Филатов л шацкая н биография любви


Леонид Филатов и Нина Шацкая: Испытание любовью

«Солнышко мое сероглазое! Сердечко мое нежное! Девочка моя единственная! Не предавай меня, не остывай ко мне!»…

«Заклинаю, малыша, веди себя хорошо! Не делай ничего такого, после чего не сможешь смотреть мне в глаза! Даже если кто-то покажется привлекательнее меня! Даже если влечение будет диким! Не надо, умоляю!»…

 «Милый Нюсик! Казни меня, избей, но реши, как со мной быть! Я не дышу без тебя! У меня лопается сердце. Дождись хотя бы, когда я подохну! Ты – это все. ВСЕ! Другого не будет, не может быть…» 

Эти пронзительные, глубоко личные строки, написанные культовым советским актером, режиссером, талантливым прозаиком и поэтом Леонидом Филатовым адресованы ей – Нине Шацкой.

Эту переписку она хранила более 30 лет, в ней десятки писем, написанных им на коленке в гримерке, в гостиницах, на почтамтах в разных городах и странах. Более 30 лет длился их  сумасшедший роман. 12 из них они держали его в тайне, скрывали от посторонних глаз и ушей. Потом стали мужем и женой, официально сочетались браком, а спустя несколько лет – и венчались, чтобы никогда уже друг с другом не расставаться. К сожалению, этому не суждено было исполниться. Леонид Филатов ушел из жизни в 2003 году. Страшная болезнь многое расставила в его жизни по своим местам — поредел круг друзей, остались те, кому он был действительно дорог,  неожиданно появились новые, неравнодушные душой люди, например, таким стал Леонид Ярмольник. И, конечно, рядом была его Нинча, его Нюсик, Нинок – его муза, его судьба, его любовь, из которой, несомненно, формировался и его творческий гений.

После смерти  мужа Нина Сергеевна избегала общения с прессой, в течение 8 лет не дала ни одного интервью: «Поймите, я без него ничего не хочу! Я жить без него не хочу!» Но Бог дает ей силы – жить и бороться. И она снова делает то, что должна …

История их любви  до сих пор кажется мне фантастической и невероятной, хотя, по большому счету, хранит в себе вполне земные события. Наверное, потому, что Дар – любить – раскрывается лишь в тех, кто, видимо, его по-настоящему достоин.

сцена из спектакля «Мастер и Маргарита»

***

С Ниной Шацкой мы познакомились во время работы над фильмом. Документальном фильме о ее муже. Нина – актриса. Закончила ГИТИС, с 64-го по 93-й играла на сцене одного из самых прославленных и скандальных театров — на Таганке, из которого потом перешла в «Театр содружества». Кинозритель помнит ее по роли пионервожатой в «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен», музыковеда Аллы  в «Белом рояле», врача-нарколога в сериале «Визит к Минотавру», театральной примы Гвоздиловой в «Сукиных детях» — фильме, который стал режиссерским дебютом и плодом болезненной любви к Таганке самого Филатова, тяжело переживающего разрыв с Ю. Любимовым, а впоследствии и театральный раскол.

Нина Шацкая в фильме «Белый рояль»

Наша встреча с Ниной происходит  на даче. Ее она купила втайне от мужа лет 12 назад: небольшой участок и загаженный бомжами дом-развалюху. Чье-то несостоявшееся счастье в районе Горок на Рублевском шоссе. Когда ремонтно-восстановительные работы были завершены, привезла сюда Леню. Филатов, уставший от шумной суетной Москвы и перенесший к этому времени инсульт и операцию по пересадке почки, беспрестанно целовал жену и радовался, словно ребенок! Два последующих лета – 2002 и 2003 – он и она почти безвылазно провели здесь.

С тех пор прошло больше 10 лет. Все это время она приезжает сюда одна. Иногда — с внуками, реже – с друзьями.

Мы неспешно идем по саду, в котором буквально все — каждое дерево, каждый куст, скамья, беседка — рождает воспоминания о Нем.

Нина Шацкая: Вот здесь (показывает на место неподалеку от яблони) было очень красиво. И здесь был зонт – большой-большой. И утром мы здесь завтракали. Я приносила ему сюда кофе, чай, кашку, и мы сидели с ним, когда он болел уже сильно – тем нашим последним летом. …

Ой, как я здесь плакала, уже после Лёни. Физически его ощущала рядом, не поверите – почти физически: как будто он ко мне пришел, сел напротив, и смотрел как-то непонятно, насмешливо-озорно, что ли… И потом стал уходить, и я тоже пошла. А когда дошла до центра дорожки этой,  по небу стали пролетать журавли. И откуда-то снизу вдруг какой-то маленький журавлик начал догонять этот клин. И я так подумала, а вдруг это… а вдруг…

Нина отворачивается. На несколько секунд. Потом продолжает рассказ.

Нина Шацкая:  Здесь раньше сарайчик был. А я вместо него сделала вот это (показывает на крытую площадку). Здесь очень хорошо летом спать. С трех до шести..

А вот то самое дерево, помните? Это у меня в книге было написано –  я хотела посадить яблони и вырыла две ямы – два прямоугольника. А через месяц (сразу сажать нельзя было) приехали наши друзья, и Володя – шутник такой – и говорит: «Нин, а ты кого собираешься хоронить?» А я смотрю, а ямы эти удлинились в два раза.  Вот как это может быть? Сами по себе. А осенью Лени не стало…

У меня вообще все замешано на мистике. Вот такое впечатление, как будто вообще наша жизнь была запрограммирована с Лёней. Знаки, одни сплошные знаки…

Помню, как мы с актрисой Изой Фроловой гадали на Крещение. Это был 69-й, кажется. Мы тогда отдыхали в актерском доме отдыха «Руза». И вот мы с ней жгли бумагу на тарелке, вертели ее и проецировали то, что там было – этот пепел – на стену. И все это трещало, свечи трещали. Было страшно жутко, и мы разговаривали шепотом. И она там себе нагадала какой-то пароход, и это входило в ее какие-то планы, и она была счастлива. А потом стала гадать я. И я тоже кручу вот эту тарелку, и вдруг  вижу – ну, по-настоящему, не поверите, в профиль мужское лицо: длинный такой эль-грековский профиль. И как будто с рогом одним. Ужас!

