Я тогда сказал, что у меня единственная просьба: чтобы мы танцевали под другую музыку. Мне обещали, что так оно и будет. Но все равно финальные части по музыке получились почти одинаковые.

В мае мы стали набирать элементы для будущей произвольной программы. Шестого июня нам вручили в Кремле ордена, и сразу же Татьяна Анатольевна отпустила всех в отпуск, а в июле в Томске началась серьезная работа. Перед Томском мы с Наташей изучали Мериме и на постановке, что называется, завелись. Через месяц танец, пусть собранный вчерне, мы уже прокатывали. Повезло, что не сбил с толку снятый тогда же испанцами фильм. Я слышал о нем, но увидел через год, иначе мне бы пришлось тяжело. Испанский темперамент, испанские движения у нас не в крови. А так вся моя информация заканчивалась на постановках «Кармен» в советских театрах.

У меня сложился свой образ Хозе, и я кричал Татьяне Анатольевне: «Я должен быть другим!» Не все получалось гладко: мы или резво шли вперед, или останавливались и топтались на месте. Год назад очень быстро придумалась «Русская ярмарка», но потом танец без конца трансформировался, а «Кармен» после постановки изменялась мало.

Наташа. Меня долго мучали мысли о заезженности сюжета «Кармен» в фигурном катании. Не хочу обижать Моисееву и Миненкова, но меня не взволновал их танец. Я не беру под сомнение главное: Ира и Андрей – великие мастера, их произвольная программа «Блю Бах» потрясла меня, как говорят, до глубины души, а с «Кармен» такого эффекта не получилось. Моисеева и Миненков разучивали этот танец при мне, я уже тренировалась в группе Тарасовой. То, что о той их работе много говорили специалисты, – помню; то, что публика считала его выдающимся, – тоже помню, а сам танец – нет. И поэтому ближайшая и по времени, и по месту ледовая интерпретация знаменитого сюжета не являлась для меня тормозом.

…Мы еще к Олимпиаде 1984 года собирались ставить произвольный танец на испанскую мелодию, и, насколько я помню, Татьяна Анатольевна тогда уже решила, что музыку для программы возьмем из балета Бизе – Щедрина. Я не один испанский танец под ее руководством откатала – они подходили под мой темперамент. Но потом Тарасова переиграла: тактически правильно показать на Олимпиаде русскую программу. «Кармен» пришлось подождать до следующего сезона. Но когда мы за нее взялись, стало ясно, что нас не устроит традиционная программа из четырех различных музыкальных кусков. Само так получалось, что танец логично развивался по единому сюжету, по общей теме, он сам не дробился на быстрые и медленные части. Может, у Тарасовой и давно созрел такой замысел, но мне казалось, что движение к новому проходило естественно, само по себе. И, конечно, я предполагать не могла, что танец назовут выдающимся…

Шла работа. Трудная. Никто из нас не задумывался, что рождается программа, не похожая на другие. Поставили мы ее очень быстро, единственное, что задерживало, – последняя часть. Никак не придумывалось, как же меня «убьет» Андрюша. Хотелось, чтобы финал не стал похожим на сотни финалов «Кармен». Сейчас кажется смешным, как долго мы обсуждали последние мгновения Кармен. Андрюша часами валял меня на льду. Боялись, что я отморожу руки или ноги. Самое интересное, что в конце концов я до льда не добиралась, а умирала на колене у Андрея.

Многое обсуждалось нами заранее, до выхода на лед. Каждый день я начинала с того, что представляла, как должен выглядеть тот или иной отрывок. В программе элемент, который я придумала дома. Такое случилось со мной впервые. Я в очередной раз сидела над Мериме, пытаясь представить себе один из эпизодов переложенным на танец, как вдруг увидела движение, точно его передающее. Как назло, Тарасова заболела и в этот день не пришла на тренировку. Мы попробовали, и моя идея показалась нам интересной, а на следующей тренировке она понравилась и Татьяне Анатольевне. Для меня ее высокая оценка была важна. Впервые я участвовала в постановке не только как – пусть способный – исполнитель, а и как сорежиссер. Вот главное, что у меня связано с «Кармен».

Впервые я сознательно работала над образом героини. Это была моя Кармен. Я вкладывала в нее все, что есть во мне. Я оправдывала ее, иначе как бы я могла стать ею? Я почти в любой ситуации женщин оправдываю.

