Игнатий брянчанинов биография


Игнатий (Брянчанинов) - это... Что такое Игнатий (Брянчанинов)?

Епи́скоп Игна́тий (в миру Дми́трий Алекса́ндрович Брянчани́нов; 5 (17) февраля 1807, село Покровское, Грязовецкий уезд Вологодская губерния — 30 апреля (12 мая) 1867, Николо-Бабаевский монастырь, ныне в Ярославской области) — епископ Православной российской церкви. Богослов, ученый и проповедник.

Прославлен Русской православной церковью в лике святителей на Поместном Соборе РПЦ 1988 года. Память — 30 апреля ст.ст. / 13 мая н.ст.

Содержание

  • 1 Биография
  • 2 Цитаты
  • 3 Семья
  • 4 Примечания
  • 5 Литература
  • 6 Ссылки

Родился 5 февраля 1807 года в селе Покровское Грязовецкого уезда Вологодской губернии (сейчас входит в Юровское муниципальное образование Грязовецкого района Вологодской области)[1]; принадлежал к старинной дворянской фамилии Брянчаниновых.

Ещё в детстве он почувствовал склонность к молитвенным трудам и уединению. В 1822 году, по настоянию отца, Димитрий поступил в Военное инженерное училище (ныне Военный инженерно-технический университет в Санкт-Петербурге), которое закончил в 1826 году. Перед юношей открывалась блестящая светская карьера, но он ещё до окончательного экзамена подаёт прошение об отставке, желая принять монашество. В годы учения он познакомился с монахами Валаамского подворья и Александро-Невской Лавры. Определяющей в принятом решении была встреча с иеромонахом Леонидом, будущим оптинским старцем: «Сердце вырвал у меня о. Леонид; теперь решено: прошусь в отставку от службы и последую старцу, ему предамся всею душею и буду искать единственно спасения души в уединении», — так он высказал своё впечатление от беседы другу М.Чихачёву[2]:47.

Но прошение не было удовлетворено, и Димитрий Александрович направился на службу в Динабургскую крепость, где тяжело заболел и 6 ноября 1827 года получил вожделенную отставку.

Немедленно он поступил послушником в Александро-Свирский монастырь — под духовное руководство о. Леонида. Спустя год он последовал за своим руководителем, вместе с другими его учениками, в Площанскую пустынь. Своё духовное состояние в это время Дмитрий Брянчанинов позже отразил в миниатюрах «Древо зимою пред окнами келлии» и «Сад во время зимы». В это время некоторые поступки его учителя стали казаться ему не согласными с учением святых отцов, не все недоумения мог разрешить о. Леонид[2]:60.

Когда в апреле 1829 года о. Леонид с учениками отправился в Оптину пустынь, Брянчанинов с Чихачёвым направили свой путь через Свенский монастырь к Белобережской пустыни, где встретился с делателем умной молитвы иеросхимонахом Афанасием, учеником прп. Паисия Величковского. Отсюда они отправились в Оптину пустынь, где пробыли недолго: в конце 1829 года Брянчанинов с другом оказался под кровом родительского дома, в Покровском.

Конец 1830 — начало 1831 года Дмитрий Александрович Брянчанинов провёл Семигородней Успенской пустыне, где написал «Плач инока»[3], о котором его современник писал: «Едва ли кто поверит, что эта книга написана почти несовершеннолетним юношей»[2]:90.

Усадьба Брянчаниновых в селе Покровское (Вологодская область)

28 июня 1831 года епископом Вологодским Стефаном Д. А. Брянчанинов был пострижен в монашество с именем Игнатий в честь священномученика Игнатия Богоносца; 5 июля был рукоположён в иеродиакона, а 20 июля — в иеромонаха. В самом конце 1831 года был определён настоятелем Пельшемского Лопотова монастыря.

28 мая 1833 года[4] был возведён в сан игумена. В ноябре 1833 года митрополит Филарет предложил игумену Игнатию настоятельство в Николо-Угрешском монастыре, но император Николай I решил иначе его судьбу, поручив управление пришедшей в запустение Троице-Сергиевой пустынью под Петербургом. 1 января 1834 года, в Казанском соборе, игумен Игнатий был возведен в сан архимандрита. В должности настоятеля пустыни он оставался до 1857 года и за это время ему удалось привести её в порядок как в духовном, так и в хозяйственном отношении. Здесь был образован хор, советы которому давал М. И. Глинка.

Весной 1847 года, после тяжелой болезни, архимандрит Игнатий подал прошение об увольнении на покой в Николо-Бабаевский монастырь. Ему был разрешен лишь отпуск на 11 месяцев, который он и провел в этом монастыре. Здесь он написал несколько очерков. В 1848 году он возвратился в Троице-Сергиеву пустынь.

В 1847 году впервые появились в печати его литературные произведения: в журнале «Библиотека для чтения» были опубликованы статьи: «Валаамский монастырь» (1847. Т. 82. С. 66-90) с подписью «И. И. И.» и «Воспоминание о Бородинском монастыре» (Т. 85. С. 121—122) с подписью «И».

Игнатий Брянчанинов

21 апреля 1851 года архимандрит Игнатий был награждён орденом св. Владимира 3-й степени[2]:199.

27 октября 1857 года в петербургском Казанском соборе был хиротонисан во епископа Кавказского и Черноморского[5]; 4 января 1858 года он прибыл в Ставрополь. Обустройство епархии потребовало больших трудов, у архиерея не было своего дома, половина населения епархии (линейные казаки) была выведена из ведения епископа, Синод не выделял достаточных средств, значительное число раскольников проявляло враждебность по отношению к епископу. Активным помощником стал его брат П. А. Брянчанинов (1809—1891), занимавший должность ставропольского вице-губернатора. За недолгий четырёхлетний срок управления епархией Святителю удалось наладить её жизнь.

Занятия по управлению епархией не отвлекли его от иноческого делания: он продолжал внимательно изучать монашество как науку жизни, ведущую к христианскому совершенству. Здесь он написал книгу «Приношение современному монашеству», составившую 4-й том его творений, изданных в 1867 году. Здесь написаны: «О различных состояниях естества человеческого по отношению к добру и злу», «О чувственном и духовном видении духов», «О спасении и христианском совершенстве», «Учение Православной Церкви о Божией Матери» (написано в связи с введённым в католицизме догматом о Непорочном зачатии Богородицы).

За заслуги перед Отечеством архимандрит Игнатий был награждён орденом св. Анны 1-й степени.

Болезнь заставила просить епископа Игнатия об увольнении на покой. В 1861 году прошение было удовлетворено и он 13 октября 1861 года приехал в Николо-Бабаевский монастырь Костромской епархии, где вёл уединённую молитвенную жизнь. В это время были созданы и изданы многие известные сочинения: «Слово о смерти» (1862), «Отечник» (издан после смерти святителя — в 1870 году), продолжал переписку с духовными детьми. Здесь, в усиленное занятие пересмотром, исправлением, приведением в одно целое всех статей, написанных ранее, епископа Игнатия ввёл книгопродавец и издатель И. И. Глазунов. Первые 2 тома сочинений под названием «Аскетических опытов» были изданы в 1865 год[2]:515.

16 апреля 1867 года, в Светлый день Пасхи, он отслужил свою последнюю литургию; 21 апреля были получены, только что вышедшие из печати 3-й и 4-й тома его сочинений; 30 апреля 1867 года, в воскресный день, в праздник Жен Мироносиц, он скончался.

Игнатий Брянчанинов причислен к лику святых 6 июня 1988 года. Перед канонизацией, 26 мая 1988 года, его мощи были торжественно перенесены в Свято-Введенский Толгский монастырь в Ярославле.

Цитаты

  • «Сила покаяния основана на силе Божией: Врач всемогущ, и врачевство, подаваемое Им, всемогуще.»[6]
  • «Одна, одна исповедь искренняя и частая может освободить от греховных навыков, соделать покаяние плодоносным, исправление прочным и истинным.»[7]
  • «Если ты думаешь, что любишь Бога, а в сердце твоем живёт неприятное расположение хотя к одному человеку: то ты — в горестном самообольщении»[8].
  • «Братия! Не проводите жизни вашей в пустых занятиях, не промотайте жизни земной, краткой, данной нам для приобретений вечных. Она пробежит, промчится и не возвратится; потеря её — невознаградима; проводящие её в суетах и играниях лишают сами себя блаженной вечности, уготованной нам Богом.»
  • «Смирение не видит себя смиренным. Напротив того, оно видит в себе множество гордости. Оно заботится о том, чтоб отыскать все её ветви; отыскивая их, усматривает, что и ещё надо искать очень много.»
  • «Тотчас по вкушению плода запрещенного, праотцы почувствовали вечную смерть; во взорах их явилось ощущение плотское; они увидели, что они наги. В познании наготы тела отразилось обнажение души, потерявшей красоту непорочности, на которой почивал Дух Святый. Действует в глазах плотское ощущение, а в душе стыд, в котором совокупление всех греховных и всех постыдных ощущений: и гордости, и нечистоты, и печали, и уныния, и отчаяния. Великая язва — смерть душевная; неисправима ветхость, происшедшая после потери Божественного подобия!»
  • «Извергни грех, вступи во вражду со грехом искреннею исповедью греха. Это врачевание должно предварять все прочие; без него врачевание молитвою, слезами, постом и всеми другими средствами будет недостаточным, неудовлетворительным, непрочным. Поди, горделивый, к духовному отцу твоему, у ног его найди милосердие Отца Небесного!»

Семья

  • Отец — Александр Семёнович Брянчанинов (7.5.1784 — 19.4.1875)
  • Мать — София Афанасьевна Брянчанинова (1786 — 25.7.1832)

До него в семье родилось двое детей, умерших на первых днях младенчества. После Дмитрия родились:

  • Александра (1808—18.05.1858), в замужестве — Жандр;
  • Пётр (1809—25.06.1891), самый близкий по духу старшему брату;
  • Софья (1810—21.12.1833), в замужестве — Боборыкина, умерла во время родов;
  • Михаил (23.08.1811—17.01.1887), в конце жизни — монах Оптиной пустыни, Павел;
  • Елизавета (род. 1813 г.), в замужестве — Паренсова;
  • Александр (01.05.1814—07.04.1835), перед смертью пострижен в монахи старшим братом;
  • Семён (03.12.1815—07.12.1863) и Мария (род. 1817 г.), в замужестве — Купреянова[9].

Примечания

  1. ↑ 59.034444, 39.95638959°02′04″ с. ш. 39°57′23″ в. д. / 59.034444° с. ш. 39.956389° в. д. (G) (O).
  2. ↑ 1 2 3 4 5 Ищите всюду Духа, а не буквы. Полное жизнеописание святителя Игнатия Кавказского. — М.: Сестричество во имя святителя Игнатия Ставропольского, 2010. — 544 с. — 3500 экз.
  3. ↑ Святитель Игнатий Брянчанинов. Плач инока / Приношение современному монашеству.
  4. ↑ святитель сам в письме от 17.04.1834 г. пишет, что игуменом стал в мае, хотя некоторые источники приводят дату 28 января
  5. ↑ В Летописи Оптинского скита (Т. 1 С. 393) отмечено, что первоначально он был назначен к посвящению в епископа Новгородского.
  6. ↑ Игнатій Брянчанинов. Творения: Аскетические опыты. Лепта, 2001.
  7. ↑ Свт. Игнатий Брянчанинов. В помощь кающимся.
  8. ↑ «О любви к ближнему». Ср.: «Кто ненавидит своего гонителя, клеветника, предателя, убийцу, памятозлобствует на них, мстит им, того грех очень близок к их греху. Всуе себе и другим представляется он праведником» («Чаша Христова»).
  9. ↑ Л. Соколова. Иностранные потомки дворян Брянчаниновых.

  • Свящ. Павел Хондзинский,Г. В. Бежанидзе, Н. Ю. Сухова,А. И. Яковлев, С. Е. Большакова Игнатий (Брянчанинов) // Православная энциклопедия. Том XXI. — М. : Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2009. — С. 74-89. — 752 с. — 39000 экз. — ISBN 978-5-89572-038-7
  • Ищите всюду Духа, а не буквы. Полное жизнеописание святителя Игнатия Кавказского. — М.: Сестричество во имя святителя Игнатия Ставропольского, 2010. — 544 с. — 3500 экз.

dic.academic.ru

Жизнеописание Игнатия Брянчанинова

«Поминайте наставники ваша, иже глаголашавам слово Божие: ихже взирающе на скончаниежительства, подражайте вере их».

(Евр. XIII, 7).

Жизнь Димитрия Александровича в доме родительском продолжалась до шестнадцатого года его возраста; этот первый период жизни уже был труден для него в духовном отношении тем, что внешние и внутренние условия жизни в доме родителей не допускали возможности открывать кому бы то ни было заветные желания и цели, наполнявшие тогда его душу. В заключение периода детства автора «Аскетических опытов» весьма назидательно привести собственное его поведание об этом детстве. Вот как трогательно он говорит о себе в статье «Плач мой»: «Детство мое было преисполнено скорбей. Здесь вижу руку Твою, Боже мой! Я не имел кому открыть моего сердца; начал изливать его пред Богом моим, начал читать Евангелие и жития святых Твоих. Завеса, изредка проницаемая, лежала для меня на Евангелии, но Пимены Твои, Твои Сисои и Макарии производили на меня чудное впечатление. Мысль, часто парившая к Богу молитвой и чтением, начала мало-помалу приносить мир и спокойствие в душу мою. Когда я был пятнадцатилетним юношей, несказанная тишина возвеяла в уме и сердце моем. Но я не понимал ее, — я полагал, что это обыкновенное состояние всех человеков»2.

В конце лета 1822 года, когда Димитрию Александровичу шел шестнадцатый год от рождения, родитель повез его в С.-Петербург для определения его в Главное инженерное училище, куда он был подготовлен домашним учением. Дорогой, близ Шлиссельбурга, отец внезапно обратился к сыну со следующим вопросом: «Куда бы ты хотел поступить на службу?» Пораженный такой небывалой откровенностью отца, сын не хотел более скрывать от него своей сердечной тайны, которой до сих пор никому не открывал; сперва он испросил у него обещание не сердиться, если ответ ему не понравится; затем, с твердостью воли и силой вполне искреннего чувства, сказал, что желает идти «в монахи». Решительный ответ сына, по-видимому, не подействовал на отца; он или не придал ему значения на основании молодости отвечавшего, или не хотел возражать по кажущейся несбыточности желания, которое совершенно расходилось с планами, какие он строил о будущности своего сына. В Петербурге Димитрий Александрович сдал блистательно вступительный экзамен3. Благообразная наружность и отличная подготовка в науках обратили на молодого Брянчанинова особенное внимание Его высочества Николая Павловича, бывшего тогда генерал-инспектором инженеров. Великий князь приказал Брянчанинову явиться в Аничковский дворец, где представил его своей супруге, Государыне Великой княгине Александре Феодоровне, и рекомендовал как отлично приготовленного не только к наукам, требуемым в инженерном училище, но знающего даже латинский и греческий языки. Ее высочество благоволила приказать зачислить Брянчанинова Ее пенсионером. Сделавшись Императором, Николай Павлович и Императрица Александра Феодоровна продолжали оказывать свое милостивое расположение Брянчанинову. По сдаче экзамена Димитрий Александрович зачислен был в кондукторскую роту Главного инженерного училища, а действительная служба его стала считаться со дня принесения им присяги 19 января 1823 года. Успехи по наукам4, отличное поведение и расположение Великого князя выдвигали его на первое место между юкерами-товарищами: к концу 1823 года, с переводом в верхний кондукторский класс, он был назначен фельдфебелем кондукторской роты; в 1824 году был переведен из юнкерских классов в нижний офицерский (что ныне Николаевская инженерная академия) и 13 декабря произведен в инженер-прапорщики. Редкие умственные способности и нравственные качества Димитрия Александровича привлекали к нему профессоров и преподавателей училища; все они относились к нему с особенной благосклонностью, отдавая явное предпочтение пред прочими воспитанниками.