И я Изьке говорю: «Это кто-то меня соблазнит, наверное» (смеется). И я дальше верчу эту тарелку, а там получается собака. Значит, кто-то меня соблазнит и превратится в хорошего друга. А потом там кулак с поднятым вверх большим пальцем отобразился. То есть все очень хорошо в итоге будет. Вот, пожалуйста. Было гадание. А потом появился Леня. Кстати, он козерог (с одним рогом) по гороскопу, а по китайскому гороскопу еще и собака. Но он пришел ко мне не сразу. Я поставила перед ним условие, что он придет ко мне только тогда, когда поймет, что жить без меня не сможет.

***

Их роман начался в 72-м и длился почти 32 года. Они погрузились в него с головой. Оба. Невзирая на то, что к моменту знакомства каждый был связаны узами брака. Погрузились, потому что этой махине-стихии противостоять было невозможно. Невероятное счастье, ревность, боль расставаний, радость от предстоящих встреч — за годы, проведенные вблизи и вдали друг от друга, они оба испытали на себе, казалось, весь калейдоскоп чувств. Разве можно было от всего этого отказаться?

Живя за тысячи километров друг от друга, однажды они окажутся в пределах одного города. Затем – в пределах одного театра. Но, даже ежедневно встречаясь на репетициях, они какое-то время не будут замечать  друг друга.

Этот портрет Нины — фотопробы к одному из спектаклей. В  69-м, когда Филатова, окончившего Щукинское театральное училище, приняли на Таганку – этот портрет  уже висел в фойе театра. Нина, окончившая ГИТИС, работала в театре 5 лет, и находилась на тот момент в отпуске по уходу за новорожденным ребенком. Ее муж – актер того же театра Валерий Золотухин. Но Филатова пока совсем не интересуют взаимоотношения этой пары.  Нинин портрет привлекает его поначалу лишь эстетически. С первых дней выпускник «щуки» всецело поглощен работой. Незадолго до возвращения Нины в театр, Леонид сходится с актрисой Лидией Савченко. Он уверен, что Лида и есть та самая половинка, с которой они будут в горести и в радости и умрут в один день. Лишь спустя год, когда Шацкая начнет занимать все его мысли, он будет бесконечно винить себя в том, что поторопился…

В одном из интервью Филатов впоследствии признается:

«Я знал, что Нина – чужая жена, и это закрывало для меня право за ней ухаживать. Она была очень красивая женщина. А я – провинциальный щенок. Чрезвычайно нахальный, не битый еще жизнью. Мне просто нравилось смотреть на нее. И какое-то время этого было достаточно. Я прибегал в театр (наврав что-то жене, которая знала мое расписание, поскольку мы вместе работали), когда здесь должна была появиться Нина…»

Между тем, брак Шацкой и Золотухина к этому времени тоже сходил на «нет».

Нина Шацкая: Мы с Валерием на одном курсе учились. И неожиданно в конце пятого курса что-то такое произошло… Я думаю, что это судьба распорядилась, чтобы я могла прочувствовать все минусы семейной жизни. Брак был неудачным. Очень неудачным. Но я  долго верила, что люблю Валеру.

Я теперь думаю, что нет, не любила. Потому что ничего не хотела отдавать, не хотела ничего хорошего для него делать. Вся забота о семье, о нашем сыне легла на плечи моей мамы. Но сначала было три замечательных года. А потом я прочла у него в дневнике (он когда-то мне давал читать дневники, а потом стал прятать), что у него появилась какая-то там женщина, актриса, которая была знаменита, старше его намного. И когда я поняла, что мне изменяют, тогда уже все, я отпустила его в свободное плавание. Я человек брезгливый, и у нас были уже совсем другие отношения.

Нина Шацкая и Валерий Золотухин

Однажды Нине приснился необычный сон. Проснувшись, она совершенно не помнила его содержания, но не могла отделаться от ощущения тревоги, предчувствия чего-то важного. 

Нина Шацкая: С этой секунды я уже себе не принадлежала, и все мои дальнейшие действия были подчинены командам этого «что-то». Охваченная непроходящим чувством тревоги, может быть, страха, в секунды, будто в лихорадке, привела себя в порядок. Так уже и не помню, позавтракала или нет – полетела в театр. В мозгу стучало только одно: «Успеть, успеть, успеть». Бежала, задыхаясь. И с какой легкостью меня несло…

В театре шла репетиция спектакля, где Шацкая не задействована. В зале находился Филатов, который тоже там не играл. Простояв за спиной у Нины мучительные минуты, Филатов неожиданно для себя подошел к ней и нежно поцеловал в шею. Решился на этот отчаянный шаг, готовый к насмешке, к пощечине, отторжению. И только потом узнал, что это мгновение стало для Нины желанным освобождением.

Нина Шацкая: Что-то очень важное должно было произойти или со мной, или в театре, но обязательно это должно было коснуться меня. Я смотрела на сцену, не видя и не слыша. Я слышала только свое безумное сердце, которое еле справлялось с работой, и, казалось, еще немного – разорвется. Вздрогнула от того, что кто-то сзади щекотнул, поцеловал в шею. Обернулась – Лёня.