Если быстрые части программы то получались сразу, то долго не давались, медленная сложилась моментально, на вздохе. Например, после того как закончилась постановка первой части, мы потом долго ее обкатывали, во многих элементах она казалась неловкой, неудобной. Нередко, работая над техникой быстрых частей, мы не могли справиться с тем, что сами придумали. А медленную как поставили, так и катали спустя год без изменений.

Андрей. Все говорили: «Ох, как здорово!», «Вот это танец!», а мы с ним сперва проиграли турнир на приз газеты Les Nouvelles de Moscou, а затем чемпионат СССР. Для меня эти поражения сыграли положительную роль. Я тогда решил, что поскольку меня ругают за две ноги (катание на двух ногах, а не попеременно в спортивных танцах считается большим недостатком), то я буду отстаивать свои права твердо, пусть режут меня, кромсают. Я поругался с девочками. В танце я поддерживал Наташу, опираясь на обе ноги, на одной мне такую поддержку не сделать, а Татьяна Анатольевна этого требовала. Я отвечал, что коньки положу на полку, но так делать не буду. Мне надоели разговоры: «Партнер, конечно, хороший, но все время стоит на двух ногах». Меня они, естественно, задевали. Работа на партнершу, конечно, дело благородное, но не будь Наташа такой яркой, еще неизвестно, как бы мы выглядели. Правда, тогда существовала такая мода: партнерша – лицо дуэта, а партнер – незаметная ее поддержка. Дин все поломал.

Англичан жизнь заставила стать законодателями другого стиля. В их дуэте Джейн немного от Криса отставала и, наверное, от этого выглядела чуть зажатой. Через пару лет после их ухода из спорта я посмотрел запись «Болеро», с которым они блистательно выступали в последнем своем сезоне, и увидел, как Джейн неожиданно раскрылась. И мне показалось, что Крис перестал быть абсолютным лидером в дуэте.

…Медленная часть начиналась с того, что Хозе тащит по льду Кармен, мне нравилось это движение, оно отвечало сюжету, и у меня в тот момент всегда мурашки по телу. Такая любовь – несчастная, тягучая: тяну, а отпустить не могу. Но тогда такой элемент вызвал споры. Позже даже в правила записали, что подобное движение в танцах выполнять нельзя. Нас, к счастью, не наказали.

Меня не волновало, что существовали десятки фильмов, сотни постановок «Кармен». Единственное, что смущало, – танец на эту музыку из программы Моисеевой и Миненкова слишком хорошо еще помнили те, кто работает в фигурном катании. «Кармен» Иры и Андрея создавалась на моих глазах. Я попал к Тарасовой в ноябре 1976-го, танец только-только поставили. Увидев его, я находился в шоковом состоянии. Такой красоты я еще не наблюдал. Спустя несколько лет, когда мы относились к ребятам как к досягаемым соперникам, я уже по-другому смотрел на их «Кармен». Танец мне по-прежнему нравился, и мне очень не хотелось, чтобы мы хоть в чем-то их повторили.

В уникальность нашей программы я поверил только тогда, когда мы ее целиком показали зрителям. Вдруг я понял, что публика сидит после него как одурманенная. Я жил в этом танце, но он мне был интересен только тогда, когда я исполнял его от и до. Он как никакой другой зависел от моего состояния здоровья или настроения. Когда мне приходилось худо, в нем оказывалось больше горечи, когда мне было хорошо, то в определенных частях прибавлялось радости, – это происходило помимо меня, моего желания – такой получился удивительный танец.

Второй раз я почувствовал, что «Кармен» нечто большее, чем просто удавшийся танец, когда на каток пришла Пахомова. До нее с делегацией Спорткомитета побывал на СЮПе Горшков, он смотрел танец молча, об ошибках ничего не сказал. Татьяна Анатольевна в то время месяц лежала в больнице, и мы тренировались без нее: день – обязательная программа, день – произвольная. Я приходил домой без сил. «Господи, – думал я, – еще четыре таких года!»