«Понятия мои были уже зрелее, я искал в религии определительности. Безотчетные чувствования религиозные меня не удовлетворяли, я хотел видеть верное, ясное, Истину. В то время разнообразные религиозные идеи занимали и волновали столицу северную, препирались, боролись между собою. Ни та, ни другая сторона не нравились моему сердцу; оно не доверяло им, оно страшилось их. В строгих думах снял я мундир юнкера и надел мундир офицера. Я сожалел о юнкерском мундире: в нем можно было, приходя в храм Божий, стать в толпе солдат, в толпе простолюдинов, молиться и рыдать сколько душе угодно. Не до веселий, не до развлечений было юноше! Мир не представлял мне ничего приманчивого: я был к нему так хладен, как будто мир был вовсе без соблазнов! Точно их не существовало для меня: мой ум был весь погружен в науки и вместе горел желанием узнать, где кроется истинная вера, где кроется истинное учение о ней, чуждое заблуждений и догматических, и нравственных»5.

. Духовные стремления юного подвижника, его ревность, усердие к молитве выдерживали тяжкое испытание. Первыми врагами на пути спасения явились его домашние. Александр Семенович приставил для служения к своему сыну человека, который был предан ему до самозабвения, это был старик лет шестидесяти по имени Доримедонт, послуживший век свой верой и правдой своему господину. Он был, так сказать, надзирателем всех поступков Димитрия Александровича и сообщал их Александру Семеновичу. Тяжелы были эти известия родителю. Он вспомнил тогда о выраженном на пути в Петербург желании сына и убедился теперь, что то не был детский каприз. Он тогда же написал обо всем начальнику училища графу Сиверсу, своему бывшему товарищу по службе в пажах, и просил его наблюсти за воспитанником Брянчаниновым; написал также родственнице своей Сухаревой, прося ее отвлечь его сына от предпринятого им намерения. Училищное начальство приняло свои меры, переведя Брянчанинова с частной квартиры в казенную, в стены Михайловского инженерного замка, под строгий надзор, а Сухарева, особа влиятельная, озаботилась довести до сведения тогдашнего митрополита Петербургского Серафима, что ее племянник Брянчанинов, любимый Государем Императором, свел знакомство с лаврскими иноками, что лаврский духовник Афанасий склоняет его к монашеству, и что если об этом будет узнано при Дворе, то и ему — митрополиту — не избежать неприятностей. Митрополит призвал к себе духовника Афанасия и сделал ему строгий выговор, воспретив впредь принимать на исповедь Брянчанинова и Чихачова. Тяжелы были для Димитрия Александровича эти обстоятельства, которыми стеснялась свобода его духовной деятельности; он решился сам представиться митрополиту и лично объясниться. Митрополит сначала не верил бескорыстному стремлению юноши, когда тот в разговоре объявил ему свое непременное желание вступить в монашество, но потом, выслушав внимательно искренние заявления молодого человека, митрополит позволил ему попрежнему ходить в Лавру к духовнику. Таково было стремление Брянчанинова к жизни иноческой; это было не прихотливое желание представлять из себя оригинала в обществе, не было следствием простого разочарования жизнью, которой горечи и удовольствий он еще не успел испытать: это было чистое намерение, чуждое всяких расчетов житейских, искреннее, святое чувство любви Божественной, которая одна способна с такой силой овладевать существом души, что никакие препятствия не в состоянии преодолеть ее. Практика монастырской жизни определительно указывает, что чистосердечно избирающие ее готовы на всякие пожертвования и на совершенное самоотвержение. Вот какие чувства изливаются в «Плаче», где автор аскетических опытов говорит:

«Охладело сердце к миру, к его служениям, к его великому, к его сладостному! Я решился оставить мир, жизнь земную посвятить для познания Христа, для усвоения Христу. С этим намерением я начал рассматривать монастырское и мирское духовенство. И здесь встретил меня труд; его увеличивали для меня юность моя и неопытность. Но я видел все близко, и, по вступлении в монастырь, не нашел ничего нового, неожиданного. Сколько было препятствий для этого вступления! Оставляю упоминать о всех; самое тело вопияло мне: «Куда ведешь меня? Я так слабо и болезненно. Ты видел монастыри, ты коротко познакомился с ними; жизнь в них для тебя невыносима и по моей немощи, и по воспитанию твоему, и по всем прочим причинам». Разум подтверждал доводы плоти. Но был голос, голос в сердце, думаю, голос совести или, может быть, Ангела хранителя, сказывавшего мне волю Божию, потому что голос был решителен и повелительный. Он говорил мне: это сделать твой долг, долг непременный. Так силен был голос, что представления разума, жалостные, основательные, по-видимому, убеждения плоти, казались пред ним ничтожными»8.

Кроме случаев и обстоятельств, зависящих от воли людей, самая природа ставила препятствия благочестивым намерениям юного Димитрия. Весною 1826 года он заболел тяжкою грудною болезнью, имевшею все признаки чахотки, так что не в силах был выходить. Государь Император Николай Павлович приказал собственным медикам пользовать больного и еженедельно доносить ему о ходе болезни. Доктора объявили Димитрию Александровичу об опасности его положения, сам он считал себя на пороге жизни и частыми молитвами готовился к переходу в вечность. Но случилось не так, как предсказывали знаменитые врачи столицы; болезнь получила благоприятный поворот и послужила для больного опытным доказательством того, что без воли Божией самые настоятельные законы естества не сильны воздействовать на нас.

Все благочестивые упражнения Димитрия Александровича служили подготовкой для того решительного переворота, который он должен был совершить, чтобы осуществить свои давнишние намерения и желания. Но чтобы произвести этот переворот, то есть чтобы совсем порвать все связи с миром, нужен был человек, который бы содействовал этому разрыву, который бы силою своего духа увлек за собою, — нужен был свой Моисей, чтоб вывести нового израильтянина из Египта мирской жизни. Таким Моисеем явился для Димитрия Александровича вышеупомянутый иеромонах Леонид9. Отец Леонид отличался духовной мудростью, святостью жизни, опытностью в монашеском подвиге; под его руководством образовались многие истинные подвижники благочестия и наставники иночества. Об этом старце много наслышан был Димитрий Александрович от лаврских иноков. Наконец представился случай познакомиться с ним. Отец Леонид прибыл по делам своим в Петербург и остановился в Невской лавре. Там в одинокой беседе с этим представителем тогдашнего монашеского подвижничества Димитрий Александрович почувствовал такое влечение к этому старцу, что как бы век жил с ним: это были великие минуты, в которые старец породил его духовно себе в сына... О впечатлении этой первой беседы Димитрий Александрович высказался после своему другу Чихачову так: «Сердце вырвал у меня отец Леонид — теперь решено: прошусь в отставку от службы и последую старцу; ему предамся всею душою и буду искать единственно спасения души в уединении». После этой первой встречи Димитрий Александрович уже не принадлежал более миру, решительный переворот был произведен, требовалось только некоторое время, чтобы окончательно распутать мирские узы.

Вознамерившись совсем оставить службу и удалиться в монастырь, Димитрий Александрович сперва должен был выдержать великую нравственную борьбу, с одной стороны, — с родителями своими, с другой — с сильными мира сего. Эта борьба стоила ему больших усилий. Как физические силы его подрывались постоянно болезнями, так теперь он должен был уготовиться нравственно, чтоб принять напор со стороны власти родительской и государственной, которые устремлялись подавить, сокрушить то, что для него было всего дороже и вожделеннее. Сугубую выдерживал он борьбу в молодых летах своих — физическую и нравственную, но как в первой он всегда торжествовал силою духа своего над слабостью плоти, так и во второй явился искусным и надежным борцом со стихиями земной жизни, обещавшей ему много сладостного, великого и славного. В этой последней борьбе окончательно выработался его твердый характер, необходимый для прохождения многотрудной иноческой жизни, требующей самоотвержения, особенной непоколебимости воли, неустрашимости, постоянства и готовности на всякую крайность. Вот та дверь, чрез которую приходилось вступить юному подвижнику на тесный и прискорбный путь иночества. В июне 1826 года Димитрий Александрович получил трехмесячный отпуск от службы и для поправления здоровья отправился на родину, в дом своих родителей. Зная честолюбивое намерение своего отца и не желая притом огорчить родителей решительным объявлением им своей воли, Димитрий Александрович старался исподволь и осторожно приготовить их к предполагаемой перемене жизни, но и это не помогло — Александр Семенович не мог примириться с мыслью о монашестве своего первенца. Он сердился на него, отказывал наотрез, отстранял его от себя, как сына непокорного. Все должен был выносить кроткий и чувствительный юноша, послушный заповеди Спасителя: Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин (Мф.10:37). С глубокою скорбью, не получив желаемого согласия, он уехал из дома родительского в столицу. Здесь ему предстояла необходимость сначала сдать окончательный экзамен в Инженерном училище, что он исполнил в конце декабря, и хотя без конкуренции с товарищами по выпуску, сдавшими экзамен гораздо ранее, но по числу баллов он и тут сохранил свое первенство; затем, освободившись от зависимости училищной, он подал в отставку от службы. Тут встретила его новая буря: он должен был иметь дело с высшей властью, должен был отстоять свое заветное желание даже пред Монархом, Которому всецело был обязан воспитанием, образованием и благодарностью за милостивое высокое к нему внимание. Трудно ему было убеждать мирских людей в правдивости своих духовных стремлений, понятных только некоторой горсти чернецов в Невской лавре; тут нужна была решимость отважная; надо было противостоять лишь самоотвержением и силою воли, а не доводами и очевидными указаниями. Ясно, что спор был неравный: надлежало или поддаться, уступить, или показать пример непоколебимого мужества, доблести мученической, прямого исповедничества. Государь Император Николай Павлович, узнав о поданной Брянчаниновым просьбе и о желании его идти в монастырь, поручил своему Августейшему брату Великому князю Михаилу Павловичу отговорить всеми любимого воспитанника от такого предприятия. В первых числах января 1827 года Димитрий Александрович был потребован во дворец к Великому князю. Там было собрано все высшее начальство Инженерного училища. Девятнадцатилетний юноша с трепетным сердцем, но твердою волею предстал пред собранием. Великий князь сообщил ему, что Государь Император, зная его способности к службе, вместо отставки намерен перевести его в гвардию и дать такое положение, которое удовлетворит и его, Брянчанинова, самолюбию, и его честолюбию. Молодой человек сказал на это, что, не имея достаточных денежных средств, он не может служить в гвардии. «Заботы об этом Государь изволит принять на себя», — прервал Великий князь. — «Расстроенное мое здоровье, — продолжал юноша, — о чем известно Его Величеству из донесений лечивших меня медиков, поставляет меня в совершенную невозможность нести труды служебные и, предвидя скорую смерть, я должен позаботиться о приготовлении себя к вечности, для чего и избираю монашеское звание». Великий князь заметил, что он может получить службу в южном климате России и что гораздо почетнее спасать душу свою, оставаясь в мире. Брянчанинов отвечал: «Остаться в мире и желать спастись — это, Ваше высочество, все равно, что стоять в огне и желать не сгореть». Несмотря на убеждения Великого князя, прибегавшего и к ласке, и к угрозе, Брянчанинов оставался тверд в своем намерении и просил оказать ему милость — уволить от службы. Тогда Великий князь решительно возразил ему, что так как он остается непреклонен в своем упорстве, то объявляется ему Высочайшая воля: Государь Император отказывает ему в увольнении от службы и делает ему лишь ту милость, что предоставляет самому избрать крепость, в которую он должен быть послан на службу. Брянчанинов отклонил от себя добровольное избрание. Великий князь обратился к графу Оперману, своему помощнику по званию генерал-инспектора инженеров; тот указал на Динабург. Великий князь одобрил указание, и в тот же вечер состоялось назначение Брянчанинова в Динабургскую инженерную команду, с приказанием в 24 часа выехать из С.-Петербурга к месту нового служения.

Начальником Динабургской команды был в то время генерал-майор Клименко; ему сообщено было о настроении Брянчанинова и предписано иметь строгий надзор за его поведением. Товарищи по службе сперва не совсем доверчиво относились к Димитрию Александровичу, но потом переменили свое мнение, увидев истинное благочестие, кротость и благоразумие его. Они даже сделались преданными ему, разделяя его труды по службе вследствие болезненного его состояния. Служебные занятия офицера Брянчанинова состояли в наблюдении за производством разных построек и земляных работ в крепости; он же до того был слаб здоровьем, что принужден был по несколько недель кряду держаться безвыходно в квартире, а потому необходимо нуждался в помощи товарищей по исполнению служебных обязанностей. Одна только переписка с отцом Леонидом поддерживала Димитрия Александровича в этом одиночестве духовном, так как и с любимым другом своим Чихачовым он был разлучен. Осенью 1827 года Великий князь Михаил Павлович посетил Динабургскую крепость и, убедившись в физической несостоятельности офицера Брянчанинова к отправлению службы, склонился на его непременное желание получить отставку.

6 ноября 1827 года Димитрий Александрович получил вожделенную отставку. Он был уволен с чином поручика и немедленно через Петербург отправился в Александро-Свирский монастырь к отцу Леониду, чтоб под его руководством начать подвиг иночества. Прибыв в Петербург в одежде простолюдина, в нагольном тулупе, он остановился в квартире Чихачова. Здесь условлено было обоим поступить в монастырь, и по возможности немедленно. Чихачов тотчас написал прошение. Выставляя причиною домашние обстоятельства, но не получил удовлетворения и должен был еще повременить на службе.

Выход из службы Димитрия Александровича совершился без ведома родителей, а потому, естественно, навлек на себя гнев их. Они отказали сыну в вещественном вспомоществовании и даже прекратили с ним письменные сношения. Таким образом, полная нищета материальная сопровождала вступление Димитрия Александровича в монастырь; он буквально выполнил заповедь нестяжания при самом начале иночества, и вполне справедливо мог сказать с Апостолом, как истинный ученик Христов: Се мы оставихом вся и в след Тебе идохом (9:27). В «Плаче» своем он так выразил свои чувствования, с которыми вступал на этот новый путь жизни: «Вступил я в монастырь, как кидается изумленный, закрыв глаза и отложив размышление, в огонь или пучину, — как кидается воин, увлекаемый сердцем, в сечу кровавую, на явную смерть. Звезда-руководительница моя, мысль благая, пришла светить мне в уединении, в тишине, или правильнее, во мраке, в бурях монастырских»10.

Беспрекословное послушание и глубокое смирение отличали поведение послушника Брянчанинова в монастыре. Первое послушание было назначено ему служить при поварне. Поваром был бывший крепостной человек Александра Семеновича Брянчанинова. В самый день вступления в поварню случилось, что нужно было идти в амбар за мукой. Повар сказал ему: «Ну-ка, брат, пойдем за мукой!» — и бросил ему мучной мешок, так что его всего обдало белой пылью. Новый послушник взял мешок и пошел. В амбаре, растянувши мешок обеими руками и по приказанию повара прихватив зубами, чтоб удобнее было всыпать муку, он ощутил в сердце новое, странное духовное движение, какого еще не испытывал никогда: собственное смиренное поведение, полное забвение своего «я» так усладили его тогда, что он во всю жизнь поминал этот случай. В числе прочих послушников он назначен был тянуть рыболовный невод в озере Свирского монастыря. Раз как-то невод запутался в глубине. Монах из простолюдинов, заведовавший ловлею, зная, что Брянчанинов хорошо умел плавать и долго мог держаться под водою, послал его распутать невод. Несмотря на сильный осенний холод, Димитрий Александрович беспрекословно исполнил приказание, которое отозвалось крайне зловредно на его слабом здоровье — он сильно простудился. Подобные случаи послушания и смирения сделали то, что вся монастырская братия стала с явным уважением относиться к Брянчанинову, отдавая ему предпочтение пред прочими, чем он очень тяготился, потому что, живя в среде монастырского братства, он даже старался скрывать свое происхождение и образование, радуясь, когда не знавшие считали его за недоучившегося семинариста. Поступив в монастырь, Димитрий Александрович всей душой предался старцу отцу Леониду в духовное руководство. Эти отношения отличались искренностью, прямотою, представляли совершенное подобие древнего послушничества, которое не решалось сделать шагу без ведома или позволения наставника. Всякое движение внутренней жизни таких послушников происходит под непосредственным наблюдением старца; ежедневная исповедь помыслов дает им возможность тщательно наблюдать над собою, она предохраняет новоначального инока от вредного действия этих помыслов, которые, будучи исповеданы, подобно скошенной траве, не могут уже возникать с прежней силою. Опытный взор старца-духовника обнаруживает самые сокровенные тайники души, указывает гнездящиеся там страсти и таким образом удивительно способствует самонаблюдению. Чистосердечная исповедь, всегдашняя преданность старцу и всецелое пред ним отсечение воли вознаграждаются духовным утешением, легкостью и мирным состоянием духа, какие свойственны бесстрастию. Такой род начального подвижничества и в древнее время, когда духовными старцами изобиловали пустыни и монастыри, был уделом немногих послушников. Тем реже он встречается ныне, при заметном оскудении духовного старчества. Димитрий Александрович, как сказано, во всем повиновался воле своего духовного отца, все вопросы и недоумения разрешались непосредственно им. Старец не ленился делать замечания своему юному питомцу, вел его путем внешнего и внутреннего смирения, обучая деятельной жизни. «Однажды, — рассказывает И. А. Барков, человек весьма благочестивый и достойный всякого вероятия, — ко мне приехал из Свирского монастыря отец Леонид зимой: был жестокий мороз и вьюга, старец приехал в кибитке. Когда вошел он ко мне, я захлопотал о самоварчике и подумал: не один же старец приехал, вероятно, есть какой-нибудь возница — и я стал просить старца, чтобы он позволил ему также войти. Старец согласился. Я позвал незнакомца, и немало был удивлен, когда предстал предо мной молодой, красивой наружности человек, со всеми признаками благородного происхождения. Он смиренно остановился у порога. «А что, перезяб, дворянчик? — обратился к нему старец и затем сказал мне: — Знаешь ли, кто это? Это Брянчанинов». Тогда я низко поклонился вознице». Такой крайне смиряющий образ руководства был предпринят отцом Леонидом в отношении ученика своего, молодого офицера Брянчанинова, без сомнения, для того, чтобы победить в нем всякое высокоумие и самомнение, которые обыкновенно присущи каждому благородному и образованному человеку, вступающему в среду простецов. Старец поступал, как нелицемерный наставник, в духе истинного монашества, по примерам святых отцов; он постоянно подвергал своего ученика испытаниям, и такие опыты смирения не могли не нравиться благородному послушнику, с искренней любовью к Богу предавшемуся иноческим подвигам.