Это был такой взрыв! Так не бывает, чтобы такое случилось, что-то разорвалось внутри как будто! В эту минуту мы, наверное, могли бы броситься на шею друг другу. Это был бред. Обоюдный бред. Что-то он говорил, что-то я говорила. И действительно, когда мы прикоснулись, у нас просто искры полетели. Куда-то мы отсели, в какой-то там ряд,  что-то стали говорить друг другу. Что-то связное, наверно, говорили. И он, и я. Но я не помню, о чем мы говорили, и он тоже не мог вспомнить впоследствии. А потом мы стали встречаться.

Я при Лёне стала самой собой, потому что до Лёни я действительно была такой бабочкой, которая скользила по жизни. Ну, такое впечатление я производила на людей. И в театр я приходила такая улыбчивая, ни с кем не разговаривала особенно. Отыграла спектакль, поулыбалась и шла домой. Вот такая была. Одна. И я – настоящая – была спрятана. А с Лёней… Лёня меня вытащил настоящую. Наружу. Мы воспитывали друг друга. И я была другая абсолютно. Сейчас, без него, я тоже другая.

Я никогда не любила ситуацию любовного треугольника. И никогда не хотела быть любовницей. Но получается, что была ею несколько лет. И действительно, я от него несколько раз уходила. Серьезно уходила. Один раз вообще уехала в другой город. Он все время звонил, находил меня, и все время возвращал назад. Не давал уйти: держи меня всегда в голове, держи меня в голове, ты меня не отпускай, не отпускай…

Мы с Ниной Сергеевной уже давно в доме. На кухне закипает чайник. Но она настойчиво хочет угостить меня домашним борщом. Говорит, что раньше готовила его часто. Леня его очень любил. Теперь готовить не для кого.  Я ем. А она рассказывает уже второй рецепт – варенья из райских яблок. Мы насобирали их в саду целый мешок.

Продолжение следует… Беседовала Ольга Щербакова

www.matrony.ru

Леонид Филатов и Нина Шацкая: любовь сильнее смерти

Кадры из фильмов «Грачи» и «Ярость»

Бывают люди, словно созданные друг для друга. Но по злой насмешке судьбы их пути пересекаются, когда оба уже несвободны.

Так произошло с Леонидом Филатовым и главной его любовью – актрисой Ниной Шацкой.

Отложенное знакомство

Когда Леонид Филатов пришел работать в Театр на Таганке, в фойе он сразу обратил внимание на портрет красивой молодой женщины, актрисы Нины Шацкой. На тот момент она находилась в отпуске по уходу за ребенком и временно не играла на сцене.

Однако нельзя сказать, что недавний выпускник «Щукинки» влюбился заочно и с первого взгляда. Тогда все его мысли занимала другая женщина.

Едва устроившись на работу, юноша влюбился в коллегу по сцене Лидию Савченко.

Она уже была замужем, но это его не остановило. Его ухаживания увенчались успехом - молодая женщина потеряла голову.

Однако когда Лидия уедет от мужа, чтобы жить отдельно, ее возлюбленный уже начнет встречаться с Ниной Шацкой.

Чужая жена

Леониду Филатову везло на замужних женщин: Нина Шацкая тоже была связана узами брака. Ее муж, Валерий Золотухин, играл на сцене в том же театре.

Брак был неудачным. Валерий выпивал, закатывал жене громкие скандалы, однако Нина думала, что любит его. И не уходила.

А через три года после рождения сына она случайно прочла дневник мужа и узнала, что он ей изменяет.

Спустя некоторое время Нина пришла на репетицию спектакля, в котором не участвовала. В пустом зале, кроме нее, находился один Филатов.

К этому времени Леонид уже давно заглядывался на Нину. И сейчас, неожиданно для самого себя, подошел сзади и нежно поцеловал ее в шею.

Он был готов к насмешке, даже пощечине. И только много позднее узнал, что его поцелуй стал для Нины освобождением от несчастливого прошлого.

Тайный роман

Леонид не смог признаться Лидии, что полюбил другую. В назначенный срок они расписались.

Однако забыть о Нине Филатов не смог. И даже не пытался.

Кадр из фильма «Ярость»

Двенадцать долгих лет влюбленные встречались тайно. Нина презирала выпавшую ей роль, несколько раз она всерьез уходила от Филатова, однако он уговаривал ее вернуться.

«Солнышко мое сероглазое! - взывал он в переписке. – Не предавай меня, не остывай ко мне!..». И Нина, внемля его мольбам, вновь приходила на свидания.

Сбывшаяся мечта

Только в 1982 году Леонид Филатов решился на разрыв с женой. Давние любовники наконец-то стали жить одной семьей.

Леонид окружил свою Нюську, как он называл Шацкую, неподдельной заботой. Взял на себя все ее проблемы, задаривал подарками, как родного воспитывал Дениску, сына Нины Сергеевны от первого брака.

Это были годы немыслимого счастья. Супруги даже творили вместе: когда Леонид писал, то просил Нину подбирать рифмы к словам, чтобы ощущать – любимая женщина с ним на одной волне.

В 1995 году супруги обвенчались. Венчал их повзрослевший Денис, который стал священником.

Разлука

Леонид Алексеевич и Вера Сергеевна надеялись, что будут вместе до глубокой старости. К сожалению, их надежды не сбылись.

Помешало подорванное здоровье Леонида Филатова. Он перенес инсульт, затем – операцию по пересадке донорской почки.

Все это время Нина оставалась с ним рядом. Дежурила в больничной палате, кормила из ложечки, подбадривала.

26 октября 2003 года великий артист скончался. Его ослабленный организм не перенес двусторонней пневмонии.

После смерти мужа Нина Сергеевна была в отчаянии. Только вера в бога дала ей силы жить дальше.

Она любит своего Леню до сих пор. В память о нем и их отношениях вдова Леонида Филатова написала книгу, которой словно утверждает: настоящие чувства сильнее смерти.