В день визита Людмилы Алексеевны нам по плану полагалось прокатывать оригинальный танец. Мы его и прокатали. Потом встали с Наташкой, подышали-подышали, сказали: «Поехали» – и от начала до конца еще и произвольный танец. Неудобно, все же – Пахомова. То, что к нам на тренировку пришел тренер соперников (у Пахомовой тогда занимались Батанова – Соловьев), я расценил как Поступок. Она, видимо, решила увидеть своими глазами то, о чем уже шли разговоры. Нам так хотелось показаться перед Пахомовой, что катались мы с необыкновенным эмоциональным подъемом.

Я не люблю смотреть со льда, кто сидит у борта и как реагирует. Но в финале у нас такие шаги, что можно поглядывать по сторонам. Обычно у меня и времени не бывает бросать взоры на трибуны, особенно в начале сезона. Потом уже, когда раскатаешься, можешь следить: забирает или не забирает.

А тут я увидел лицо Пахомовой…

Она сказала: «Спасибо, замечательный танец вы сделали». И ушла.

Наташа. Осенью 1984 года в Харькове, куда после летних тренировок съехалась вся сборная, мы начали показывать новую программу по частям. В Харькове собрались все ведущие специалисты нашего фигурного катания… и никто не сказал о нашем произвольном танце доброго слова. Зато высказали огромное число замечаний: «Где ваш хваленый ход?», «Где сложность поворотов?» Мы не воспринимали замечания в штыки, продолжали работать.

Наконец мы показали программу целиком, причем на публике. На первом же прокате Андрей свалился и подшиб меня. Но мы встали и довели танец до конца. Публика приняла нас хорошо, это как-то успокаивало, хотя упасть на первом же прокате!.. На следующий день мы уже не падали, но от вчерашней неудачи осталась какая-то зажатость. А зрители программу приняли еще лучше.

Никогда так рано, в сентябре, у нас не бывал полностью готов произвольный танец. Первыми, кому мы показали «Кармен», были друзья Татьяны Анатольевны, которым она доверяет и которые раньше других оценивают ее новую работу. Им танец очень понравился, но и они высказали свои поправки. Все говорило о том, что спокойная жизнь нас не ожидает, хотя в глубине души я была уверена, что все закончится для нас хорошо.

Главный парад новых программ – традиционный международный турнир на приз газеты Les Nouvelles de Moscou. Начало декабря. Мы выступили, по-моему, очень хорошо. Я сидела в раздевалке, абсолютно уверенная, что мы победили, даже тени сомнений не возникало. Климова и Пономаренко вышли на лед после нас. И вдруг я услышала их оценки… Вошла в раздевалку к Андрею, говорю: «Мы проиграли», он в ответ: «Да, мы проиграли». Такая нахлынула обида на всех: на судей, на зрителей, не знаю даже на кого.

К чемпионату СССР, который в начале января проходил в Днепропетровске, мы кое-что переделали, сняли две поддержки, считающиеся запрещенными, подчистили элементы и от злости, что нас не поняли, катались с каждым разом все лучше и лучше. Мы лидировали весь чемпионат и десять минут после него. Увидев на табло шестерки – балл чемпионов, Татьяна Анатольевна выдохнула: «Выиграли». Мы еще продолжали принимать поздравления, когда сказали, что при окончательном подсчете мы проиграли один судейский голос. Но эти десять минут свою роль сыграли. Они морально меня подняли, и почему-то сообщение о проигрыше оказалось не таким болезненным.

Очевидно, судьи не поняли танца, не увидели в нем перспективы, а скорее всего, их тянуло назад, к стереотипам. Но, как и месяц назад, у нас никаких сомнений насчет собственной программы не было.

Через год единый сюжет в произвольном танце демонстрировала уже половина пар на чемпионате мира, спустя два года он доминировал.

А сколько лежало цветов на льду в Днепропетровске, буду помнить долго!

Может, наша вина заключалась в том, что судьям с единственного предстартового проката было трудно оценить новое направление, а на тренировках мы целиком программу не показывали. Готовясь к чемпионату Европы и до самого отъезда в Гётеборг, где он должен был проводиться, я не сетовала на несправедливую судьбу я опиралась на мнение Тарасовой, которая уверяла, что случай в Днепропетровске – уникальный, на европейском первенстве он не повторится. Не знаю, верила ли она в это сама. Тем не менее я приехала в Швецию, абсолютно уверенная в победе. Не знаю, получилось бы у меня и дальше сохранять эту веру, если бы мы проиграли, но в Гетеборге нас приняли сразу. Все судьи – единогласно. Когда объявили «Кармен», двери катка остались открытыми – и билетеры, и полицейские столпились у льда. В финале судья из Франции рыдала.