Спустя год представилась надобность отцу Леониду со всеми учениками переселиться из Свирского монастыря, по причине многолюдства этой обители, в другое место. Он направился в Площанскую пустынь Орловской епархии; Димитрий Александрович, в числе прочих учеников, следовал за старцем. В это время прибыл в Площанскую пустынь и Чихачов. Друзья обменялись сердечными приветствиями, порадовались, что опять соединились в тихом приюте монастырского уединения, и стали жить по-прежнему совокупно, связывая себя союзом святейшей дружбы. На такую жизнь вдвоем, отдельно от других учеников, благословил их и старец Леонид.

Молодые послушники предались вполне подвижнической жизни: они держались уединения, избегали многолюдства, хранили себя всячески от вредных для безмолвия впечатлений окружающей среды, избегали ненужных встреч и лишних знакомств, чтобы держать себя в строгом молчании и блюдении ума. Все силы души были направлены у них к богомыслию и молитве. Отдельное помещение в монастырском саду, вне всяких сообщений, доставляло им желанный покой: молодые подвижники радовались своему отшельничеству. Так провели они зиму 1829 года. Димитрий Александрович, от природы наделенный способностью литературного творчества, любил созерцать картины природы и из них извлекать содержание для своего богомыслия, которое и изображал искусным пером. Здесь он написал свой «Сад во время зимы». К тому же роду литературного творчества принадлежит и другое его произведение — «Древо зимою пред окнами кельи», написанное немного прежде, в Свирском монастыре. В этих двух произведениях высказались взгляды и чувствования богомысленной души, предавшейся религиозной созерцательности под влиянием молитвенных состояний, что испытывается лишь безмолвниками. Но недолго пришлось молодым отшельникам пользоваться мирным приютом в Площанской пустыни: им готовилось тяжкое испытание. Между строителем пустыни иеромонахом Маркеллом и старцем отцом Леонидом возникли неудовольствия, вынудившие последнего оставить Площанскую пустынь и переселиться в скит Оптиной Введенской пустыни, находящейся в Калужской губернии. Брянчанинов и Чихачов также получили приказание немедленно выбыть из обители и отправиться «куда угодно». Поскорбела монастырская братия на безвинное изгнание никому ничем не досадивших благонравных молодых послушников и проводила с чувствами глубокого сожаления и уважения за их тихую и строгую жизнь, дав им на дорогу пять рублей, собранных складчиной. Трудно было с тощим кошельком странствовать двоим товарищам по неизвестной стороне, не имея в виду определенного места; они старались как можно сократить свое путешествие и направлялись к Белобережской пустыни в той же Орловской губернии. На пути они были в Свенском монастыре, где в то время подвизался в затворе иеромонах Афанасий, один из учеников вышеупомянутого молдавского старца Паисия Величковского. Димитрий Александрович посетил затворника и много пользовался его душеназидательной беседой о благотворности плача, о чем вспоминает в своих аскетических опытах, приводя слова затворника, глубоко запавшие в его душу: «В тот день, в который я не плачу о себе как о погибшем, считаю себя в самообольщении». Белобережская пустынь не приютила однако же на жительство бедных странников, и они, продолжая путь далее, прибыли в Оптину пустынь, где поселился их старец отец Леонид с учениками. Настоятель Моисей не соглашался было принять их к себе, но старшая братия сжалилась над бедственным положением скитальцев и уговорила игумена не отгонять их. В мае 1829 года Брянчанинов и Чихачов поселились в Оптиной пустыни, держась того же порядка жизни, какой был у них заведен в Площанской обители. Пребывание Димитрия Александровича и его товарища в Оптиной пустыни далеко было не таково, как в Площанской. Настоятель смотрел на них неблагосклонно, братия относились не совсем доверчиво. Приходилось много скорбеть им при уединенном образе жизни; сама пища монастырская, приправленная постным маслом дурного качества, вредно действовала на слабый и болезненный организм Димитрия Александровича. Они решились сами для себя изготовлять пищу: с немалым трудом выпрашивали круп или картофеля и варили похлебку в своей келье, ножом служил им топор; готовил пищу Чихачов. Такая трудная и неблаговидная обстановка, конечно, не могла долго продолжаться: изнурительная слабость телесных сил была последствием ее для того и другого. Сперва пострадал от нее Димитрий Александрович, настолько, что не мог держаться на ногах; за ним ухаживал Чихачов, который был крепче его телосложением, но вскоре свалился и он, пораженный лихорадкой. Тогда за больным товарищем ухаживал Димитрий Александрович; он хотя усердно исполнял это служение, но тут же сам падал от конечного изнеможения. Мать Димитрия Александровича была больна. Болезнь — предвестница смерти — обыкновенно изменяет расположение человеческого сердца. София Афанасьевна простила в душе поступок своего сына; материнское чувство заговорило в ней; она пожелала видеться с сыном. Александр Семенович под влиянием этого обстоятельства сам смягчился и написал сыну, что не будет препятствовать его намерениям, пусть он приедет к матери и одновременно с письмом прислал за ним крытую бричку. Димитрий Александрович поспешил к родителям. Он отправился вместе с больным товарищем своим Чихачовым, так как Александр Семенович был столь внимателен, что не забыл пригласить и того. Но встреча в доме родительском была далеко не такова, какую обещало приглашение. Больная родительница Брянчанинова несколько поправилась здоровьем, и мирное чувство, внезапно явившееся в отце по поводу угрожавшего обстоятельства — болезни жены, — исчезло. Он принял сына холодно. Мать хотя и была приветлива, но обошлась со сдержанностью. Таким образом, скитальчество из одного монастыря в другой, тяжкое положение в последнем, болезнь матери и вследствие ее мгновенная вспышка родительских чувств — все это послужило только к тому, чтобы извлечь молодых людей из приюта святой обители и поставить на прежнюю дорогу, лицом к лицу с мирским соблазном. Врагу человеческого спасения нет выгоднейшей сети, как оставление молодыми послушниками стен монастыря под какими бы то ни было благовидными предлогами. Самовольный выход из монастыря — всегда его затея. Молодые люди расположились под мирским кровом в отдельном уединенном флигеле дома с намерением продолжать свои иноческие подвиги, обращаясь за духовными потребностями к местному сельскому священнику, считая свое пребывание здесь только временным. Но не так думал Александр Семенович. Он обратился к прежней своей мысли возвратить сына к мирской жизни и всеми мерами стал склонять его к поступлению на государственную службу; взоры родных и знакомых обращались к нему с той же мыслью; мать хотя и внимала иногда учению сына о душе-спасении и других высоких истинах христианской жизни, но не имела столько самостоятельности, чтоб отдаться вполне его внушениям. Вращающиеся пред глазами соблазны смущали подвижников; шумная толпа нарушала их безмолвие. Молодые люди стали тяготиться своим пребыванием среди мирян и помышляли о том, как бы им скорее выбраться из светского общества, несовместимого с монашеством, и водвориться опять где-нибудь в монастыре.

Проживя начало зимы 1829 года в селе Покровском, в следующем, 1830 году, в феврале месяце отправились оба друга искать себе удобного приюта в стенах монастыря; они направили путь свой в Кирилло-Новоезерский монастырь. В это время там жительствовал на покое архимандрит Феофан, знаменитый своей святою жизнью и примерным управлением обителью, а настоятельствовал игумен Аркадий, его присный ученик и подражатель его образа правления. Отец Аркадий отличался простотою нрава; он провидел в двух молодых пришельцах дух истинного монашества и с любовью принял их в свою обитель. Но недолго радовались друзья новому месту жительства: неумолимая природа доказала им, что человек состоит не только из души, но и тела. Новоезерский монастырь расположен на острове обширного озера. Сырой климат от испарения воды наделяет жестокою лихорадкой непривычные и слабые организмы. Вскоре почувствовал его вредное влияние Димитрий Александрович; он заболел лихорадкой и три месяца испытывал ее мучительные симптомы без всяких медицинских пособий. Под конец у него стали пухнуть ноги, так что он не мог вставать уже с постели. В июне, когда лихорадка особенно там свирепствует, родители послали за сыном экипаж, чтобы привезти его в город Вологду. Тяжело было это время для Димитрия Александровича: он вынужден был возвратиться опять туда, откуда хотел спастись бегством. В Вологде Димитрий Александрович поместился у своих родных и стал пользоваться медицинскими средствами от мучившей его лихорадки, которая так глубоко проникла в его организм, что оставила свои следы на весь остальной век. Чихачов, также пострадавший от климата Новоезерской обители, отправился в Псковскую губернию для свидания со своими родителями 13 августа того же 1830 года. Друзья расстались, чтобы каждому отдельно испытать свои силы в борьбе со стихиями мирской жизни.

Рука промысла, доселе невидимо покрывавшая бесприютного скитальца, коснулась сердца преосвященного Стефана, епископа Вологодского: архипастырь проник душевные стремления молодого Брянчанинова и расположился к нему. Преосвященный Стефан так полюбил Димитрия Александровича, что принял в нем самое живое участие, и эта любовь владыки была видимым знаком благоволения Божия к жертве сердца, которую приносил новый Авель: она возвещала благоприятный исход всех понесенных на пути к иночеству испытаний, потому что архипастырь держал в руке своей тот лавр, которым надлежало повить голову юного борца, измученного в брани с миром, плотию и диаволом. Оправившись от болезни, Димитрий Александрович не хотел возвратиться к родителям, а по благословению владыки поместился в Семигородной пустыни. Местность этой обители благоприятствовала восстановлению его здоровья; он с новою ревностью предался своим обычным духовным занятиям: богомыслию и молитве в тишине келейного уединения. Здесь написал он свой «Плач инока», в котором выразилось печалующее состояние души, усиленно стремящейся к Богу, но разбитой треволнениями жизни, вследствие чего уделом ее стал только плач на развалинах ее стремлений. Недолго пожил Димитрий Александрович и в Семигородной пустыни; вскоре, 20 февраля 1831 года, он был перемещен по его просьбе преосвященным в более уединенный, пустынный Глушицкий Дионисиев монастырь, где и зачислен послушником. К этому времени относится первое знакомство преосвященного Игнатия с бывшим настоятелем Николо-Угрешского монастыря архимандритом Пименом. Отец Пимен, тогда еще молодой купеческий сын, так описывает наружность послушника Брянчанинова: «В первый раз довелось мне увидеть Брянчанинова на набережной реки Золотухи (в Вологде): я был на левом берегу, а он шел по правому. Как сейчас, вижу его: высокого роста, стройный и статный, русый, кудрявый, с прекрасными темно-карими глазами; на нем был овчинный тулуп, крытый нанкою горохового цвета, на голове послушническая шапочка». Далее повествователь восхищается его благородной осанкой, скромной поступью, в высшей степени благоговейным предстоянием в церкви за богослужением и, наконец, самою беседою, которую описывает следующими словами: «Невзирая еще на молодые лета, видно было, что Брянчанинов много читал отеческих книг, знал весьма твердо Иоанна Лествичника, Ефрема Сирина, Добротолюбие и писания других подвижников, и потому беседа его, назидательная и увлекательная, была в высшей степени усладительна»11. Между тем родитель Димитрия Александровича и во время пребывания его в Глушицком монастыре не переставал выражать желание исполнения своих требований: он настойчиво добивался того, чтобы сын оставил монастырскую жизнь и поступил в государственную службу. Тогда новоначальный послушник стал просить архиерея оказать ему милость и ввиду семейных обстоятельств поспешить постричь его в монашество. Преосвященный, зная хорошо духовное настроение Брянчанинова, решился исполнить его просьбу. Исходатайствовав разрешение Священного Синода, он вызвал Димитрия Александровича из Глушицкого монастыря в Вологду и велел готовиться к пострижению; вместе с тем он приказал ему хранить это в тайне от родных и знакомых, чтоб избежать каких-либо притязаний со стороны их, могущих воспрепятствовать делу, так как намеревался постричь его неожиданно для всех. Стеснительно было такое положение в столь важное время: готовящийся к пострижению вынужден был остановиться на постоялом дворе и среди мирской волны приготовляться к великому обряду. 28 июня 1831 года преосвященный Стефан совершил обряд пострижения Брянчанинова в малую схиму в кафедральном Воскресенском соборе и нарек Димитрия Игнатием, в честь священномученика Игнатия Богоносца, память которого празднуется Церковью 20 декабря и 29 января. Инок Игнатий сначала в первый, потом в последний из этих дней праздновал свое тезоименитство. Это имя Игнатия указывает еще на преподобного Игнатия князя, Вологодского чудотворца, мощи которого почивают в Прилуцком монастыре, где покоятся мощи и преподобного Димитрия Прилуцкого — ангела новопостриженного инока от крещения. Таким образом, произведена над ним перемена имен двух чудотворцев, почивающих в одной обители. С именем одного, данным при крещении, соединено воспоминание об обстоятельствах рождения, а имя другого наречено при пострижении, как бы в ознаменование сходства земной участи новопостриженного с преподобным из княжеского рода. Родные Брянчанинова, прибывшие 28 июня в собор к богослужению, были крайне изумлены неожиданным священнодействием, которого они сделались зрителями. 4 июля того же года инок Игнатий был рукоположен преосвященным Стефаном в иеродиакона, а 25-го того же месяца — в иеромонаха и временно оставлен при архиерейском доме, который в Вологде находится при кафедральном соборе, в одной с ним ограде, образуемой стенами Кремля, времен царя Иоанна Грозного. Для обучения священнослужению новорукоположенный был приставлен к городской церкви Спаса обыденного под руководство священника Василия Нордова, впоследствии протоиерея и настоятеля Вологодского кафедрального собора.

Родители новопостриженного, разумеется, с неудовольствием отнеслись к этому событию, особенно Александр Семенович был поражен им; его воля, на которой он так упорно настаивал, не состоялась: все планы относительно светской карьеры сына рушились, мечты о его блестящей будущности исчезли. Сын в глазах отца сделался бесполезным членом общества, утратившим все, что отец доставил ему воспитанием. Женское сердце, менее упорное в противодействиях обстоятельствам и всегда податливее на взаимности, расположило Софию Афанасьевну благосклоннее смотреть на поступок сына, но духовная сторона была также чужда ей, и мирские понятия брали верх. Все это, конечно, ничего не значило для монаха, который сам добровольно поставляет себя в положение, заставляющее забыть все мирские связи и родственные чувства, но обстоятельства инока Игнатия были не таковы, чтоб это неудовольствие родителей было для него нечувствительно. По пострижении он должен был приютиться в загородном доме своего дяди и крестного отца Димитрия Ивановича Самарина и вынужден был принять денежное вспомоществование от одной из своих родственниц (г-жи Воейковой). Пребывание в Вологде заставляло его часто вращаться в кругу родных и знакомых: многие из них стали его посещать и требовали от него взаимных посещений к себе. Молодой годами, красивый наружностью, он интересовал все вологодское общество, все о нем говорили, все желали сблизиться с ним. Это необходимо вовлекало его в мирскую рассеянность и прямо противоречило тем обетам, какие он только что произнес у алтаря. Вся внешняя обстановка пустыннолюбивого инока была противна его влечениям, он соскучился городской молвою и стал просить покровителя своего преосвященного Стефана отпустить его в Глушицкий монастырь, но преосвященный, намереваясь дать ему место, соответственное его способностям и благочестивому направлению, а также приличное по отношению его к обществу, удерживал его при себе. В скором времени открылось такое место: в конце 1831 года скончался строитель Пельшемского Лопотова монастыря иеромонах Иосиф. Обряд погребения поручено было совершить иеромонаху Игнатию. 6 января 1832 года он был назначен на место умершего, а 14-го дано звание строителя, причем возложен был на него набедренник.