© Biografia.Ru, 2018 г.

zen.yandex.ru

Нина Шацкая - Биография любви. Леонид Филатов

Нина Шацкая

Биография любви. Леонид Филатов

Думай, думай, думай!

Не позволяй себе не думать!

Не смей остывать!

Я тут. Я всегда тут.

Себе, моим детям и детям моих детей

Представляю себя, если Богу будет угодно, эдакой седенькой старушонкой, достающей трясущимися ручками из укромного, только ей известного местечка, потрепанную от времени эту самую книжку.

Она удобно усаживается в старое кресло. Тишина. Никто и ничто не мешает, только мотылек одиноко бьется об оконное стекло. Будто лаская, она проводит ладонью по книге, вздыхая, открывает ее, и уже глаза бегут по этим строчкам. Слезы льются из подслеповатых глаз, потом голова запрокидывается на спинку кресла, книга остается лежать раскрытой на коленях, легкая улыбка полетела куда-то к звездам, и память следом за ней улетает в такое далекое и близкое прошлое.

И вот эта умилительная сценка подвигает меня на написание станущей когда-нибудь потрепанной книжки…

Я не слукавлю, говоря, что эта книга будет интересна только мне и, может быть, моим детям и детям моих детей.

Эта книга — своего рода хранилище, где собрано все самое для меня дорогое, и это прежде всего Лёнины записки, телеграммы, письма, адресованные мне и написанные с 1972 по 1985 год: в 1985 году мы с Леней наконец-то узаконили наш бесконечно-длинный, четырнадцатилетний, горько-счастливый Роман.

К сожалению, я вынуждена обнародовать свой дневник, — не по годам наивный, я бы даже сказала редкий по наивности, но, безусловно, честный, так как именно он объясняет появление Лёниных писем мне. Зачеркнутые строчки и вырванные страницы обнаруживают мою конспирацию на случай, если бы дневник вдруг попал в чужие руки. С 1975 по 1980 год я прекращаю его вести, стараясь через «не могу» освободить себя от Лёниной зависимости, но при этом оставаясь, и я это буду остро ощущать, на его крепком поводке. Поэтому встречи, несмотря на мои «уходы», продолжались. Считая себя свободной, совсем разорвать наши взаимоотношения мне было не под силу: Лёня держал меня мертвой хваткой. В 1980 году, за два года до того момента, как мы стали жить одной семьей, я снова открыла свой дневник

Дневник — это и есть та моя сумбурная, иллюзорно-реальная жизнь.

В книге мои воспоминания о некоторых эпизодах из нашей жизни, немного о себе, чем и как я жила до того дня, когда увидела моего любимого, его последнее счастливое лето и осень, все, что относится к истории нашего Романа.

Обладая большим архивом, в следующей книге надеюсь опубликовать ту его часть, где будет звучать только Ленин голос, его размышления о нашем времени, о разных событиях в разные годы.

Не имея писательского опыта и дара, я все же решила написать книгу самостоятельно, отказавшись от редактуры, сохраняя таким образом ту нашу с Лёней ауру, то воздушное пространство, которое было только нашим.

Лёня был сделан из чистого золота!..

С. Соловьев

— Нюська, ты меня любишь? — в который раз за день спрашивает Лёня, лежа в кровати и смотря что-то по телевизору.

— Да!

— А как?

— Очень!

— А за что? — дурашливо-озорно настаивает он.

В тон ему сыплю горохом:

— Ты — наше национальное достояние, гордость нации, за то, что не лебезишь ни перед какой властью, свою жизнь и поступки соразмеряешь с понятиями долга, чести, совести, достоинства (добираю воздух), ты в жизни ни разу не запятнал себя…

— Ну хватит, Нюська, не умничай, тебе это не идет.

Эту фразу он приклеивал по случаю любому из наших друзей.

А я, говоря все это, понимала, что это неполные слагаемые его незаурядной личности, что Леня — по-настоящему уникальное явление в нашей культуре и, бесспорно, уникальная личность.

«Лёня был сделан из чистого золота, я таких людей больше в своей жизни не встречал», — сказал о нем на похоронах режиссер С. Соловьев, работавший с ним на к/к «Избранные». Он действительно прожил достойную и опрятную жизнь, никогда не изменив своим нравственным идеалам, всегда оставался самим собой — чистым, светлым, цельным человеком.

Смешной эпизод. После очередного концерта в Израиле, после оглушительных оваций, к авансцене вышла прихрамывая довольно пожилая женщина с палочкой.

— Ша! — крикнула она, подняв палку, и волево заставила зал замолчать и потом, забавнокомично грассируя по-одесски, произнесла фразу, которая опять же была встречена ошеломляющими аплодисментами, овацией:

— Пока есть в Госсии такие люди, как Филатов, — Госсия жива! Уга!

Публика еще очень долго не могла угомониться, выражая с ней свою солидарность. И, как обычно, выстраивалась очередь за автографом. Получив его, люди говорили Лёне много хороших слов, выражая ему свою любовь. И было много слез, ностальгии по России, люди не желали расходиться, толпясь и кучкуясь возле него! Одна из женщин, получив автограф, сказала с горечью: «Лёнечка! Как жаль, что Вы не наш!» А я думала: «Замечательные люди, умеющие чтить и гордиться своими героями, не дающие забывать о них, будь то на радио, на телевидении или на встречах со зрителями». Почему же у нас — на Руси — не так? — неохваченная тема для диссертации. Просто мне стало обидно, что в первый же год после ухода Лени из жизни никому не пришло в голову вспомнить о нем, — ни в день его рождения 24 декабря, ни 26 октября, когда он навсегда ушел от нас. Могли б, наверное, напомнить друзья. В одной из передач Познер перечислял ушедших из жизни замечательных актеров, — фамилию Филатов я не услышала. А не прошло и года…

Спасибо Володе Качану, который на встречах со зрителями говорит о своем товарище. «Володя, пожалуй, единственный мой друг», — так Леня думал и написал эти слова в предисловии к Володиной повести «Роковая Маруся». И за то, что ты всегда был рядом — тогда и сейчас, — спасибо. И, конечно, я благодарна судьбе, пославшей нам в критическое для Лениной жизни время двух людей — Леонида Ярмольника и Яна Геннадиевича Мойсюка,[1] без которых никакие мои усилия не продлили бы Лене жизнь на целых шесть лет.