…Когда нас в Гетеборге впервые объявили чемпионами, я восприняла это событие куда спокойнее, чем на следующий год. Мне казалось, звание перешло к нам по наследству, абсолютно законно. Пьедестала не помню. Зато хорошо его запомнила на турнире в Москве и чемпионате СССР в Днепропетровске…

Наверное, в Гетеборге я настолько устала, что у меня наступил «закат программы», – существует такое понятие. Но зрители таких изменений не замечают. В Гетеборге вся судейская бригада поочередно нас поздравила – это большая редкость.

В Гетеборге определялись не столько золотые медали, сколько место лидеров в мировых танцах после ухода Торвилл и Дина. К чемпионату мира в Токио почему-то трудно стало готовиться физически, может, конец сезона? А перед Токио враз наступило облегчение. Я и представить себе не могла, что проиграем.

Андрей. Когда начался новый этап в танцах? С «Болеро», показанного Торвилл и Дином в 1984 году, или «Кармен» – программы, родившейся на следующий год?

Думаю, он начался с «Вестсайдской истории» – произвольной программы Моисеевой и Миненкова, поставленной Тарасовой в 1978 году. Но Ира и Андрей, чемпионы мира, с ней проиграли свои титулы. Их танец опережал время. Судьба нашей «Кармен» сложилась счастливее – этот танец появился вовремя. А проигрыш в Днепропетровске – внутренняя судейская, не очень чистая кухня. Для зарубежных арбитров мы поддержали «Болеро» – направление, выбранное Торвилл и Дином, даже не столько поддержали, сколько продолжили общее дело. Для меня «Русская ярмарка» – программа, как стало принято говорить, со сквозным сюжетом. Ничего не сваливается неожиданно: чемпионские программы Криса и Джейн «Мак и Мейбел», «Барнеум» (цирк), по сути, те же танцы с заложенным в них сюжетом. Но ведь и в 1979 году у нас был «Чаплин»!..

После провала «Кармен» в Днепропетровске, когда мы оказались вторыми, я для себя окончательно решил – буду тренироваться еще четыре года. Три чемпионата наступать на пятки Торвилл и Дину и остаться вторыми?!

Не было ни одного аргумента, который мог бы меня убедить, что наказаны мы по существу, что ряд элементов, используемых нами, запрещен. Нет, такие обвинения нам не предъявлялись, скорее всего, работники Спорткомитета боялись, что я не потяну четыре года, и торопились меня списать. Открыли мое личное дело. Год рождения 1957-й, в Калгари ему уже будет за тридцать, а тут рядом есть хорошие фигуристы помоложе, надо их толкать в лидеры. И неважно, что разница всего-то в два года. А само фигурное катание ничего не потеряло от соперничества двух советских пар, наоборот, оно только выиграло.

Были в СССР три лучшие школы спортивного танца: Дубовой, Пахомовой и Тарасовой. Первые две основные силы тратили на абсолютное овладение обязательной программой, у Тарасовой главными были оригинальный и произвольный танцы. Если б мы в тот год ушли, осталось бы в танцах только одно направление – одинаковые пары. Лидеры первых двух школ, что выходили тогда на лед во время главных всесоюзных соревнований, – это Климова – Пономаренко и Батанова – Соловьев (позже Анненко – Сретенский). На мой взгляд, и первые, и вторые оказались подражателями классической английской школы: чистые технари, стопроцентные параллельные руки, одинаковый поворот головок, одинаковые улыбки… А вот Торвилл и Дин успешно развивали нашу отечественную эмоциональную школу.

…Днепропетровск сильного морального удара, как ни странно, мне не нанес. Я намного сильнее переживал поражение в Москве. Первые пару недель я тренировался с самой вредной мыслью – докажу! Внутри все горело от несправедливости, а надо было придавить в себе амбиции, иначе будет только хуже. Потом остыл, и на чемпионат Союза приехал не доказывать, а выступать. Кто сильнее – мне и без того было ясно. Во время соревнований я видел, что катаемся мы хорошо, нравимся и судьям, и зрителям. Нравимся себе, но тут ощущения субъективные, далеко не всегда совпадающие с мнением той же публики или Тарасовой. Закончили. Увидели шестерки на табло… Я считать баллы не стал, тем более никогда этими подсчетами не занимался, просто понял: все хорошо. Подбегают, поздравляют не только свои, но и люди незнакомые. Сдаю допинг-контроль. Вдруг вокруг меня установилась тишина, сразу стало все понятно.