Лопотов монастырь, основанный преподобным Григорием Пельшемским, вологодским чудотворцем, находится в Кадниковском уезде Вологодской губернии, в сорока верстах от Вологды и в семи от Кадникова, расположен на берегу реки Пельшмы, впадающей в Сухону, в местности лесной и болотистой. Монастырь был почти в разрушенном состоянии, так что предположено было его упразднить: церковь и прочие здания крайне обветшали, доходы были скудные, чувствовался недостаток в самом необходимом — к продовольствию, а потому и братии было очень мало. Много надо было употребить трудов и забот, чтоб все исправить, обновить, пополнить скудость во всех отношениях. Новый настоятель не унывал; он принялся за дело с энергией. Вскоре потекли пожертвования от благочестивых жителей Вологды, чествовавших память преподобного Григория; монашествующие из тех монастырей, где проживал послушником строитель Игнатий, стали собираться в его обитель и в короткое время составили в ней братство до тридцати человек. Богослужение приведено в надлежащий порядок: обитель и внешне и внутренне обновилась, сделалась неузнаваема против того положения, в каком принял ее строитель Игнатий. Но чего стоило это ему самому? По рассказам одного очевидца, посетившего Лопотов монастырь в зиму 1832 года, строитель Игнатий помещался в сторожке у Святых ворот, когда производилась постройка новой настоятельской кельи. Смягчилось сердце Александра Семеновича, когда он увидел молодого сына своего в таком сане, какой приличен старческому возрасту, следовательно многое обещавшего впереди. Там, где не могла подействовать внутренняя, духовная сторона, взяла внешняя, и она вполне оказала благотворное влияние свое на Софии Афанасьевне. Строитель сын часто стал бывать в доме родителей: его могучему слову об истинах загробной жизни покорилось сердце матери, часто болевшей и чувствовавшей себя близкою к смерти. Мать напиталась духовными беседами сына; понятия ее изменились; из плотских сделались духовными: она благодарила Бога, что сподобил ее иметь первенца своего в числе Его служителей, тогда как прежде почитала это для себя великим несчастьем. Такая перемена с родительницей на пороге ее жизни несказанно радовала священноинока сына. Напутствованная его назиданиями и молитвами, София Афанасьевна мирно скончалась 25 июля 1832 года. Строитель Игнатий сам совершил обряд отпевания в храме села Покровского. Замечательно, что при этом богослужении сын не выронил ни одной слезы над бездыханным телом матери! И это происходило не от сдержанности, приличествующей предстоятелю священнослужения, или от холодности родственного чувства, а составляло особую черту его духовного характера. Чувство в нем было живо, сыновняя любовь к матери в своей естественной мере, но в нем душевный человек был заменен духовным; чувство плотского родства было вполне проникнуто духовной любовью, которая побуждала не о временной потере жалеть, а желать единственно блаженной участи усопшей — в вечности. Потому такие родственные чувства в иноке Игнатии никогда не обнаруживались своим обычным образом; они отражались в нем глубокой думой и молитвенным, безмолвным благоговением, при полном внешнем спокойствии. В Лопотовом монастыре строитель Игнатий имел утешение встретиться и опять соединиться по жительству с любимым своим другом Чихачовым. Чихачов сделался деятельным помощником строителя Игнатия по устройству обители; он обладал отличным голосом, знал хорошо церковное пение и составил очень хороший певческий хор, который немало содействовал к привлечению в обитель многих богомольцев. Настоятель Игнатий облек его в рясофор и руководил в духовной жизни. Вступив на новое поприще начальника иноческого общежития, отец Игнатий был в полном смысле слова аввою общества иноков. Следующий отрывок из его аскетических сочинений изображает нам, каким духом он водился в деле назидания иноков: «Скажу здесь о монастырях российских мое убогое слово, слово — плод многолетнего наблюдения. Может быть, начертанное на бумаге, оно пригодится для кого-нибудь! — Ослабела жизнь иноческая, как и вообще христианская, ослабела иноческая жизнь потому, что она находится в неразрывной связи с христианским миром, который, отделяя в иночество слабых христиан, не может требовать от монастырей сильных иноков, подобных древним, когда и христианство, жительствовавшее посреди мира, преизобиловало добродетелями и духовной силою. Но еще монастыри, как учреждение Святаго Духа, испускают лучи света на христианство; еще есть там пища для благочестивых; еще есть там хранение евангельских заповедей, еще там строгое и догматическое и нравственное православие; там, хотя редко, крайне редко, обретаются живые скрижали Святаго Духа. Замечательно, что все духовные цветы и плоды возросли в тех душах, которые в отдалении от знакомства внутри и вне монастыря возделали себя чтением Писания и святых отцов, при вере и молитве, одушевленной смиренным, но могущественным покаянием. Где не было этого возделания, там — бесплодие.

В чем состоит упражнение иноков, для которого — и самое иночество? Оно состоит в изучении всех заповеданий, всех слов Искупителя, в усвоении их уму и сердцу. Инок соделывается зрителем двух природ человеческих: природы поврежденной, греховной, которую он видит в себе, и природы обновленной, святой, которую он видит в Евангелии. Десятословие Ветхого Завета отсекало грубые грехи, Евангелие исцеляет самую природу, болезнующую грехом, стяжавшую падением свойства греховные. Инок должен при свете Евангелия вступить в борьбу с самим собою, с мыслями своими, с сердечными чувствованиями, с ощущениями и пожеланиями тела, с миром, враждебным Евангелию, с миродержателями, старающимися удержать человека в своей власти и плене. Всесильная истина освобождает его (см. Ин.8:32); освобожденного от рабства греховных страстей запечатлевает, обновляет, вводит в потомство Нового Адама, всеблагий Дух Святый...»12.

Преосвященный вологодский Стефан, видя неутомимые и полезные труды строителя Игнатия по возобновлению и благоустройству Лопотовой обители, возвел его в сан игумена 28 мая 1833 года, но болотистая местность Лопотова монастыря уносила последние остатки здоровья, и наконец совсем уложила его на одр болезни. Чихачов томился душой за своего настоятеля и, не видя никакого другого исхода бедственному положению, осмелился предложить ему свою мысль — переселиться из Лопотова монастыря куда-либо в другое место. Мысль эта была одобрена игуменом, и решено было ехать Чихачову на свою родину, в Псковскую губернию, хлопотать о перемещении их в один из тамошних монастырей. Напутствованный благословением своего настоятеля, отправился Чихачов в преднамеренный путь. Приехав в Петербург, он обратился к графине Анне Алексеевне Орловой-Чесменской, с которою незадолго прежде имел случай познакомиться. Это было в первую его поездку из Лопотова монастыря, когда он ездил на свою родину для устройства дел семейных; тогда в первый раз встретил он графиню в Новгородском Юрьеве монастыре, в кельях настоятеля, знаменитого архимандрита Фотия. Графиня ласково приняла Чихачова и пожертвовала в Лопотов монастырь несколько книг и 800 рублей денег. С тех пор Брянчанинов и Чихачов пользовались милостивым расположением графини Орловой, что продолжалось до самой ее кончины. На этот раз графиня Анна Алексеевна также радушно приняла Чихачова, дала помещение в своем доме, снабдила всем нужным, и деятельно стала хлопотать о перемещении игумена Игнатия из Лопотова монастыря. Чихачов, находясь в столице, в кругу знатного общества, посещавшего графиню, намеревался уже возвратиться обратно в Лопотов монастырь, но графиня его удержала и советовала ему представиться Московскому митрополиту Филарету, который тогда находился в Петербурге. Чихачов явился на Троицкое подворье. Высокопреосвященный милостиво принял Лопотовского монаха и сказал: «Мне не безызвестны жизнь и качества игумена Игнатия», и предложил тому настоятельское место в Николо-Угрешском третьеклассном монастыре, своей епархии, если пожелает он туда переместиться, обещаясь потом доставить и лучшее. Чихачов поблагодарил милостивого владыку и осмелился выразить пред ним опасение, что игумену Игнатию неудобно будет самому проситься из вологодской епархии, так как он пострижен лично вологодским архиереем, который может оскорбиться таким поступком своего постриженца. «Хорошо, — сказал митрополит, — я сделаю предложение об этом в Синоде и надеюсь, что мне не откажут». На другой день был послан из Синода указ в Вологду к преосвященному Стефану о перемещении игумена Лопотова монастыря Игнатия в Николо-Угрешский монастырь, куда, по сдаче своего монастыря, и предписывалось его немедленно отправить. Преосвященный Стефан доброжелательно отнесся к этому событию. Напутствовав игумена Игнатия своим благословением на новое служебное место, он сделал следующий отзыв о нем в своем отношении к митрополиту Московскому от 28 ноября 1833 года: «Игумен Игнатий по пострижении в 1831 году, по указу Святейшего Правительствующего Синода, в монашество, состоя в числе братии третьеклассного Глушицкого монастыря, похвальными своими качествами и образованностью своей в науках всегда обращал на себя особое мое внимание, почему взят был в вологодский архиерейский дом и, по рукоположении во иеродиакона, а потом в иеромонаха, употребляем был для соборного священнослужения, где более и более замечая в нем отличные способности, украшаемые похвальным поведением, в 1832 году января 6, я определил его, Игнатия, на место умершего в Лопотове монастыре строителя иеромонаха Иосифа строителем, и, будучи, он в сей новой возложенной на него должности, образом примерной своей жизни, учреждением в монастыре порядка, согласно правилам и уставам монастырским, точным наблюдением должного в монастыре благоприличия, обращая на себя от публики особенное внимание, успел возродить в почитателях святой обители усердие, и тем достиг возможности Лопотов монастырь, пришедший уже в совершенный упадок и расстройство, привести ныне в короткое время в наилучшее состояние, как то: 1) заведением многоценных серебряных святых сосудов, Евангелия и облачений, и многих других для благолепия церковного служащих вещей, и 2) устроением настоятельских и братских келий, а потом поправкою многих ветхих монастырских строений, каковая его Игнатия полезная для обители святой служба, а притом и отзывы публики о похвальных его качествах убедили меня сего года мая 28-го дня, для поощрения его к дальнейшей таковой же службе, произвести в игумена, с оставлением в том же заштатном Лопотове монастыре настоятелем, о каковой его игумена Игнатия отлично-похвальной службе за нужное почел довести при сем до сведения Вашего Высокопреосвященства». Чихачов, обрадованный столь успешным исходом своего ходатайства, отправился из Петербурга на родину в Псковскую губернию, чтоб навестить своих родителей. Здесь, вскоре по приезде, получает он письмо от графини Орловой-Чесменской, в котором она извещает его, что все события жизни игумена Игнатия и его самого дошли до сведения Государя Императора Николая Павловича, и что Его Императорское высочество изволил вспомнить бывших своих воспитанников и приказал митрополиту Московскому вызвать игумена Игнатия не в Москву, а в Петербург, Для личного представления Ему, причем прибавил, что если Игнатий Ему также понравится, как и прежде, то Он его митрополиту Филарету не отдаст. Высокопреосвященный Филарет, во исполнение этой Высочайшей воли, официальным письмом от 15 ноября 1833 года на имя вологодского епископа Стефана, просил его как можно скорее отправить игумена Игнатия прямо в Петербург, а частным собственноручным письмом своим к игумену Игнатию требовал, чтобы он, нисколько не медля, прибыл к нему в Петербург на Троицкое подворье. «Это распоряжение должно быть исполнено безотлагательно, — писал Московский владыка, — потому что это воля не моя». 27 ноября игумен Игнатий сдал Лопотов монастырь своему казначею, а 30 ноября выехал в С.-Петербург. К этому времени возвратился туда и Чихачов, с нетерпением ожидавший приезда своего игумена. Приехав в столицу, игумен Игнатий немедля представился митрополиту Филарету, который приютил его на своем Троицком подворье, где и поджидал он времени, когда будет назначено ему явиться к Государю.

В назначенный день и час игумен Игнатий представился Государю в Зимнем дворце. Государь обрадовался, увидев своего воспитанника, «а радость, — пишет Чихачов, — предстать любимому Царю, полнота благодарного чувства за все Его Монаршие милости доводили до благоговейного восторга теплую душу инока верноподданного». После некоторых объяснений Государь изволил сказать: «Ты мне нравишься, как и прежде! Ты у меня в долгу за воспитание, которое я тебе дал, и за мою любовь к тебе. Ты не хотел служить мне там, где я предполагал тебя поставить, избрал по своему произволу путь, — на нем ты и уплати Мне долг твой. Я тебе даю Сергиеву пустынь, хочу, чтоб ты жил в ней и сделал бы из нее монастырь, который в глазах столицы был бы образцом монастырей». Затем Он повел игумена на половину к Государыне Императрице Александре Феодоровне. Войдя к Ней, спросил Ее: узнает ли Она этого монаха? На отрицательный ответ Он назвал игумена по фамилии. Государыня очень милостиво отнеслась к своему бывшему пенсионеру и заставила благословить всех детей Ее. Государь тут же изволил послать за обер-прокурором Синода Нечаевым, который доложил Его Величеству, что Сергиева пустынь имеет особое назначение, — она отдана викарному епископу при С.-Петербургском митрополите и доходами ее пользуется епископ взамен содержания от духовной администрации. Тогда Государь приказал справиться, как велика сумма дохода, получаемая викарным епископом от монастыря, и в этом размере производить ему выдачу суммы из кабинета, а монастырь сдать в полное управление назначенного Им настоятеля. Обер-прокурор объявил Святейшему Синоду Высочайшую волю и преосвященному Венедикту, бывшему тогда викарным, дан указ Синода сдать пустынь игумену Игнатию, а самому получать 4000 рублей ассигнациями содержания от кабинета. Тогда же, по распоряжению Синода, игумен Игнатий был возведен в сан архимандрита, что исполнено было в Казанском соборе 1 января 1834 года, а 5-го числа того же месяца новый настоятель выехал в свою обитель в сопровождении Чихачова и только что принятого в келейники двадцатидвухлетнего юноши Иоанна Малышева, который впоследствии, через двадцать три года, сделался преемником своего старца в настоятельстве обители, с саном архимандрита.

1 Все время жизни своей в с. Покровском он содержал постоянно, на полном своем иждивении, приходское двухклассное училище, в котором обучалось до 50 чел. крестьянских детей.

2 Аскетические опыты. Т. 1.

3 В этом году на 30 вакансий было 130 конкурентов. Из числа их Брянчанинов не только был первым, но исключительно он один удовлетворил требованиям для поступления во 2-й кондукторский класс.

4 В   самом   непродолжительном времени Брянчанинов стал первым учеником своего класса и сохранил это место по наукам до самого выхода из училища.

5 Аскетические опыты. Т. 1.

6 Инспектором училища был инженер ген.-майор Барон Эльснер, с трудом объяснявшийся на русском языке.

7 Аскетические опыты. Т. 1.

8 Аскетические опыты. Т. 1.

9 В схиме Лев.

10 Аскетические опыты. Т. 1.

11 Воспоминания архимандрита Пимена.