А то, что не вспомнили, — это уже, думаю, издержки Лёниной скромности. Он не любил и не ходил на праздные тусовки, хотя, озабоченный очередной работой, не мог не понимать, что именно там налаживаются деловые связи, именно там он мог бы найти поддержку своим театральным и кинопроектам. Господи, сколько сил и здоровья было потрачено на поиски денег к его незавершенному фильму «Свобода или смерть». Первый спонсор (спонсорша) никак не могла понять, почему именно такие деньги (называлась сумма) нужны для картины, для съемок. Объяснения Лёни — зарплата артистам, пленка, костюмы… хорошим артистам — высокие гонорары — не давали никаких результатов. А бесконечные выяснения отношений, доводившие его до дичайшей гипертонии, приближали болезнь. А Лёне она вообще решила не платить денег ни как режиссеру-постановщику, ни как исполнителю главной роли в фильме, пообещав после премьеры подарить автомобиль «Москвич», уже стоявший у нее в гараже. Такие вот дела! А на что жить? Как работать? Дикость! В результате Лёня рвет контракт и опять — поиск денег. Съемки приостанавливаются, а артисты ждать не могут, у всех какие-то дела помимо съемок. Наконец его знакомят с неким дяденькой, который обещает доспонсировать фильм. Обнадеженный, Лёня приезжает к нему в офис, и — вместо обещанных денег ему приходится в течение долгого времени слушать песенки Жана Тотляна, которого этот продюсер обожал. Я при этом не присутствовала, но так живо представила Лёнино недомогание и раздражение, которое он старательно прятал: нужно срочно продолжить съемки, — время уходит, артистов потом не соберешь. Жан поет, гипертония растет. Наконец Тотлян спел-таки свои песни, и Лёня слышит: денег пока нет — отданы на другую картину, — приходите в следующий раз. В следующий раз их также не было. Измученный вконец пустыми обещаниями, находясь в постоянном стрессовом состоянии, Лёня серьезно заболевает. Мои слова утешения не спасают положения. Видя его несчастным, хотелось завыть, безадресно заорать во все горло: «Суки! Суки вы бездушные!..»

nice-books.ru

Леонид Филатов и Нина Шацкая Страсти по-тагански

Леонид Филатов и Нина Шацкая

Страсти по-тагански

Эта звездная пара нашла друг друга не сразу, а когда нашла, вынуждена была на протяжении 12 (!) лет скрывать свои отношения от окружающих. Это была тайная любовь, которая изматывала души не только самих любовников, но и у их вторых половин, с которыми они тогда жили в законных браках. Как же они дошли до жизни такой?

Леонид Филатов (1946) первую серьезную любовь пережил еще в школьные годы. Дело было в Пензе в 1963 году, где 16?летний Леня жил с мамой. Девушку звали Люба Сидорит, она была подружкой двоюродной сестры Филатова Светланы. Самое удивительное, она была на два года младше его.

Влюбленные встречались после школы и обычно проводили время за городом: например, летом любили кататься на лодке по реке Сура. Еще они любили прогуливаться вдоль берега реки и есть горбушки еще теплого хлеба, который они покупали в ближайшей булочной. Там же, на берегу, у них был тайник, куда они прятали любовные записочки друг другу: в них Света была Белкой, а Филатов – Водолеем.

Вспоминает Л. Сидорит: «Леня еще мальчишкой был, но уже таким утонченным, симпатичным. В 16 лет перстенек носил, гулял в белоснежных рубашках… Как-то мы играли в загадывание желаний, и на Лене была как раз такая белоснежная рубашка. А я загадала, чтобы Леня окунул ее в воду, которая была на дне лодки, с ряской и тиной. Говорю: «Ленчик, тебе не жалко?» Голос у него предательски дрогнул, но он все равно сказал: «Да запросто». Снимает рубашку, бросает на дно лодки и давай ее «полоскать». А сам говорит: «Для тебя, Любочка, я все готов сделать…»

Однажды Леня выиграл у меня поцелуй. Мы зашли, чтобы никто не видел, за сарай, и он коснулся сначала одной моей щечки, потом другой. Я вышла – щеки горят: кроме мамы, меня еще никто не целовал. Но говорю остальным в компании: «Вот, Ленька и целоваться-то не умеет!»

Помимо Любы в Филатова были влюблены и другие девочки с их двора. Одна из них оказалась смелее других и первой призналась ему в своих чувствах. Но Филатов ей очень деликатно отказал во взаимности. У девушки была большая грудь, а это Филатову не нравилось. Своей двоюродной сестре он так и сказал: «Я не люблю, когда вот здесь (показал на грудь) слишком большая масса…»

Но, как обычно бывает с такого рода школьными любовями, она завершилась сразу после того, как влюбленные окончили школу. Тем более что летом 1965 года Филатов отправился покорять Москву и с первого же захода поступил в театральное училище имени Щукина. На тот момент его будущая жена Нина Шацкая (1940) уже два года как была замужем за своим однокурсником по ГИТИСу Валерием Золотухиным (1941). По словам самой актрисы:

«С первого взгляда Валера покорил меня своим нелепым видом. На вступительных экзаменах в ГИТИС в 1958 году бросились в глаза шаровары и белая шляпа в дырочку «а?ля Хрущев» – Золотухин носил ее на затылке, как комбайнер. Таким мне и запомнился. За все пять курсов мы не общались ни дня. Только перед выпускным экзаменом засветились: оба пришли в институт с одинаковой лихорадкой на губах. Накануне активист Золотухин вызвался помочь мне, отчаянной прогульщице, с конспектами по эстетике. С обязательным условием – поцеловаться… Поехали к нему в общежитие… «Ты что, встречаешься с Золотухиным?» – расхохотались подружки – нас ведь рядом даже представить никто не мог…

Именно я инициировала первую близость с Валерой, после чего сразу повела его знакомить с мамой. Считала, что так надо, а Валерий и не сопротивлялся… Пока бегал за водкой, мама дала волю слезам: она видела, какие женихи за мной ухаживали! До 22 лет я только дружила с мальчиками, отношения были чисто платоническими. Правда, один больше других нравился, подогрел чувства, подготовил, так сказать, к грехопадению… Но как Ассоль, я ждала чего-то особенного… И дождалась! Золотухина! Я открещивалась от него, а потом вдруг оказалась с ним в загсе. На церемонии постоянно ржали и уж очень не нравились тетке, что декламировала под Мендельсона.

Сейчас мне кажется, что наши отношения с Валерием были недоразумением от начала до конца. Хотя первые три года брака не покидало ощущение, что мы любим друг друга. Жили в маминой малюсенькой квартирке. Когда кто-то из нас уезжал на гастроли – оба плакали. Как-то я отправилась на съемки. Жаркое лето, актеры купаются в реке, а я одна-одинешенька страдаю по Золотухину у себя в номере. И вот открываю глаза – его ноги стоят у кровати! Не выдержал, приехал. А недавно обнаружила целую кипу его нежных писем. И такое было…»

Летом 1964 года Шацкая и Золотухин поступили работать в один театр – драмы и комедии на Таганке, который той весной принял к руководству Юрий Любимов. Причем поначалу факт своего замужества актеры скрывали – боялись, что супругов в один театр не примут. Оба тогда же начали сниматься в кино. Причем Шацкая даже раньше. Она еще в 1962 году, за год до окончания ГИТИСа, сыграла небольшую роль (Инна) в фильме «Коллеги». На съемках за ней пытался ухаживать Василий Ливанов, но Шацкая осталась верна своему «нелепому» кавалеру Золотухину.

В начале 1965 года на экраны страны вышел второй фильм с участием Шацкой – «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», где у нее была роль вожатой. А 7 ноября того же года проснулся знаменитым и ее супруг Валерий Золотухин. В тот день по ТВ показали героико-революционный телефильм «Пакет», где герой нашего рассказа блестяще исполнил роль красноармейца, который должен доставить срочный пакет в штаб красных, но вместо этого попадает в плен к белым.

Внешне брак Шацкой и Золотухина выглядел вполне благополучным, но в реальности все обстояло сложнее. Супруг периодически позволял себе увлечения на стороне, о чем Шацкая, судя по всему, догадывалась. И все же на развод она не подавала, видимо, считая, что в актерской среде такое поведение естественно.

А что же Филатов?

Во время учебы в «Щуке» он пережил очередное сильное чувство – правда, на этот раз безответное. Его угораздило влюбиться в девушку, которая хотя и была первокурсницей «Щуки», но была уже не просто известной, а суперизвестной актрисой. Это была Наталья Варлей (1947), которая прославилась ролью Нины в комедии «Кавказская пленница». Премьера фильма состоялась 3 апреля 1967 года, причем в одной Москве его сразу показали в 53 кинотеатрах! После этого на Варлей свалилась такая слава, что она не могла пройти по улице нескольких метров – сразу сбегалась толпа. Особенно ее донимали мужчины, которые клялись актрисе в вечной любви и наперебой предлагали ей руку и сердце.

Филатов обо всем этом знал, как и о том, что шансов у него ровно столько же, сколько у тех мужчин с улицы. Как он сам признавался, «у меня был комплекс относительно своего лица, точнее «рыла». Однако ничего поделать с собой он не мог: Варлей ему очень нравилась. Особенно эти чувства усилились, когда Филатов сошелся с ней в совместной работе. Он написал пьесу для первокурсников (помимо Варлей там учились: Наталья Гундарева, Константин Райкин, Юрий Богатырев) под названием «Время благих намерений», состоявшую из трех новелл, и приходил на репетиции чуть ли не ежедневно (пьесу ставили Валерий Фокин и Сергей Артамонов). Однако Варлей относилась к нему всего лишь как к коллеге и не более.

Вспоминает Т. Сидоренко: «Нет, Варлей не отталкивала Леню, позволяла любить себя, даже не ухаживать, а именно любить, общалась с ним. Но не больше. А он из-за этого страшно переживал. Мы с Леней часто сидели в одном кафе на Арбате, он рассказывал о своей любви, говорил, что страдает, просил совета. А что я могла ему посоветовать? Сидела, слушала, боясь лишним вздохом ему как-то помешать. Ведь для меня Филатов, да и вообще тот курс казались какими-то небожителями…»

Шансов у худющего и абсолютно безвестного Филатова не было никаких. Варлей, которая вкусила всесоюзной славы, не могла обратить на него своего внимания. Ее интересовали совсем другие мужчины – известные. Поэтому она тогда вышла замуж за популярного актера Николая Бурляева, а чуть позже – за писаного красавца и сына знаменитых родителей Владимира Тихонова (он был отпрыском Нонны Мордюковой и Вячеслава Тихонова).