Не помню, встретил ли я в тот вечер Сережу Пономаренко, впрочем, меня и не волновал вопрос: стыдно ему или нет – это же не его, а тренерские проблемы. Я исполнил свою программу, он – свою, и, скорее всего, Сережа уверен, что отработал прекрасно, тем более нашего выступления он не видел. Мы с ним спортсмены, а не функционеры, подстроившие такой результат. Что ж сделаешь, если фигурное катание, тем более танцы, спорт необъективный: нет критериев, по которым можно сравнивать. Я на Сережу и Марину никогда не обижался. Даже тогда, когда они нас на пьедестале не поздравили. Обидно было за них, за эту обязанность – выполнять тренерскую установку. Я не сомневался, что на первенстве Европы все сложится совсем иначе.

В Гетеборге злорадства на пьедестале я не чувствовал, сердце наполнилось счастьем. Для меня сезон 1984–85 годов начался именно с февраля, с чемпионата Европы в Швеции. Я много лет готовился к тому дню, когда стану первым. Что поделаешь – это произошло в Гетеборге.

Наташа. Популярность «Кармен» превзошла все ожидания. Кто-то подсчитал, что по ЦТ его показали за сезон семь раз! Спустя два года нас пригласили выступить в Англии и настаивали, чтобы мы непременно вышли на лед с «Кармен». Танец постоянно приходилось вновь вспоминать. Правда, это только кажется, что ничего не помнишь. Услышишь музыку – и привычные движения сразу возвращаются.

Впервые во время подготовки программы мы с Андреем совершенно не ссорились. Обиды и выяснение отношений в дуэте, особенно в постановочный период, – дело обычное. Нас с Андрюшей долго считали исключением из правил: по сравнению с другими у нас скандалы возникали относительно редко.

Музыка, выбранная Татьяной Анатольевной, показалась мне вначале слишком мрачной. Тема любви в ней только трагическая. Но музыку надо слушать много раз, пока она в тебе не отзовется и не начнет жить в душе постоянно. Музыку компонуют так, чтобы она не вышла за обязательные четыре минуты, потом уже ищут движения. С «Кармен» же все обстояло иначе.

Когда мы уехали на показательные выступления в Австралию, то заранее знали, какой будет у нас танец в следующем сезоне. Там, обсуждая его, мы придумывали элементы, даже пытались изобразить фрагменты, а уложенную в обязательное время музыку услышали только тогда, когда вернулись. Татьяна Анатольевна говорила, что складывалась музыка тяжело и долго, но так как ее отбирали без нас, прошло много времени, пока она в моей душе зазвенела.

Во время постановки я, пусть в мелочах, но что-то всегда в танце меняю. Андрея это не сбивает, он знает, что я не могу долго одинаково кататься, и на ходу подхватывает (в прямом смысле слова) мои предложения. Мы очень скатались за много лет. Бывает, что ему мои изменения не нравятся. Но в таком случае, мне кажется, либо он, либо я в плохом для тренировки состоянии. Во время же работы над «Кармен» он не вспылил ни разу, потому что, когда мы оба были в хорошем настроении, мы понимаем друг друга с полуслова. Нет, я ничего не меняю «в ногах», от чего можно сбиться. Я меняю настроение, поворот головы, жест. Я часто меняла свое настроение в части «Тореадора»: от серьезного – до полного разгильдяйства. Коррида! Если на турнире Les Nouvelles de Moscou для меня главным казалась строгость почти балетных движений, то на первенстве мира я танцевала уже так, как в моем понимании танцевала бы сама Кармен. Этот танец всегда поддавался импровизации и так зависел от нашего состояния, что, я уверена, и двух одинаковых прокатов за сотни выходов у нас не найдешь.