12 Аскетические опыты. Т. 1.

xn--80abexxbbim5e6d.xn--p1ai

Игнатий Брянчанинов

Учение

Святитель в последние годы жизни пересмотрел и тщательно отредактировал свои сочинения, считая их общехрист. достоянием, а себя лишь исполнителем воли Божией. «Это не мое сочинение,- говорил И. об «Аскетических опытах».- ...Я был только орудием милости Божией к современным православным христианам, крайне нуждающимся в ясном изложении душевного христианского подвига, решающего навечно участь каждого христианина» (Письма свт. Игнатия к С. И. Снессоревой // Полн. собр. твор. Т. 5. С. 533). Взгляды И. в течение жизни претерпевали изменения. Немногие биографические подробности, сохранившиеся в его сочинениях и письмах, а также опубликованные в последнее время ранние редакции сочинений показывают, что путь, пройденный святителем, не был лишен поисков и сомнений, обусловленных происхождением, образованием и впечатлениями юных лет. Вникая в дискуссии 20-х гг. XIX в., к-рые велись вокруг деятельности мистических кружков и Библейского об-ва, И. не мог усмотреть истину ни «в фанатизме, который не был запечатлен Евангельскою кротостию», т. к. дышал разгорячением и превозношением, ни «в учении своевольном, отделяющемся от Церкви, составляющем свою новую систему, суетно и кичливо провозглашающем обретение новой истинной веры христианской, чрез осмнадцать столетий по воплощении Бога Слова» (Плач мой // Там же. Т. 1. С. 519). И. не удовлетворяли ни позиция таких ревнителей православия, каким он считал адмирала А. С. Шишкова, ни позиция его противников - поклонников выходящего за границы Церкви «внутреннего» мистического христианства, хотя, судя по нек-рым упоминаниям, он склонялся больше к этой партии, о чем позднее сожалел (Приношение современному монашеству // Там же. Т. 5. С. 6). С первыми его разделяло несогласие с грубым восприятием одной лишь «буквы» православия; со вторыми - опасение, что они не способны отличить истинную духовность от ложной.

На мировоззрение И., прежде всего через его духовного наставника прп. Льва Оптинского, оказала влияние традиция рус. старчества, восходящая к прп. Паисию (Величковскому). Вместе с тем нельзя сказать, что И. безусловно принадлежал к совр. ему традиции монашеской жизни. В одном из писем «к иноку Леониду» святитель рассказывал о «голосе сердца», к-рый говорил в нем в дни юности и побуждал усомниться в предлагаемом наставниками пути монашеского делания, в то время как «другого голоса, другого свидетеля, который бы подтвердил, объяснил свидетельство сердца,- не было» (Птенцы гнезда Игнатиева // Там же. Т. 7. С. 505). И. не решился прислушаться к «голосу сердца», хотя его и не удовлетворяло мнение «молвою прославленных» старцев. Они «говорили другое, издавали другое мнение об этих предметах, не так, как я понимал и видел их» (Там же).

Основанием богословских взглядов И. является аскетическая лит-ра отцов вост. монашества и содержащееся в ней «учение, повторенное всеми Отцами, учение, что единственный путь ко спасению - последование неуклонное наставлениям святых Отцов» (Плач мой // Там же. Т. 1. С. 520). И. опирался по преимуществу на творения отцов «Добротолюбия», творцов «умного делания» вплоть до исихастов, таких как свт. Григорий Палама, прп. Григорий Синаит, патриарх Каллист II и Игнатий Ксанфопулы, Никифор Уединенник. В немногих случаях, когда И. обращался к опыту древних зап. отцов, таких как прп. Иоанн Кассиан Римлянин, он усматривал в нем отображение все того же опыта вост. аскетов. В аскетической лит-ре И. видел не только руководство к достижению духовного совершенства, но и важный источник решения догматических вопросов, т. к. считал, что только подвижническая жизнь, в частности монашество, дает «деятельное, живое познание человека и Бога, насколько это познание доступно человеку» (Аскетические опыты // Полн. собр. твор. Т. 1. С. 445).

Несмотря на то что для святителя правосл. аскетическая лит-ра обладала несомненным авторитетом, он допускал наличие и в ней ложных мнений, к-рые, являясь следствием человеческой немощи, не повреждают учения в целом. Так, высказываясь о сочинениях свт. Димитрия Ростовского, И. констатировал, что «святитель жил в Западной России, там образовался» в то время, когда там имели «сильное влияние иезуиты и вообще латинизм», поэтому, хотя его труды и «носят на себе печать благодатного помазания и сообщают это помазание читателям своим», однако «не совсем чисты, не вполне в Восточном характере» ([Письмо] № 12 // Там же. Т. 8: [Письма]. С. 531).

Истинность учения, по словам И., зиждется на единстве Писания, святоотеческого Предания и богослужения, к-рыми объемлется вся церковная жизнь, понимаемая как жизнь в Св. Духе: Писание как богопознание, святоотеческое Предание как руководство к исполнению Евангелия, богослужение как прославление Бога. Все вместе это составляет Православие. Наконец, деяния церковных Соборов как вехи исторического пути Церкви, ведомой Св. Духом. И. считал, что, прежде чем перейти к изучению Свящ. Писания, для правильного его понимания следует изучать святоотеческое Предание, ибо «писания отцов соединяются все в Евангелии; все клонятся к тому, чтобы научить нас точному исполнению заповеданий Господа… И потому сначала более занимайся чтением святых отцов. Когда же они научат тебя читать Евангелие, тогда уже преимущественно читай Евангелие…» (О чтении святых отцов // Там же. Т. 1. С. 103-104).

И. был убежден, что Свящ. Писание и творения св. отцов в равной степени необходимы для жизни христианина, составляют единое целое и вслед. этого не могут употребляться друг без друга. При обосновании богословских положений И. в первую очередь опирался на высказывания отцов-аскетов и богослужебные тексты, затем подтверждал их евангельскими цитатами, после чего переходил к свидетельствам церковных писателей. Эту логику И. объяснял значимостью опытного, деятельного богословия, без которого любая богословская система «есть скелет правильный, твердый, но сухой и безжизненный» (цит. по: Шафранова О. Преосвященный Леонид (Краснопевков) // Там же. Т. 6. С. 702 ). Для И. опыт отцов - это опыт совершенной евангельской жизни, и потому евангельская истина содержится в нем во всей полноте. По этой причине И. относился с духовной простотой к текстам, отражающим этот опыт. Так, комментируя рассказ блж. Феодоры о явлении ей смерти в подобии человека, «составленной из одних костей человеческих» (Слово о смерти // Там же. Т. 3. С. 101), И. замечал: «Многие перед кончиною своею видели смерть. Если значительная часть предметов видимого мира нам неизвестна, тем более неизвестны предметы мира невидимого, неизвестны особливо тем, которые на изучение их не обратили всего своего внимания, а занимаются ими только поверхностно. Не все, что кажется странным для плотского ума человеческого, уже странно и само по себе. Мы не должны ограничивать всемогущества Божия своими предрассудками» (Там же. Примеч. 1). С т. зр. И., если блж. Феодора видела смерть и описала, как она выглядит, следов., такова она и есть, каким бы странным это ни казалось «плотскому уму».

Не меньшим авторитетом для И. обладали и богослужебные тексты, написанные преимущественно св. отцами. По словам И., они содержат полный курс догматического и нравственного богословия (Письма свт. Игнатия к друзьям и знакомым // Там же. Т. 8. С. 220).

Аскетика

Объяснению значимости и содержания пути христ. аскетизма в творениях И. уделено больше всего внимания. По учению И., процесс очищения души и стяжания христ. добродетелей требует подвига и насилия над падшим естеством: «Всякое духовное делание, будучи собственно даром Божиим в нас, непременно нуждается в понуждении нашем к нему» (Аскетические опыты // Там же. Т. 1. С. 180). Состояние падения, в к-ром пребывает каждый человек, не обновленный Св. Духом, становится очевидным для него только тогда, когда исполнение заключенной в евангельских заповедях воли Божией встречает ожесточенное сопротивление ума и сердца. Из внутренней борьбы, вскрывающей глубинные противоречия в природе человека, рождается истинное покаяние, к-рое, будучи укорененным в христианине, приводит его к первому дару благодати - умилению, т. е. состраданию своему бедственному положению и неминуемой вечной гибели. Иначе этот дар называется даром видения своих грехов. Такое видение является «не по произволу человека, но от прикосновения к духу нашему Духа Божия» и этим существенно отличается от обычного созерцания, к-рым может заниматься каждый, когда пожелает (Слово о смерти // Там же. Т. 3. С. 53-54). От видения своего падения подвижник «переходит постепенно к видению падения, которым объято все естество человеческое. Затем открывается ему постепенно мир падших духов...» (Там же. С. 55). И. различал смертные и несмертные грехи. Смертный грех убивает вечной смертью душу грешника, и если такой умирает без покаяния, то лишается всякой надежды на спасение. К смертным грехам И. относил ересь, раскол, отступничество от христ. веры, богохульство, волшебство, убийство, самоубийство, блуд, прелюбодеяние, противоестественные блудные грехи, пьянство, святотатство, грабеж, воровство и «всякую жестокую бесчеловечную обиду» (Аскетическая проповедь // Там же. Т. 4. С. 364). Из них невозможно покаяние только в грехе самоубийства, все др. отпускаются в таинстве Покаяния. Грехи несмертные - следствие немощи, общей для всех христиан. Их необходимо врачевать постоянным покаянием, потому что в противном случае несмертные грехи обратятся в греховный навык и, подобно мешку с мелким песком, могут утопить душу человека в аду так же, как и тяжелый камень смертного греха (Там же. С. 364-365). Прослеживая связь между исполнением заповедей и покаянием, И. делал вывод, что правильное покаяние может возникнуть в душе человека только в том случае, если он имеет верное представление о заповедях, т. е. если принадлежит к правосл. Церкви: «...покаяние возможно только при точном, хотя бы и простом знании православной христианской веры, чуждом всякой ереси и зломудрия. Заимствовавшие свой образ мыслей о добродетелях и правилах жизни из романов и других душевредных еретических книг не могут иметь истинного покаяния…» (Слово о смерти // Там же. Т. 3. С. 108).

Из истинного покаяния рождается молитва, к-рая состоит в том, что человек, видя себя лишенным блаженства, к-рое прежде имел, теперь молит Бога о его возвращении. Однако было бы ошибкой при этом искать в молитве благодатных даров для себя, т. к. поиск духовных наслаждений есть признак ложной, мечтательной, «прелестной» молитвы. Пребывание в непрестанной близости ко Христу - удел св. людей, таких как ап. Иоанн Богослов, «егоже любляше Иисус» (Ин 21. 20), и др. святых, «наперсников святой любви» (Аскетические опыты // Полн. собр. твор. Т. 2. С. 70). Человек, не достигший святости, не должен искать места рядом со Христом. «Здесь не наше место. Наше место в сонме прокаженных, расслабленных, слепых, глухих, немых, беснующихся. Мы принадлежим к числу их по состоянию душ наших, и в числе их приступим к Спасителю нашему» (Там же). Грешникам не свойственно благодатное наслаждение, «им свойствен плач» (Там же. Т. 1. С. 152). Истинный подвижник во всем полагается на Бога и стремится к тому, чтобы молитва его была бескорыстной. «Будь бескорыстен перед Богом,- пишет И.- Никак не позволь себе ожидания благодати: это состояние и учение находящихся в самообольщении, отпавших от Истины (Птенцы гнезда Игнатиева // Там же. Т. 7. С. 468). Молитва должна иметь «два крыла»: внимание и покаяние (Аскетическая проповедь // Там же. Т. 4. С. 33). О внимании И. говорил, что оно - «душа молитвы», без к-рой всякое молитвенное делание бесплодно. Сосредоточенности на молитве помогает внутреннее ощущение и даже поза приговоренного к казни преступника, стоящего перед судьей. Наилучшим же образом внимание достигается через заключение ума в словах молитвы, лучшей из к-рых И. считал молитву Иисусову ([Письмо] № 105 // Там же. Т. 8: [Письма]. С. 436-437).

Учению об Иисусовой молитве посвящены следующие сочинения И.: «О молитве Иисусовой. Беседа старца с учеником», «Слово о молитве Иисусовой», «Слово о молитве умной, сердечной и душевной», «Приношение современному монашеству» (гл. 23-26). Молитва Иисусова - это «установление Божественное» (Аскетические опыты // Там же. Т. 1. С. 196). Она не только позволяет сосредоточиться всецело на покаянной мысли о помиловании, но и содержит в себе залог благодатной радости через обладающее божественной силой имя Иисуса: «Вся сила и все действие молитвы Иисусовой истекает из покланяемого и всемогущего имени Иисус...» (Там же. Т. 2. С. 291). Имя Христово оживляет душу человека, поскольку «Господь Иисус - жизнь, и имя Его - живое» (Там же. Т. 2. С. 226). Учение о «Божеской силе имени Иисусова» имеет, по словам И., достоинство основного догмата Церкви (Там же. Т. 1. С. 204-205). В изложении этого учения святитель далек от крайностей буд. имяславческих споров (см. ст. Имяславие), т. к. утверждал лишь то, что имя, ограниченное по определению, будучи воспринято неограниченным Богом, усвоило от Него неограниченное достоинство и силу (Там же. Т. 2. С. 223). По замечанию игум. Марка (Лозинского), И., «в противоположность распространенному мнению, что Иисусовой молитвой могут заниматься лишь одни монахи… считал и многих мирян способными заниматься этим спасительным деланием» (Марк (Лозинский). 1997. С. 60). В то же время И. ограничивал творение Иисусовой молитвы мирянами, как правило, «устной» практикой, т. е. произнесением молитвы «очень неспешно вслух тихим голосом» (Там же. С. 61), допуская ее повторение в уме только в присутствии посторонних людей.

И. учил, что «в упражнении молитвою Иисусовою есть свое начало, своя постепенность и свой конец бесконечный» (Аскетические опыты // Полн. собр. твор. Т. 1. С. 207). Новоначальные монахи, как и миряне, должны заниматься прежде всего устной молитвой, продвижение же к более высоким ступеням молитвенного подвига обусловлено деятельным исполнением евангельских заповедей и опытным постижением учения св. отцов (Там же. Т. 2. С. 241). В свою очередь этот опыт «не замедлит открыть уму молящегося теснейшую связь между заповедями Евангелия и молитвою Иисусовою» (Там же. Т. 1. С. 208). Для достижения высших ступеней молитвы необходимо долго подвизаться в борьбе со страстями, чтобы «истребить в себе свойства греховные, привитые падением, и стяжать свойства, указанные Евангелием...» (Там же. Т. 2. С. 201). Тогда мало-помалу в человеке успокаиваются душевные движения, вызванные разгорячением крови, и молящегося согревает теплота Св. Духа, «вместе орошая и прохлаждая душу» (Там же. С. 202).

В душе, предочищенной покаянием, последовательно обнаруживаются действия Св. Духа: равнодушие к миру, примирение со всеми, сострадание и любовь к падшему человечеству и каждому отдельному человеку; наконец, молитвенное соединение ума с сердцем, а затем и всей души с телом. Молитва, соответствующая этим духовным состояниям, также последовательно может быть подразделена на умную, «когда произносится умом с глубоким вниманием, при сочувствии сердца», сердечную, «когда произносится соединенными умом и сердцем, причем ум как бы нисходит в сердце и из глубины сердца воссылает молитву» и душевную, «когда совершается от всей души с участием самого тела… причем все существо соделывается как бы едиными устами, произносящими молитву» (Там же. С. 202). Соединение рассеченных прежде грехом ума, сердца, души и тела «есть вместе и соединение человека с самим с собой, и соединение его с Господом» (Там же. С. 204). Это мистическое соединение с Богом подразумевает совершенство любви, преуспеяние в которой «сопряжено с неизъяснимым духовным утешением, наслаждением и просвещением» (Там же. Т. 1. С. 120). О высших плодах молитвы И. говорил достаточно сдержанно из опасения повредить новоначальным. Однако анализ сочинений И. говорит о том, что «сам Владыка, несомненно, был причастником не только «первоначальных» даров Иисусовой молитвы, но и высших даров, последующих за первоначальными» (Марк (Лозинский). 1997. С. 274).