Летом 1969 года Филатов окончил «Щуку» и попал в Театр на Таганке. Как раз в это время в жизни Шацкой произошло сразу два знаменательных события. И оба выпали на июнь. Во?первых, она родила сына от Валерия Золотухина – Дениса. Во?вторых – 30 июня на экраны страны вышла музыкальная комедия таджикского режиссера Мукадаса Махмудова «Белый рояль», где Нина Шацкая сыграла свою первую главную роль в кино – музыковеда Аллу Арсеньеву, которая приезжает в Таджикистан в поисках уникального белого рояля. Скажем прямо, фильм не слишком притязательный по части сюжета, но в нем звучала шлягерная музыка Александра Зацепина, а песни за кадром исполняли Муслим Магомаев и Аида Ведищева. Вряд ли Филатов видел этот фильм, поэтому не мог оценить игру Шацкой. Впрочем, он тогда о ней не думал, увлеченный своим романом с молодой актрисой-травести из ТЮЗа, с которой жил в тюзовском общежитии. Но этот роман закончился вскоре после того, как Филатов попал в «Таганку» и там увидел другую актрису, которая запала ему в душу – Лидию Савченко. Причем его в этом чувстве не остановил тот факт, что она была замужем и разводиться не собиралась. Но Филатов, что называется, закусил удила…

Савченко пришла в «Таганку» за два года до Филатова. Она была старше его на целых пять лет (1941) и окончила ГИТИС. Замуж она выскочила в 20 лет, причем за человека, который не имел никакого отношения к театру – он был инженером про имени Юрий. Это был красивый, атлетически сложенный мужчина, на фоне которого шуплый и худой Филатов выглядел явно проигрышно. Юрий красиво ухаживал за Лидией, поэтому она не долго сопротивлялась его напору. Хотя полюбить его по-настоящему она так и не сумела. Он был ей, скорее, другом, чем мужем. А потом на горизонте внезапно «нарисовался» Филатов.

Видимо, узнав о том, что у Савченко муж не имеет никакого отношения к театру, он решил, что тот ей не пара. А вот сам он наоборот. Короче, он начал обхаживать женщину: сторожил у входа в театр, ловил в коридорах, пытался провожать домой. Действовал очень напористо и в то же время нежно, как настоящий восточный мужчина, поскольку долго жил в Туркмении, в Ашхабаде, где работал его отец. Вначале Лидия пыталась его резко отшить, затем сменила тактику – перестала с ним разговаривать, наконец, элементарно не здороваться, но все это не действовало. Когда они сталкивались где-нибудь случайно в театре, Савченко ясно читала в его глазах: «Куда ты, милая, денешься?» И то правда – куда?

Поскольку Филатов был полной противоположностью ее мужу, да еще и постоянно курил (за это она называла его Пепельницей), Лидия решила, что не будет поддаваться на его преследования. Но в итоге… сломалась. Потом даже удивлялась – и чем он ее взял? Он тогда и в самом деле выглядел непрезентабельно: вся одежда дымом пропиталась, и пальцы от табака желтые. Он скитался по общежитиям, ходил в застиранных джинсах с пузырями на острых коленках и в одной и той же линялой рубашке. А она терпеть не могла запах табака, и ей неприятно, что за ней такой неопрятный молодой человек ухаживает!

Вспоминает Л. Савченко: «И все же однажды Леня меня «уболтал» – я пошла с ним в кафе на Пушкинской. Вот тогда я убедилась, дура эдакая, что «женщины «любят ушами». Он так искусно расставил «силки», что я, не помня себя, в них попала… Ведь тогда, в тот весенний день (1970), мне стало любопытно послушать: что же он такое скажет, после чего я сразу же уйду к нему от мужа?..

Леня говорил и говорил, словно одержимый, о том, как мы будем жить. Я даже не пыталась возразить, он словно заклеил мне рот: «Мы будем всегда вместе, будем жить прекрасно. Совершенно не так, как другие… Никакого быта, кастрюль, сковородок и грязного белья! Представь себе: закончилась репетиция, мы выходим из театра, и я тебе назначаю свидание в кафе на Пушкинской! Мы встречаемся, будто любовники, хотя и давно живем вместе… И умрем в один день!»…

Удивительно – я шла с Леней в кафе, полная решимости все прекратить раз и навсегда, а когда расстались, идти домой не могла: ноги не шли.

Долгое время мы с Леней просто встречались, у нас не было интимных отношений. Мы могли часами, до изнеможения, целоваться где-нибудь в парке на скамейке. Я не могла изменить мужу, но о расставании с Леней думать не хотела.

…Однажды Леня пригласил меня в гости в общежитие ТЮЗа, где он тогда жил. Помню, он говорил мне: «Я живу у друга», а оказалось, что не у друга, а у подруги… Это была актриса-травести из ТЮЗа. Правда, я до сих пор не знаю, какие у них были отношения: братские или любовные? Во всяком случае, он ей рассказывал обо мне, мне – о ней. Мы даже познакомились… Вообще у него до меня была бурная личная жизнь. Он мне сам кое-что рассказывал. Да и я как-то оказалась невольной свидетельницей одного эпизода. Помню, мы еще не были женаты и жили в общежитии. Возвращаемся домой после спектакля. Вдруг крик сзади: «Леня! Леня!» Оглядываемся и видим – за нами бежит актриса одного московского театра. «Что-нибудь случилось?» – бросает он на ходу раздраженно. Она хватает Леню за рукав и умоляет: «Можно с тобой поговорить?» Я отрываюсь от них и иду вперед. Поднимаюсь наверх, жду. Лени нет и нет. Через час приходит. «У нее какие-то проблемы, – пожимает он плечами. – Понимаешь, у нас с ней было… Я ей сказал, что мы с тобой вместе, но… она не может успокоиться. До сих пор там меня ждет». – «Ну и что ты теперь будешь делать?» – «Я уже давно все решил…» Я, как всегда, поверила. Но это была не единственная Ленина связь. Леня оказался, как бы это выразиться помягче, очень влюбчивым и вполне раскрепощенным с другими женщинами…

Думаю, подобных историй у него было немало. Очень быстро выяснилось, что у него до меня была бурная жизнь. Молодой талантливый артист, да еще и поэт…

Возвращаясь к тому дню, когда Леня впервые привел меня в свое общежитие. Это было летом 1970 года. Все его общежитские товарищи разъехались. Когда мы ехали на Патриаршие пруды, я прекрасно понимала, на что иду, и хотела этого. Комната была непрезентабельная, с матрасом на полу – совершенно студенческая обстановка. Но разве на это обращаешь внимание, когда влюблен?