Я ничего не говорю про обязательный танец, про оригинальный. Зрителю они неинтересны, и их не показывает телевидение. Или, наоборот, их не показывает телевидение, поэтому и зрителю они неинтересны. Однако на протяжении последующих трех лет у нас с оригинальным танцем происходила сплошная ерунда. Когда мы его готовили, никто из нас не сомневался: никаких проблем с ним не будет. Но каждый раз выяснялось: что-то в нем не так – то элементы запрещенные, то скольжение неправильное. Мы стали регулярно проигрывать оригинальный танец, чем здорово подогревали соревновательные страсти.

Андрей. Мне Тарасова определила три роли: Хозе, Тореадор и Смерть. От третьей я решил отказаться, оставить только две – Хозе и Тореадора, причем предпочтение отдавал первому. Я понимал чувства человека, который любит до беспамятства и которого уже ничего не остановит. Такая любовь называется роковой, и конец ее всегда трагичен. Кармен же обычная женщина, и ведет она себя так, как вела бы себя любая, – это мое мнение. Ревность от бессознательной любви. Когда хоть немного в чувства примешивается расчет или, что называется, здравый смысл, ревности никогда не будет.

Я видел, как себя ведут тореадоры на корриде, и мне казалось, я понимаю, что они из себя представляют. Такому типу мужчин все равно, Кармен с ним рядом или другая женщина. Ему дорога только собственная мужская слава. Если он вышел на улицу, то исключительно для того, чтобы показать себя – не женщине, что рядом идет, а толпе, зрителю, а она или другая – неважно, кто там сбоку. И в той части, где коррида, я убираю Наташу к себе за спину. А в первой части нес на руках, дышал на нее.

Финал «Кармен» для тех давно ушедших лет закономерен. Впрочем, может, и сейчас так бывает… нет, скорее всего, нет! Нет прежнего романтизма. Сейчас сперва обзаводятся квартирой. Нас, в общем-то, такими практичными и воспитывают. Не родители – окружение, телевидение, друзья, время. Мы с Ольгой много лет встречались ежедневно, потом наступило затмение. Не знаю, мог ли я убить, но ревновал жутко. И когда началась работа над танцем, неожиданно изнутри поднялись эти прежние чувства.

Каждый следующий наш произвольный танец складывался сложнее и, без сомнения, получался интереснее, чем «Кармен». Но и зрители, и пресса вспоминали только о «Кармен». Благодаря этому танцу мы вошли в историю фигурного катания, как же не быть ему признательным всю оставшуюся жизнь?

Я считаю, раз запомнили танец, значит, мы что-то в фигурном катании сделали.

Наташа. Год под знаком «Кармен» означал бескровный королевский переворот в спортивных танцах – Торвилл и Дин не проиграли, а ушли в профессионалы непобежденными. Предыдущие четыре года мы упирались в их спины. Из-за такого долгого соперничества до конца своей спортивной карьеры мне было важно знать их мнение о наших программах. Меня всегда волновало, что они делают, какие показательные номера готовят для своего шоу. Не сомневаюсь, что такой же интерес сохранялся и у них к нам. Ведь мы состязались друг с другом почти десятилетие. Еще до Гетеборга они прислали нам в Москву телеграмму с пожеланиями успеха на чемпионате Европы. Это не обычная дань вежливости старых знакомых, в спорте таких примеров немного.

Если до их ухода меня мучило, что мы не можем с ними посоревноваться, нам этого не дают, мы превращаемся в вечно вторых, то после того как они попрощались со зрителями, над нами повисло другое: а вдруг скажут – ушли англичане, и в танцах смотреть теперь не на кого. Я считала, мало заменить Торвилл и Дина на пьедестале, надо стать чемпионами ярче, чем они. Я никогда не думала о соревновании с Мариной Климовой и Сергеем Пономаренко, которых нам упорно навязывали в соперники. Для меня соперниками всегда были и остались только Джейн и Крис.

…Мы приехали с показательными в маленький городок под Лондоном, а Джейн и Крис выступали каждый вечер в Ноттингеме. В свой выходной они приехали к нам. Мы провели вместе целый день, и они посмотрели наше выступление. Джейн плакала, когда мы вышли с танцем на музыку Альбинони.

А когда встречались на турнирах – почти не разговаривали. Мы стремились у них выиграть, но в какой-то момент я поняла, что подняться на гору необходимо, но по своей тропинке, никого не спихивая с пути. Надо заниматься своим делом. Я пережила момент, когда мне ужасно, во что бы то ни стало, любыми средствами хотелось выиграть у Джейн и Криса. Но потом я пришла в себя. Это как приступ неизвестной болезни.