Основной опасностью в духовной жизни И. считал уклонение в прелесть. Разбору этого явления святитель уделил много места в своих творениях. По определению И., «прелесть есть повреждение естества человеческого ложью» (О молитве Иисусовой: Беседа старца с учеником // Полн. собр. твор. Т. 1. С. 212). Еще в раю диавол использовал ложь, чтобы соблазнить Адама и Еву. Прародители рода человеческого приняли ложные слова искусителя за истину, а в словах Божиих усомнились. В результате они нарушили заповедь, данную Богом, и отпали от источника жизни. Пораженное грехом человеческое естество в потомках Адама и Евы стало больше стремиться к злу, чем к добру, принимая наслаждение от общения со злом за благо. Причина подобного обмана в том, что силы души человека - воля, чувство, разум - извращены грехом. «Мы родимся такими,- говорил И.,- мы не можем не быть такими: и потому все мы, без всякого исключения, находимся в состоянии самообольщения и бесовской прелести» (Там же. С. 213). Из этого обмана, к-рому подпало все человечество, освободил людей Господь Иисус Христос, Который Сам есть Истина (ср.: Ин 14. 6) и возвестил ее всему миру. Человеку предоставлена свобода подчиниться Богу или диаволу, к-рый искушает каждого человека. «Он старается обольстить и обмануть нас, опираясь на наше состояние самообольщения; наши страсти - эти болезненные влечения - он приводит в движение; пагубные требования их облачает в благовидность, усиливается склонить нас к удовлетворению страстям» (Там же. С. 214). Те, кто не сопротивляются искушению с помощью евангельского учения, по мысли И., попадают в полное подчинение диаволу и из самообольщения переходят в состояние бесовской прелести.

И. считал, что существуют разные виды прелести, соответствующие страстям, к-рыми они порождены. Признаком любой разновидности прелести является гордость. «Ужасная гордость, подобная гордости демонов,- писал И.,- составляет господствующее качество усвоивших себе ту или другую прелесть» (Там же. С. 233). Все виды прелести связаны с молитвенным деланием. Они «возникают из того, что в основание молитвы не положено покаяние» (Там же. 215), и сводятся к 2 главным, к-рые в свою очередь «происходят или от неправильного действия ума, или от неправильного действия сердца» (Там же. С. 239). Первого рода прелесть состоит в том, что «молящийся сочиняет силой воображения своего мечты или картины, заимствуя их, по-видимому, из Священного Писания, в сущности же - из своего собственного состояния...» (Там же. С. 216). И. называл такую молитву мечтательной и считал ее «влиянием сатаны». Подобная молитва обычно связана с явлением молящемуся видений, света, обонянием благоухания, слышанием голосов и т. д. С этим видом прелести связан др., более обширный, к-рый И. называл «мнением». Человек, находящийся в таком состоянии, не разгорячает воображения, но при этом сосредоточивается на переживании разнообразных «сердечных ощущений» и ошибочно приписывает их действию благодати. Мечтательность также действует в таком человеке, но «действует исключительно в области отвлеченного» (Там же. С. 232). Обольщенный «сочиняет мнимодуховные состояния, тесное дружество со Иисусом, внутреннюю беседу с Ним, таинственные откровения, гласы наслаждения...» (Там же). Кроме стремления к благодатным ощущениям люди, подверженные этому заблуждению, имеют высокое мнение о себе и приписывают себе благодатные дары и душевные добродетели, «они как бы упоены собой, своим состоянием самообольщения, видя в нем состояние благодатное» (Там же. С. 230). На этом основании И. полагал, что именно от «мнения» произошли ереси, расколы, безбожие, богохульство (Там же. С. 235). Внутренняя связь обоих типов прелести состоит в том, что и ум и сердце, не очищенные от страстей и не обновленные Св. Духом, стремятся к видению Бога и переживанию Его присутствия в душе, но, будучи не способны к этому, сочиняют в себе мнимость благодатных даров с целью наслаждения. Т. о., подобные состояния «являются от действия утонченных тщеславия и сладострастия» (Там же. С. 233).

Единственное средство, к-рое может помочь избежать прелести,- покаянное устроение души, т. е. постоянное сокрушение сердца, потому что заповедь о покаянии вмещает в себя все прочие заповеди Божии (Там же. С. 228). Только идущие путем покаяния постепенно обретают благодатные дарования, к-рые преждевременно пытаются найти прельщенные. Подлинное благодатное озарение имеет иную природу, чем представляет его себе плотский человек. Также и истинные благодатные ощущения не имеют ничего общего с опытом прельщенных и приходят по мере очищения души покаянием. Pravenc.ru

www.livelib.ru

Игнатий Брянчанинов - биография, список книг, отзывы читателей

Епископ Игнатий — епископ Православной российской церкви. Богослов и проповедник.Принадлежал к старинной дворянской фамилии Брянчаниновых.В 1822 году, по настоянию отца, Димитрий поступил юнкером в Военное инженерное училище (Санкт-Петербург), которое закончил в 1826 году в чине поручика. В годы учения он познакомился с монахами Валаамского подворья и Александро-Невской Лавры. Определяющей в принятом решении была встреча с иеромонахом Леонидом, будущим оптинским старцем. Димитрий Александрович направился на службу в Динабургскую крепость, где тяжело заболел и 6 ноября 1827 года получил отставку.В возрасте 20-ти лет он поступил послушником в Александро-Свирский монастырь — под духовное руководство отца Леонида. Спустя год он последовал за своим руководителем, вместе с другими его учениками, в Площанскую пустынь. Своё духовное состояние в это время Дмитрий Брянчанинов позже отразил в миниатюрах «Древо зимою пред окнами келлии» и «Сад во время зимы». Когда в апреле 1829 года отец Леонид с учениками отправился в Оптину пустынь, Брянчанинов с Чихачёвым направили свой путь через Свенский монастырь к Белобережской пустыни, где встретился с делателем умной молитвы иеросхимонахом Афанасием, учеником преподобного Паисия Величковского. Отсюда они отправились в Оптину пустынь, где пробыли недолго: в конце 1829 года Брянчанинов с другом оказался под кровом родительского дома, в Покровском.Конец 1830 — начало 1831 года Дмитрий Александрович Брянчанинов провёл в Семигородней Успенской пустыни, где написал «Плач инока».28 июня 1831 года епископом Вологодским Стефаном Д. А. Брянчанинов был пострижен в монашество с именем Игнатий в честь священномученика Игнатия Богоносца; 5 июля был рукоположён в иеродиакона, а 20 июля — в иеромонаха.В самом конце 1831 года был определён настоятелем Пельшемского Лопотова монастыря (на Вологодчине). 28 мая 1833 года был возведён в сан игумена.В ноябре 1833 года император Николай I поручил игумену Игнатию управление пришедшей в запустение Троице-Сергиевой пустынью под Петербургом (Стрельня), где тот страдал от болезни, зависти и клеветы. 1 января 1834 года, в Казанском соборе, игумен Игнатий был возведен в сан архимандрита, а 1838 году он получил звание благочинного всех монастырей Петербургской епархии. Здесь был образован хор, советы которому давал М. И. Глинка. Весной 1847 года, после приступа ревматизма, 40-летний архимандрит Игнатий подал прошение об увольнении на покой в Николо-Бабаевский монастырь. Ему был разрешен лишь отпуск на 11 месяцев, который он и провел в этом монастыре. Здесь он написал несколько очерков. В 1848 году он возвратился в Троице-Сергиеву пустынь.В 1847 году впервые появились в печати его литературные произведения: в журнале «Библиотека для чтения» были опубликованы статьи: «Валаамский монастырь» (1847. Т. 82. С. 66-90) с подписью «И. И. И.» и «Воспоминание о Бородинском монастыре» (Т. 85. С. 121—122) с подписью «И».21 апреля 1851 года архимандрит Игнатий был награждён орденом св. Владимира 3-й степени.27 октября 1857 года в петербургском Казанском соборе был хиротонисан во епископа Кавказского и Черноморского; 4 января 1858 года он прибыл в Ставрополь. Обустройство епархии потребовало больших трудов, у архиерея не было своего дома, половина населения епархии (линейные казаки) была выведена из ведения епископа, Синод не выделял достаточных средств, значительное число раскольников проявляло враждебность по отношению к епископу. Активным помощником стал его брат П. А. Брянчанинов (1809—1891), занимавший должность ставропольского вице-губернатора. За недолгий четырёхлетний срок управления епархией Святителю удалось наладить её жизнь. В 1860 году в письмах Муравьеву-Карскому епископ Игнатий жаловался на золотуху и потерю десятка зубовЗанятия по управлению епархией не отвлекли его от иноческого делания: он продолжал внимательно изучать монашество как науку жизни, ведущую к христианскому совершенству. Здесь он написал книгу «Приношение современному монашеству», составившую 4-й том его творений, изданных в 1867 году. Здесь написаны: «О различных состояниях естества человеческого по отношению к добру и злу», «О чувственном и духовном видении духов», «О спасении и христианском совершенстве», «Учение Православной Церкви о Божией Матери» (написано в связи с введённым в католицизме догматом о Непорочном зачатии Богородицы).За заслуги перед Отечеством архимандрит Игнатий был награждён орденом св. Анны 1-й степени.Болезнь заставила просить епископа Игнатия об увольнении на покой. В 1861 году прошение было удовлетворено и он 13 октября 1861 года приехал в Николо-Бабаевский монастырь Костромской епархии, где вёл уединённую молитвенную жизнь. В это время были созданы и изданы многие известные сочинения: «Слово о смерти» (1862), «Отечник» (издан после смерти святителя — в 1870 году), продолжал переписку с духовными детьми. Здесь, в усиленное занятие пересмотром, исправлением, приведением в одно целое всех статей, написанных ранее, епископа Игнатия ввёл книгопродавец и издатель И. И. Глазунов. Первые 2 тома сочинений под названием «Аскетических опытов» были изданы в 1865 году.16 апреля 1867 года, в Светлый день Пасхи, он отслужил свою последнюю литургию; 21 апреля были получены, только что вышедшие из печати 3-й и 4-й тома его сочинений; 30 апреля 1867 года, в воскресный день, в праздник Жен Мироносиц, он скончался.

Игнатий Брянчанинов причислен к лику святых 6 июня 1988 года. Перед канонизацией, 26 мая 1988 года, его мощи были торжественно перенесены в Свято-Введенский Толгский монастырь в Ярославле.

readly.ru

Полное жизнеописание святителя Игнатия Кавказского

Содержание

Аннотация

Предисловие издателей

От редакции

Вступление

Глава I Глава II Глава III Глава IV Глава V Глава VI Глава VII Глава VIII Глава IX Глава Х Глава XI Глава XII Глава XIII Глава XIV Глава XV Глава XVI Глава XVII    
Аннотация

Перед Вами книга, которая волею человеков почти полтора века пролежала под спудом. Но не в силах человеков что-либо делать без участия воли Божией. Книга содержит полный текст рукописи жития святителя Игнатия (Брянчанинова), епископа Кавказского и Черноморского, составленного его близкими учениками. Жизнеописание святителя было издано в I томе его творений в настолько сокращенном и отредактированном цензурой виде, что настоящее издание – книга совершенно другая. Ныне волей Божией мы получили возможность, прочитав полностью это глубоко назидательное повествование, открыть для себя многие ранее неизвестные черты жизни и духовного облика святителя Игнатия.

Предисловие издателей

Перед Вами книга, которая волею человеков почти полтора века пролежала под спудом. Но не в силах человеков что-либо делать без участия воли Божией. Потому ныне, во время благопотребное, непостижимыми судьбами Господними доселе сокровенная книга является на свет.

Книга содержит полный текст рукописи жития святителя Игнатия (Брянчанинова), епископа Кавказского и Черноморского, составленного его близкими учениками. Жизнеописание святителя было издано в I томе его творений в настолько сокращенном и отредактированном цензурой виде, что настоящее издание – книга совершенно другая. Ныне волей Божией мы получили возможность, прочитав полностью это глубоко назидательное повествование, открыть для себя многие ранее неизвестные черты жизни и духовного облика святителя Игнатия.

Человеческая цензура на основании лжеименного разума сократила все то, что не могла вместить. Это хорошо становится видно при сравнении того, что было в житии изначально и что осталось. Были сокращены даже некоторые эпизоды детских лет святителя, не говоря уже о непростых моментах его взаимоотношений с оптинскими старцами и некоторыми известными иерархами, например, святителем Московским Филаретом (Дроздовым). Деятельность же епископа Игнатия на Кавказской кафедре настолько не вмещалась в понятия цензоров, что эти назидательнейшие в духовном и историческом отношении главы были выброшены целиком.

Личность святителя Игнатия оказалась настолько неординарной, что никак не могла вписаться в современную ему эпоху. Проще оказалось сократить все самое яркое в его характере, вычеркнуть из жития все то, что не соответствовало понятиям «человеков в футлярах», заботившихся о том, «как бы чего не вышло» (А. П. Чехов). Таким образом, изданное житие оказалось сокращенным по сравнению с рукописью в несколько раз! На бумаге остался выхолощенный, лубочный образ святителя. Но даже там, где осталось лишь «дозволенное цензурой», образ святителя удивляет, поражает, покоряет всякого, соприкоснувшегося с ним, как покоряет и само его слово.

Святитель Игнатий не был воспитан в семинарской бурсе в духе мертвящей схоластики, как он сам говорит о себе: «Об епархии думать мне невозможно… по отдельному совершенно характеру от всех архиереев. Они – воспитанники Академий, а я – воспитанник монастыря, следовательно, персона решительно отсталая, нисколько не подходящая к целому составу».1 Слово святителя – его живой опыт. Это крестное слово реет как победоносное знамя на поле битвы со страстями, собирая под своей живоносной сенью сонмы ищущих спасения. Это живое слово острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные (Евр. 4; 12). Его не вмещают, не могут вместить сыны века сего.

В XIX веке тщательно цензурировались, вымарывались, подчищались даже тексты святых отцов Православной Церкви, которые писались много веков назад. Везде выискивалась крамола. Из переписки святителя Игнатия с Оптинскими старцами2 известно, сколько трудов нужно было положить, чтобы какой-либо перевод святоотеческой книги или житие подвижника благочестия увидели свет, хотя бы и в сильно отцензурированном и сокращенном виде. Годами рукопись передавалась от инстанции к инстанции, от одного бюрократа к другому. Везде боялись взять на себя ответственность за публикацию. Рукописи пылились годами, многое пропало безвозвратно.

Святитель Игнатий пишет о книге писем Георгия, Затворника Задонского, которую предполагалось представить на конференцию Академии на получение Демидовской премии: «Если же Вам угодно знать мое мнение о том, может ли книга писем святого Затворника получить премию, то Вам говорю мое мнение: не может, имея значительное достоинство духовное и не имея плотского, ибо письма произнесены благодатию, не имея благоустройства человеческого слова. Слово же благодатное не может быть познано плотским человеком, который зрит только на внешность слова, и если сие внешнее слово не имеет внешнего устройства, то он всему ругается: юродство бо ему есть».3

Многие книги были изданы только благодаря вмешательству самого святителя Игнатия и других просвещенных иерархов, которые понимали значение святоотеческого слова. Святые отцы издавались вопреки цензуре, с невероятными трудностями. Творения самого свт. Игнатия были запрещены к изданию (см. настоящее издание, с. 166).

С тех пор минуло много лет. Тяжкие очистительные бури пронеслись над нашим Отечеством. Ныне мы живем совсем в другой стране. Но, как писал святитель Игнатий, «Будущее России – в руках Божественного Промысла. . России предназначено огромное значение».4 Сегодняшняя Россия отличается очень во многом, почти во всем, от России времен святителя Игнатия. Многое ушло безвозвратно. Многое, но не все. Не надо предаваться печали о той «России, которую мы потеряли». В огненных испытаниях приобретено большее. Прежде всего, сонмы новомучеников и исповедников Российских – тысячи тысяч новых святых молитвенников за Русь. За ними придут другие. Возможно, среди них будут те, кто сегодня самоотверженно возрождает святые храмы, восстанавливает обители. Прежняя Святая Русь, сегодняшняя и будущая Россия скованы, как звенья единой неразрывной златой цепи, сонмами святых. Нас и наших предков объединяют прежде всего духовные идеалы. И пока это будут идеалы Евангелия и Православия, мы останемся тем же русским народом, не столько теряющим в испытаниях и оскудевающим, сколько приобретающим и обогащающимся.

Одно из прекраснейших звеньев этой златой цепи русской святости – святитель Игнатий Ставропольский. Этот святой – величайший дар Божий России и Русской Церкви, в особенности же – российскому монашеству. Он не был понят и по достоинству оценен современниками. Время же, этот лучший судья, показало величие святителя, его мудрость, прозорливость, дар глубочайшего пророчества, простиравшегося вперед на многие века. Значение личности и письменных творений святителя Игнатия раскрывается не сразу, постепенно понимается его потомками. Вероятно, и ныне святитель еще не раскрыт и не понят до конца.