Крис – всегда рассудительный, невероятно способный постановщик. Держался он всегда так, будто катался один. Джейн надолго целиком отдала ему всю себя. Рядом с талантливым человеком нередко оказывается тот, кто ради него жертвует многим, если не всем. Джейн именно такая. Насколько мне известно, их тренер Бетти Калловей занималась вопросами техники и распределения нагрузок, а хореографами у Джейн и Криса были какие-то очень известные австралийские танцоры из современного балета. Джейн и Крис оказались единственными фигуристами, кто почти за двадцать лет нарушил советскую монополию в спортивных танцах на льду.

Общаться с ними было интересно и легко. В отличие от многих они никогда не расспрашивали, на что мы живем. Их интересовала только профессиональная сторона жизни. Мы могли расходиться во мнениях, но они оба при этом оставались крайне почтительными. Так, наверное, разговаривает настоящий художник, встречаясь с настоящим художником: уважительно и только об искусстве.

Многие пытались сравнить их «Болеро» и нашу «Кармен». Я видела «Болеро», правда не на соревнованиях, а на показательных выступлениях, и шедевром этот танец мне не показался. Впрочем, мне никогда не казалась шедевром и любая из моих программ. То, что зрители называют программу выдающейся, подстегивает и помогает, но самой так думать категорически нельзя.

Андрей. Одиннадцать лет мы выступали в паре… Сколько пережито, сколько поддержек сделано, сколько элементов найдено, сколько ушло в забвение! Господи, и ведь только одна десятая придуманного попадает в программы, остальное отметается, нередко исчезают и интересные вещи.

В 1986 году мы снова выиграли чемпионат мира, но всего лишь пять судей голосовали за нас, четверо – за Климову и Пономаренко. Я тогда подумал: «Сколько же можно жечь нам пятки, все равно, пока не уйдем, первое место не отдадим». Наконец в 1987 году на чемпионате СССР в Вильнюсе я увидел справедливое судейство. Мы проиграли оригинальный танец, это был вальс, проиграли вчистую, катались неэмоционально. Никому же не объяснишь, что музыка играла на две секунды быстрее, тем более сам виноват: отдал быстрый вариант, боясь, что магнитофон во Дворце будет тянуть…

Мне кажется, что если бы с программой «Чаплин» мы вдруг в 1979 году заняли первое место, триумф получился бы скромнее, чем спустя шесть лет. Ничего не поделаешь, зритель любит «Кармен». В 1986 году, когда мы выступали с программой на музыку Рахманинова, ее принимали хорошо, но, как только кончился сезон, вновь заговорили о «Кармен». Потом мы сделали «Кабаре», не такой сложный танец по стилистике, как предыдущий, зато в нем появился гротеск, он всем понятен даже у нас. В те годы почти никто одноименного фильма, благодаря которому и родился танец, не видел… Но вновь кончается сезон и – просят танцевать «Кармен» на показательных выступлениях.

Ольга увидела «Кармен» во время открытого чемпионата Москвы, когда мы впервые показали его зрителям. Мне никогда не нравилось в отличие от Тарасовой, когда на тренировках присутствуют зрители. Идет невольная подбавка эмоций, что совершенно не нужно на тренировке. Грязная работа должна быть грязной, без свидетелей, какие бы близкие они ни были. Неожиданное поражение на следующем московском турнире Ольга восприняла так же болезненно, как и я, если не сильнее. Она никогда не вмешивалась в мою работу, хотя в то время сама была профессиональным тренером. Но иногда не выдерживала и делала замечания чисто профессиональные. Например, о «Кабаре»: «В этой программе нет рук». После ее слов я нашел жест – приветственное помахивание несуществующей шляпой.

Немного обидно за все то, что делалось после «Кармен», но с этой программой я впервые стал чемпионом мира. Ответ на загадку с фурором «Кармен» лежит на поверхности: сюжет знаком всем, и танец получился понятным. Кармен должна умереть – и она в конце умирает. Другое дело – жизнь Паганини, кто знает его биографию? Или история певички Салли, в то время, как я уже говорил, совершенно загадочная.

iknigi.net


Смотрите также