Некогда один из современников святителя Василия Великого сказал: «Если где-то встретишь изречение святого Василия и тебе будет негде его записать, запиши на своей одежде». С полным правом то же можно сказать о святителе Игнатии. Не будет никакого преувеличения, если мы назовем его Василием Великим нашего времени. После святителя Игнатия не было в нашей Церкви ни одного святого, который оказал бы такое влияние на судьбы монашества, Церкви, Православия, а значит и России в целом, т. к. Россия – это прежде всего ее Церковь.

Книги святителя Игнатия – это не только духовные, аскетические писания. Святитель – величайший художник слова, соединивший в себе лучшие черты великой русской литературы, блестящее светское образование и святость жизни, доставившую ему обширнейшие духовные познания. Слову святителя Игнатия присуща тонкая высокая поэзия. Одновременно он аскет, художник и философ. Ныне в возрождающейся России книги святителя Игнатия занимают достойное место в лучших библиотеках страны. Придет время, и они будут изучаться в учебных заведениях наряду с произведениями великих русских классиков.

В предлагаемом ныне благочестивому читателю житии святителя Игнатия (Брянчанинова), составленном ближайшими его учениками и сподвижниками, раскрываются сокровенные черты личности великого святителя, становятся явными прежде неизвестные факты его жизни. Надеемся, что святитель сделается ближе для его многочисленных почитателей, а для тех, кто знает его поверхностно или совсем не знает, благодаря этой книге произойдет первая встреча со святым, и читателю откроется богатый, неведомый доселе мир его творений. В любом случае книга никого не оставит равнодушным.

Просим читателей помолиться за тех людей, которые сохранили для нас эту рукопись, сделали возможным ее издание: прежде всего за директора Российской национальной библиотеки Владимира Николаевича Зайцева, зав. Рукописным отделом Людмилу Игоревну Бучину и библиографов Татьяну Николаевну Семенову и Юлию Робертовну Редькину, подготовивших текст к изданию.

От редакции

Рукопись «Жизнеописание епископа Игнатия Брянчанинова» хранится в фондах Российской национальной библиотеки (С. – Петербург) в собрании отдельных поступлений (РО РНБ. Ф. 1000, оп. 2, №531). Она поступила в РНБ в 1924 году из библиотеки Центрального района.5 Написана писарской рукой, в переплете, объем рукописи – 451 лист, включает в себя: вступление, 17 глав текста и приложения.

Этот обширный труд совпадает в основной канве повествования с известным «Жизнеописанием епископа Игнатия Брянчанинова, составленным его ближайшими учениками». Впервые оно вышло в Петербурге в 1881 году6 и неоднократно переиздавалось в составе 1-го тома собрания сочинений. Рукопись содержит много дополнительных материалов, не вошедших в опубликованный ранее вариант. Частично материалы эти были исключены, по-видимому, по цензурным соображениям (это касается взаимоотношений святителя с высшим обществом, духовными властями и проч.). Они раскрывают тот путь внутреннего мученичества, которым шел подвижник. Другие были опущены, возможно, ради сохранения непрерывности рассказа (это относится к сочинениям самого святителя, включенным в канву его жизнеописания). Еще часть материалов была собрана после публикации первого варианта жизнеописания. Сегодня у нас есть возможность ознакомить вас с полным текстом рукописи, существенной, отличительной чертой которой является наличие в ней большого числа творений самого епископа Игнатия (помещенных полностью или в отрывках). В них отражается внутренняя жизнь автора, его духовная «автобиография», запечатленная глаголами неизреченной глубины и красоты.

Среди них: Рапорт высокопреосвященному митрополиту Серафиму о Валаамском монастыре (1838 г.) (известен под названием «Описание Валаамского монастыря и смут, бывших в нем»); Благополучный день (по случаю служения молебна архимандритом Игнатием в Ново-Сергиевском дворце вел. кн. Марии Николаевны 15 июня 1848 г.); Речь при отпевании капитана флота И-го ранга К. Г. Попандопуло (4 марта 1858 г.); Записка о чудотворной иконе Иверской Божией Матери в моздокской Успенской церкви (1 янв. 1860 г.), многочисленные предложения, резолюции, рапорты, деловые письма и другие материалы, относящиеся к наименее освещенному в печати периоду жизни в сане епископа Кавказского и Черноморского (1858–1861 гг.) и раскрывающие православно-церковный взгляд святителя на важные вопросы духовной и общественной жизни.

Рукопись не имеет авторской подписи, но в процессе работы над подготовкой текста к печати сложилось несомненное убеждение, что главным ее автором является родной брат святителя Петр Александрович Брянчанинов (в монашестве Павел). Это подтверждается воспоминаниями племянницы братьев Брянчаниновых А. Купреяновой, которая упоминает о жизнеописании святителя, «составленном Петром Александровичем» (Богосл. вестн. 1914. № 6. Июнь. С. 265). Обильно цитируются в рукописи неизданные «Записки» присного друга святителя Игнатия схимонаха Михаила (Чихачева), скончавшегося в 1873 году, задолго до завершения работы над книгой. Известно, что «Жизнеописание», вышедшее в 1881 году, составлено под редакцией и при непосредственном участии ученика святителя, сменившего его на посту настоятеля Сергиевой пустыни, архимандрита Игнатия Малышева7.

Принимал участие в составлении жизнеописания и архимандрит Апполос, духовный сын святителя Игнатия, с 1841 г. – наместник Троице-Сергиевой пустыни, с 1846 г. – строитель Старо-Ладожского Николаевского монастыря, «образцовый монах нашего времени», по слову самого епископа. Сохранилось письмо схимонаха Михаила к о. Аполлосу от 6 апреля 1866 г., где о. Михаил пишет: «Петр Александрович Брянчанинов был здесь (т. е. в Троице-Сергиевой пустыни – ред.), взял Ваше описание жизни преосвященного. Может быть, мы из всего, говорит, составим нечто полное…»8. Из этого письма мы узнаем, что желание Петра Александровича составить жизнеописание возникло еще при жизни владыки. Рассказ о последнем периоде содержит воспоминания многих учеников, живших со святителем на Бабайках. Петр Александрович Брянчанинов в 1870-е годы обращался с просьбой написать биографию брата к известному духовному сочинителю и составителю акафистов Андрею Федоровичу Ковалевскому9. Хотя тогда тот отказался, но мог впоследствии принять участие в редактировании, т. к. был весьма близок святителю в последние годы жизни.

Исследователь О. Шафранова автором жизнеописания предполагает П. П. Яковлева – старинного знакомого святителя Игнатия, делопроизводителя Троице-Сергиевой пустыни (см. примеч. № 48). Эта версия представляется не вполне обоснованной. Хотя П. П. Яковлев мог принимать участие в собирании и обработке материалов, но вряд ли именно ему, как светскому лицу, более занимавшемуся внешними делами, принадлежит описание внутренней жизни подвижника. Таким образом, жизнеописание, основанное на личных воспоминаниях, стало результатом совместного труда и любви многих духовно преданных святителю Игнатию людей, прежде всего его созданием мы обязаны П. А. Бранчанинову.

Сохранив последовательность текстов и полный объем рукописи (за исключением приложений), редакторы стремились приблизить пунктуацию и орфографию к нормам современного русского языка. Написания строчных и прописных букв большей частью унифицированы. Указания на источники текстов Священного Писания и святых отцов принадлежат самому святителю Игнатию. Цитаты из его произведений и ссылки на тексты его сочинений даются по изданию: Святитель Игнатий Брянчанинов: В 7 т. «Моск. Дон. монастырь. М., 1993; цитаты из писем – по изданию: Собрание писем святителя Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского/Сост. игум. Марк (Лозинский). М.; СПб., 1995. Книга снабжена краткими примечаниями, касающимися лиц, духовно близких владыке, или мест, связанных с его жизнью, а также именным указателем. Краткое содержание глав введено издательством.

В конце текста рукописи следуют приложения (лл. 439451). Они написаны рукой другого переписчика и не помещены в данное издание «Жизнеописания», т. к. не являются его неотъемлемой частью, кроме того, все они неоднократно переиздавались:

1. Письмо преосвященного Феофана, бывшего епископа Владимирского и Суздальского к преосвященному Игнатию и ответ последнего на вопросы Феофана: чем убедился преосвященный Игнатий в истинности учения, излагаемого в его сочинениях, о вещественности сотворенных существ невидимого мира и почему он называет человеческую душу эфирной? (Собрание писем. 1995. С. 66–68, 842–843).

2. Отношение христианина к страстям его – статья, не вошедшая в первое издание сочинений святителя Игнатия (СПб.,1865–1867), во всех последующих изданиях включена в 1-й том (СПб., 1886; 1905; М., 1993; 1996; 1998).

3. Воспоминание о Бородинском монастыре – (Игнатий (Брянчанинов). Странник. М.; СПб., 1998. С. 273–276 и др. изд.: см. примеч. № 83).

Едва выйдя в свет, первый вариант жизнеописания сразу привлек внимание читателей. Журнал «Странник» поместил на своих страницах рецензию: “.Перед нами живой и сияющий лик подвижника, недавно умершего, жизнь и учение которого неопровержимо доказывают, что «иночество русское» еще не вымерло». Заканчивается она словами: «И счастлив тот народ, у которого есть такие люди, – неведомы они миру, но их строго подвижническая жизнь, их пламенная святая вера в Верховную Правду и Высшее благо. открывают путь к их уединению.»10.

Игумения Усть-Медведицкого монастыря Арсения писала П. А. Брянчанинову: «Жизнеописание владыки нашего я получила и читала. Читала с большим удовольствием, с душевным утешением и назиданием. Дороги слова самого владыки, его собственное свидетельство о себе. Сказать о нем слово может только тот, кто возвысился до понимания всех его деяний… По-моему, очень довольно сказано и для настоящих, и для будущих почитателей и учеников владыки. Пусть бы еще и еще печаталось это издание.»11.

И сегодня, когда святитель Игнатий Брянчанинов признан одним из лучших, если не самым лучшим, аскетическим писателем последнего времени, когда он прославлен в лике святых Русской Православной Церкви, Российская национальная библиотека и Издательство имени святителя Игнатия Ставропольского рады предложить вам новый, более полный вариант его жития. Рукопись публикуется впервые.

Вступление

Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их.

(Евр. 13; 7)

Истекло 12 лет со дня мирной кончины приснопамятного святителя-инока Церкви Русской XIX века преосвященного епископа Игнатия Брянчанинова12. Близко еще время его к нам, живы еще многие его современники, спостники, ученики, а между тем светлая личность святопочившего святителя Божия высоко уже стоит над нами, светло светит нам светом христианских его добродетелей, подвигами строго-иноческого его жития и аскетическими его писаниями. Краса иночества нашего века, святитель является деятельным учителем иноков и не только в писаниях своих, но и во всей жизни своей представляет дивную картину самоотвержения, близкого к исповедничеству, борьбы человека со страстями, скорбями, болезнями; картину жизни, которая при помощи и действии обильной благодати Божией увенчалась победой, привлекла к подвижнику многие редкие дары Св. Духа.

С благоговением следя за этим многострадальным и многоскорбным шествием подвижника к преуспеянию духовному и ясно созерцая при этом особое водительство Промысла Божия во всей его жизни, невольно ощущаешь живое познание веры в отеческое попечение о нас Бога, Творца и Спасителя нашего, и проникаешься желанием подражать по мере сил этому современному нам образцу совершенства христианского. В настоящее время мы решились предложить возможно полное собрание данных13, совокупность которых самим поведанием их может дать возможно верное понятие о духовно-нравственной стороне и о всежизненном характере деятельности в Бозе почившего преосвященного Игнатия.

При составлении этого жизнеописания мы пользовались: а) записками родного брата его Петра Александровича Брянчанинова14, глубоко преданного ему в отношении духовном, разделявшего с ним уединение последних лет жизни его на покое в Николо-Бабаевском монастыре15 и пользовавшегося полным доверием и любовью блаженного святителя; б) записками сподвижника и духовного друга его от ранних лет юности и до глубокой старости, Сергиевской пустыни схимонаха Михаила Чихачева16, с которым он начал свой подвиг иноческий и вместе с ним проходил его до самого епископства, – друга, перед которым святитель не таил многих дивных событий своей жизни; в) оставшимися по смерти епископа рукописными данными и, наконец, главное: г) собственными повествованиями святопочившего о своих немощах, борениях, скорбях, чувствах и благодатных ощущениях, которые изложены им в его творениях. Все сочинения вообще, а духовно-нравственные преимущественно обладают тем свойством, что в них вполне точно выражается внутренняя жизнь их авторов.

Таким образом, сочинения дают обильный материал биографу для начертания характеристики лица, этой существенной части жизнеописания; но чтобы в возможно верных чертах изобразить жизнь преосвященного Игнатия, надлежит самому изучить иноческую жизнь, как изучал ее он, и собственным опытом приблизиться к его духовно-опытным познаниям. Изучение же здесь так мало доступно, опыты столь исключительны, что всего менее зависят от собственных усилий и воли человека. Кто Промыслом Божиим поставлен на подобную дорогу и отчасти введен в горнило подобных испытаний, лишь тот может знать всю особенность таких опытов и с этой стороны правильнее оценить деятельность представителя их.

Жизнеописания особенно замечательных или передовых людей отличаются тем признаком, что в них преимущественно выказывается какая-нибудь одна сторона, с которой деятельность этих лиц особенно проявляется, которая отличает их резкими, характеристическими чертами и сосредоточивает на себе все внимание. Это как бы лицевая сторона всей их деятельности, скрывающая за собой все прочие. В жизнеописаниях таких личностей необходимо схватывать этот признак и проводить его вполне от начала до конца жизнеописания – тогда оно будет иметь надлежащую выдержку. В этом отношении жизнь преосвященного Игнатия имеет особенное преимущество: она представляет такую отличительную сторону, которая совершенно выделяет его личность из ряда прочих современных ему духовных деятелей. Такую сторону его жизни составляет полное самоотвержение ради точного исполнения Евангельских заповедей в потаенном иноческом духовном подвиге, послужившем предметом нового аскетически-богословского учения в нашей духовной литературе – учения о внутреннем совершенствовании человека в быту монашеском и отношениях его к другим духовным существам, влияющим на него как по внутреннему человеку, так и с внешней, или физической, стороны! Вот та особенность, которая отличает преосвященного Игнатия в ряду прочих духовных писателей нашего времени, особенность резкая, однако не всеми точно усматриваемая и верно различаемая.

* * *

azbyka.ru

Игнатий Брянчанинов: святой аристократ - Православный журнал "Фома"

Святитель Игнатий Брянчанинов (1807–1867) — один из самых значительных, ярких, порой даже противоречивых мыслителей и богословов XIX века. Он был «духовным аристократом», консерватором, человеком, который всю жизнь оставался в полном одиночестве, трагически выпадая из реалий своего времени.

О его богословской и общественной мысли, об эпохе, в которой развернулась судьба святого, «Фома» поговорил с доктором богословия, деканом богословского факультета ПСТГУ, священником Павлом Хондзинским.

Середина XIX века — период наиболее активного служения святителя Игнатия — это время формирования интеллигенции, с ее вопросами, проблемами, поисками. Как соотносила себя «ищущая общественность» с Церковью, существовал ли диалог между интеллигенцией и духовенством?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вернуться назад — в начало XVIII века, во времена петровских реформ. То, что произошло в стране после их реализации на деле (а «на бумаге» Петр хотел увидеть страну по-европейски просвещенной) можно назвать социальным разломом. Император рассчитывал на то, что культурные преобразования затронут все слои общества. Но, как и во многих других преобразованиях, ему не удалось довести задуманное до конца.

Европейская культура и быт проникли только в высшие слои общества. При этом само ментальное содержание этой культуры было уже не сакральным, не церковным, так как процесс секуляризации (отделения общественной и частной жизни от Церкви) в Европе на тот момент завершился. Сложилась модель светской культуры, жизни, в которой отношения человека с Богом — его личное дело. В таком виде она и проникла в Россию. И если элита через некоторое время ее усвоила, то русский народ в своей массе остался в старом, допетровском жизненном укладе. Сложилась ситуация, которую можно было бы назвать «двоебытием».

Одновременно, помимо этого социально-культурного расслоения, произошло еще и расслоение сословное. В результате духовенство замкнулось в особое закрытое сословие со своими незыблемыми устоями, традициями, принципами. Если раньше епископы были зачастую выходцами из знатных семей (например, святители Московские Алексий, Филипп происходили из боярских родов), то русские архиереи синодальной эпохи – уже выходцы именно из сословия духовного.

Греко-католическая духовная семинария. XVIII век

Каким был социальный лифт внутри этой сословной группы? Духовное образование. Человек поступал в семинарию, затем в академию. После успешного окончания выпускнику предлагали остаться при семинарии или инспектором, или преподавателем. В дальнейшем он мог подниматься по должностной лестнице вплоть до ректора. Параллельно он принимал монашество и таким образом становился готовым кандидатом в архиереи. А уже став епископом, такой человек по петровской «Табели о рангах» приравнивался по статусу к генералу, а значит, имел доступ к высшим слоям общества.

Здесь, правда, возникала еще одна проблема. Дело в том, что европейские университеты всегда имели в своей структуре богословские факультеты — в отличие от русских, которые начали появляться в XVIII веке и никогда богословских факультетов не имели. И это спровоцировало в России еще одно разделение между образованным обществом и духовенством, так как духовное (то есть богословское) образование можно было получить, только принадлежа к духовному сословию. Сам святитель Игнатий Брянчанинов, между прочим, очень много претерпел в связи с этим, о чем я скажу позднее.

Крещение. Гравюра 1811 г.

Получалось так, что высшие круги общества, которые получили светское образование и жили европейским культурным бытом, говорили на разных языках с духовенством, имевшим особое духовное образование и сохранившим допетровские, сакральные устои жизни. Кроме того, возникла и парадоксальная ситуация в отношениях между прихожанами из общества и духовенством. Фактически образованная паства смотрела на своего пастыря, на священника сверху вниз.

То есть те, кого мы могли бы назвать интеллигенцией, в целом смотрели на священников и на Церковь свысока?

В целом, да. В связи с этим, известна одна характерная история. Митрополит Платон (Левшин) (1737–1812) преподавал Закон Божий будущему императору Павлу I. И когда Павел стал императором, он решил отблагодарить своего учителя государственной наградой — орденом, что в принципе было не принято. Духовенство не получало таких светских наград. Сам митрополит Платон ужасно расстроился, что его сейчас, на старости лет, так «опозорят». Он просил Павла отказаться от своего решения. И тогда император решил обратиться за советом к Ивану Владимировичу Лопухину — известному духовному писателю, сенатору, масону. Павел спросил его, можно ли давать ордена архиереям. Сенатор ответил, что вообще-то, конечно, не положено, не к лицу архиереям Церкви Божией такие награды, но нынешняя Церковь уже как бы и не совсем Церковь, и нынешние архиереи скорее администраторы, чем духовные лица, поэтому ничего страшного в этом нет. Мне кажется, что этот случай ярко иллюстрирует то, как образованное общество в целом воспринимало духовенство.

Митрополит Платон (Левшин)

Были, конечно, и исключения. Например, святитель Филарет (Дроздов; 1783–1867), которого любил простой народ, и которого уважали и в среде образованных людей (Петр Яковлевич Чаадаев, например, очень ценил общение с ним), и в высшем свете. Известно, что практически все иностранные послы, которые приезжали в Москву, считали своим долгом представиться московскому митрополиту — это был жест уважения к конкретной личности.

Святитель Филарет (Дроздов). Художник В. Гау, 1854

В целом же отношение к церковному духовенству было презрительным. На это позднее наложился еще один процесс. В начале XIX века начало формироваться богословие мирян. В светской среде появились люди, которых интересовали богословскими проблемами. Не имея семинарской базы, они начали богословствовать на свой страх и риск. Кроме того, у них сформировалось резко негативное отношение к академическому богословскому образованию. И более всего их возмущал тезис о том, что существует так называемая «Церковь учащая». Получалось, что то самое духовное сословие, к которому относились так свысока, находилось по отношению к образованным людям — в положении наставника и учителя. Именно поэтому некоторые верующие миряне стали выстраивать свое, если угодно «альтернативное» по отношении к духовно-академическому, богословие. Один из ярких примеров — Алексей Степанович Хомяков, который в своих богословских трудах твердо настаивал, что в Церкви первенствующее место принадлежит не духовной иерархии, а общине. Кроме того, русские писатели и поэты в это же время начинают развивать мысль о своем пророческом предназначении — собственно, быть может, отсюда и берет свое начало мысль об особой роли русской интеллигенции. Здесь немало потрудился Николай Васильевич Гоголь, проложивший в этом отношении дорогу остальным.

Религиозно-философские собрания. Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, Д. В. Философов. Фото начало XX века

Одним словом, перед нами целый клубок разнообразных проблем, процессов, которые в итоге привели к радикальному недопониманию между Церковью и образованным обществом. Между ними образовалась ментальная и ценностная пропасть, преодолеть которую так и не удалось, и когда в начале XX века состоялись так называемые «Религиозно-философские собрания», призванные наладить диалог между Церковью и интеллигенцией, в итоге затея провалилась и каждый остался при своем.

Что в таком случае особенно выделяло святителя Игнатия Брянчанинова на фоне других религиозных, богословских мыслителей XIX века? Почему на него было направлено такое пристальное внимание?

Многие особенности судьбы святителя как раз были обусловлены тем, о чем мы с вами говорили выше. Святитель Игнатий был одним из немногих в то время исключений. Он принадлежал к высшим общественным классам. Его отец был пажом (человек на придворной гвардейской службе) при императоре Павле I. По настоянию отца будущий святитель поступил в Военное инженерное училище в Санкт-Петербурге — одно из самых элитных на тот момент. Дмитрий (его мирское имя) был знаком с тогдашним высшим светом: с Александром Пушкиным, с Василием Жуковским, с великими князьями, с будущим императором Николаем I. Но несмотря на то, что Дмитрий с самого детства был полностью включён в светскую жизнь, его тянуло к монашеству. И когда, уже будучи студентом, он окончательно решил уйти в монастырь, случился характерный для его жизни эпизод. Отговаривать юношу от этого шага поручили великому князю Михаилу Павловичу. Встретившись с молодым человеком, тот сказал ему, что «гораздо почетнее спасать душу свою, оставаясь в мире», — мысль сама по себе была не крамольной. Но будущий святитель ответил со свойственной ему категоричностью, что «остаться в мире и желать спастись — это, Ваше Высочество, все равно, что стоять в огне и желать не сгореть».

Петербургское Инженерное училище («Михайловский замок»). Художник И. И. Шарлемань, XIX в

С этого начался очень непростой путь. Человек из светского круга, аристократ, всеми силами пытался проникнуть в духовное сословие, в церковную среду. Само монашество в XIX веке по большей части было простонародным, и святитель Игнатий (тогда еще послушник Димитрий) оказался здесь совершенно чужим. Это осознание своей «неприкаянности» он носил в себе всю жизнь. Да, с одной стороны, образованное общество в целом оторвалась от христианский традиций народной жизни, но с другой — для тех, кто хотел вернуться обратно, вход тоже не всегда оказывался открытым. Поэтому святитель Игнатий так долго не мог прижиться ни в одном монастыре. Поэтому он хоть поначалу и был духовным учеником преподобного Льва Оптинского, в конце жизни признавался, что его в монашеской жизни вели неправильно — через изнурительный физический труд, внешнее смирение и абсолютное подчинение духовнику. Это было нормально и привычно для человека из простого народа, но оказалось неприемлемым для него, человека, сформировавшегося в совершенно других условиях. Неслучайно мы читаем у него: «Богодухновенных наставников у нас нет сегодня». И святитель пишет это при жизни знаменитых оптинских старцев…

Оптина пустынь. Вид со стороны реки Жиздры. XIX век

Хотя о святых людях говорить так не принято, но все же, мне кажется, что у святителя в каком-то смысле была трагическая жизнь. Он не вписывался в реалии своего времени. Он словно бы оказался на обочине жизни той эпохи: покинув светское общество, приняв монашество, святитель оказался чужим и в церковной среде, и в высших, образованных слоях. Потому и Святейший синод не хотел его рукополагать на том основании, что у него не было «правильного» духовного образования. И только по личному настоянию императора Александра II, архимандрит Игнатий был поставлен во епископы.

Преподобный Лев Оптинский. Гравюра неизвестного автора, XIX в.

Вот эта невписанность в общественную жизнь эпохи в сочетании с незаурядными интеллектуальными и художественными способностями и духовными дарами святителя Игнатия выделяла его из церковной и общественной среды XIX века.

Но ведь нам известно, что, например, Михаил Глинка и Карл Брюллов поддерживали тесное и теплое общение со святителем?

Эта была просто личная дружба. Кстати сказать, вопросы художественного творчества занимали святителя, и он старался нарисовать в своих статьях и заметках идеал подлинно христианской культуры, возможной, с его точки зрения, только при внутреннем аскетическом самоотвержении художника. А сам признавался в одном из писем, что старается брать пример с Пушкина в чистоте и ясности языка.

Святитель Игнатий Брянчанинов

Можно ли говорить о единой, магистральной мысли святителя Игнатия, которая подчеркивала его самобытность, невписанность в ту или иную богословскую традицию?

Существовал один аспект, который принципиально отделял святителя Игнатия от духовно-академической школы того времени. Школа настаивала, что основным и уникальным по своему значению богословским источником, к которому необходимо апеллировать при решении тех или иных теологических проблем, является Священное Писание. Святоотеческое же наследие должно испытываться на свое согласие или не согласие с Писанием, то есть на отцов надо смотреть через Писание.

Святитель Игнатий же предлагал иную богословскую модель. Он говорил, что, поскольку мало знать Евангелие, но нужно его еще и понимать, то и следует обращаться к тем, чья жизнь была воплощенным Евангелием. По мысли святителя, это прежде всего отцы-аскеты, авторы, чьи сочинения вошли в «Добротолюбие» (сборник духовных сочинений IV–XV веков). Иными словами — на Писание надо смотреть через отцов.

Добротолюбие. Издание XIX века

В богословии святителя была и еще одна заметная черта, по-своему совершенно уникальная. Для того чтобы ее понять, необходимо сделать небольшое отступление. В XVII веке в Европе формируется новый по своему содержанию философский язык. Появляется и язык положительной науки (которая объясняла мир с позиции его познаваемости), на котором расшифровывались новые открытия в области физики, химии, астрономии и так далее. Язык же античной философии, на котором были написаны богословские сочинения древних отцов Церкви, ушел в прошлое. Необходимо было как-то реагировать на это. Нужно было понять, как создать «интерфейс» (поле взаимодействия) между древним языком богословия и новыми философскими и научными языками.

Святитель Игнатий был, пожалуй, единственным в то время мыслителем, который к своим богословским рассуждениям активно подключал язык положительной науки. Святитель стремился облечь таким образом богословское высказывание в форму, которая была бы понятна и близка образованному человеку его времени.

Урок Закона Божия в церковно-приходской школе при Троице-Сергиевой Лавре. Фото конца XIX в.

Например, в полемике со святителем Феофаном Затворником о природе души святитель настаивал на том, что она (душа) тоже является материальной, хоть и очень тонкой, недоступной нашим органам чувств. Святитель Игнатий писал, что понятие «дух» или «духовный» во всей полноте относится только к Богу. Все, что сотворено (будь то природа, ангелы, человеческая душа или тело) — принципиально материально, а Бог, Который является нетварным, по Своей природе — Дух. И для доказательства этого тезиса он привлекал математику и химию, указывая, например, на то, что в мире существуют такие вещества, которые чувственно не воспринимаются, хотя при этом они материальны, или что бесконечный ряд чисел никогда не станет актуальной бесконечностью.

Мне кажется, что сам опыт такого подхода, пусть даже он был не всегда богословски безупречен, может быть интересен и в наше время, учитывая, какие изменения произошли в языке философии и науки за прошлый век.

Подвергался ли святитель Игнатий в условиях синодальной эпохи (с ее государственными регламентациями, стандартизацией), критике или нападкам за те или иные свои, может быть, не совсем «общепринятые» богословские позиции? 

Речь скорее идет не о богословских позициях святителя Игнатия (хотя его позицию в споре о природе души критиковали достаточно резко), а о том, что он в целом не вписывался в реалии своего времени. Я уже говорил: он был одиноким человеком, который при этом вполне недвусмысленно высказывался о своем положении и тогдашнем обществе. Так, например, когда Николай I лично назначил святителя игуменом Троице-Сергиевой пустыни, чтобы тот сделал из нее «образцовую обитель», святой впоследствии резко отзывался о тех двадцати годах, что он провел здесь. Сам монастырь находился, можно сказать, на «проходном дворе» — прямо на шоссе между Санкт-Петербургом и Петергофом, сами представьте, каково было в таком месте жить монахам.

Перов В. Г. Проповедь в селе. 1861

Когда архимандрит Игнатий был хиротонисан в епископы, его поставили на Кавказскую кафедру. И здесь у него вскоре возник конфликт с протоиереями из местной консистории (причем по сути он был прав), потом он выступил против проекта миссионерского общества, который представил кавказский наместник князь Барятинский, предполагавший встать во главе его. Кончилось тем, что святитель ушел на покой. В это время у него уже было слабое здоровье. Но при этом важно отметить, что, судя по письмам, святитель Игнатий преодолевал все эти невзгоды глубокой молитвенной жизнью. В ней он находил свое главное утешение и радость. В этом отношении замечательно его письмо к художнику Карлу Брюллову — человеку, казалось бы далекому от монашеской жизни, которому он доверяет свои самые сокровенные религиозные переживания.

Была ли у Игнатия Брянчанинова своя общественная, гражданская позиция? Каким он видел будущее Российской империи?

Он не много ждал от социальных перемен, считая, что нет власти без насилия и нет подчинения без страдания, и что так будет всегда. С этой точки зрения он оценил и отмену крепостного права, за что, кстати, удостоился даже статьи в герценовском «Колоколе» под хлестким названием «Во Христе сапер Игнатий».

Освобождение крестьян (Чтение манифеста)». Б. Кустодиев. 1907

А в отношении будущего России святитель Игнатий высказался однажды в переписке с военачальником и дипломатом Николаем Муравьевым-Карсским. В связи с поражением России в Крымской войне (1853–1856) святитель писал, что не стоит из-за этого падать духом, так как России принадлежит всемирное будущее. И никакие войны, экономические или социальные потрясения не смогут помешать предназначенному, поскольку это «всемирное будущее» предсказано в Священном Писании. А далее святитель давал ссылку на 38-ю и 39-ю главы пророка Иезекииля, где говорится о народе, который в 20-й главе Апокалипсиса представлен как народ антихриста (хотя в письме об этом прямо и не говорится). Таким образом святитель Игнатий осторожно намекал в своем письме Муравьеву-Карскому, что именно из России произойдет антихрист. И здесь мы снова замечаем эту надломленную черту, присущую судьбе и мировоззрению святителя: в самой России все было дорого его сердцу, но ее будущее он видел трагическим, можно сказать, роковым.

Что, по Вашему мнению, из огромного наследия святителя Игнатий Брянчанинова может быть наиболее близким современному человеку?

Известно, что, как ни странно, особенно любят читать епископа новоначальные. По всей видимости им импонирует категоричность и резкость мысли святого, когда кажется, что все ясно и понятно: это черное, а это белое. Но очень важно понимать, что сам Игнатий Брянчанинов принципиально писал не для мирян, а для монахов. Можно сказать, что его целевая аудитория — это люди, которые уже достигли определенной духовной зрелости.

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Аскетические опыты

Человек, открывающий его наследие, должен отдавать себе отчет в том, что само чтение и понимание богомыслия святого потребует от него соответствующих серьезных внутренних не только интеллектуальных, но и духовно-нравственных усилий. Святитель Игнатий по факту своего рождения был аристократом и, став монахом, им остался — в лучшем, конечно, смысле слова, как был, например, «духовным аристократом» святитель Григорий Богослов. Об этом нельзя забывать.

Свт. Игнатий (Брянчанинов), клеймо иконы. Иконописец Алексей Козлов

Для тех, кто чувствует в себе готовность «вступить в общение» с таким текстом, я бы посоветовал начать с двух томов «Аскетических опытов». Они состоят из небольших размышлений, в которых святитель Игнатий дает важные советы относительно духовной жизни. При этом нельзя читать эти книги просто из любопытства или ради расширения кругозора. Действительную пользу от «Аскетических опытов» святителя Игнатия можно получить только тогда, когда в процессе чтения понимаешь, что нашел ответы на те вопросы, которые долгое время тебя тревожили, когда ощущаешь связь между мыслью святого и своей жизнью.

Читайте также:

Святитель Игнатий Брянчанинов: афоризмы

foma.ru


Смотрите также