Там все и произошло. Я была счастлива и одновременно несчастна. В этот вечер я долго кружила вокруг дома, надеясь, что Юра заснет, а я тихонечко проскользну и лягу спать. А утром муж уйдет на работу, и мне не придется смотреть на него предательскими глазами. Так продолжалось долгое время, пока я однажды не попросила его: «Юра, давай поживем какое-то время врозь…», чувствуя, что ухожу от него насовсем…

Я перешла жить в пустующую квартиру брата, уступив на время свою комнату мужу (он пытался получить квартиру на работе). И мы стали встречаться с Леней…»

Летом того же 1970 года Филатов уехал в Ашхабад навестить родителей. Влюбленные договорились, что они будут писать друг другу письма до востребования. Однако Лидия в течение нескольких дней ходила на почту, а писем все не было. Естественно, она переживала, в голову лезли нехорошие мысли: «Неужели забыл? Разлюбил?» И она постоянно ловила себя на мысли, что ей не хватает его запаха табака, который она раньше на дух не переносила, а теперь он ей казался приятнее дефицитного французского парфюма. Иногда бывало так: рядом кто-то закурит, а Савченко тут же вспоминает Филатова. Стоило ей только услышать популярную песенку Хампердинка, как сжималось сердце: под эту мелодию они совсем недавно целовались в парке. Короче, те дни разлуки доставляли ей сильные мучения. Ну а когда Филатов наконец вернулся, то все недавние подозрения разом улетучились – возлюбленный был таким же страстным, как и прежде.

Между тем Савченко продолжала быть замужней женщиной, что иногда доводило Филатова до белого каления. А тут она еще однажды осмелилась привести супруга в театр, и они поднялись в буфет. А там в это время сидел Филатов. Надо было видеть его лицо – оно стало злым, на скулах заходили желваки, в глазах засверкали молнии. Он двинулся к супругам. Заметив это, Савченко тут же схватила ничего не понимающего мужа за рукав и потащила к выходу – она очень боялась скандала. Потом, оставшись наедине с Филатовым, она попыталась пристыдить его: дескать, ну как ты можешь? И услышала в ответ гневное: «Это как ТЫ можешь?!»

Самое счастливое время для влюбленных наступало тогда, когда их театр уезжал на гастроли. Однажды в Киеве, в сентябре 1971 года, вся труппа жила в гостинице, и Филатов тайком бегал ночью к Савченко со своей подушкой. Но в один из последних дней перед отъездом он забыл вернуть эту подушку в свой номер. И в гостинице разразился скандал. Театр был уже в Москве, когда Юрию Любимову позвонили из Киева: «В номере вашей актрисы Савченко мы нашли чужую подушку. Примите меры!» Обескураженный режиссер пришел на репетицию и в присутствии всей труппы объявил: «Оказывается, кто-то оставляет подушки в чужих номерах. Я имею в виду Савченко и Филатова… – и он выразительно посмотрел на любовников по очереди: – Вы уж разберитесь как-нибудь с подушками…»

Но не все было так гладко и сладко. Однажды Филатов получил гонорар в журнале за свои пародии и «прикарманил» его, хотя они с Савченко уже решили, что потратят его на новую мебель. А он отдал деньги чужому человеку. Узнав об этом, Савченко… прервала с ним отношения. А Филатов закрутил роман… с Ниной Шацкой, которой он давно нравился. А тут еще ей стали приходить знаки… свыше. Какие? Как-то в начале 1970 года, когда Шацкая только-только вышла из декретного отпуска, она решила погадать. Благо и повод удачный подвернулся: на календаре был старый Новый год. Она сожгла в тарелке лист бумаги, и в этих углях ей привиделось человеческое лицо с рогами и козлиной бородой, потом щенок, а потом сцепленные руки. Объяснить эти знаки Шацкая сама так и не смогла, зато это сделала за нее ее подруга. По ее словам выходило, что Козел – это Леонид Филатов, поскольку он по гороскопу Козерог, щенок – тоже он, потому что родился в год Собаки. «А сцепленные руки – это ваша будущая совместная жизнь», – заключила свою речь подруга. Шацкая тогда подивилась этому предсказанию, однако близко к сердцу не приняла. И вспомнила о нем только спустя несколько месяцев. Он тогда после репетиции пригласил Шацкую в кафе рядом с театром и стал читать свои стихи, в которых… признался ей в любви. Нину это настолько поразило, что она какое-то время сидела без движения, не зная, что ответить. После чего собралась с духом и сказала: «Я замужем». С тех пор Филатов к ней больше не подходил, а если и здоровался в театре, то как-то холодно, отрешенно. Так минул еще один год.

Когда у Филатова разладились отношения с Савченко, он снова принялся ухаживать за Шацкой. И та ответила… благосклонностью. Далее послушаем рассказ Л. Савченко:

«Прошел месяц, потом второй. Леня прекрасно знает, что я живу в квартире брата одна… Мы встречаемся в театре, но не общаемся, ничего не выясняем, проходим мимо друг друга… Я не знаю, что думать, как поступить, и уверена, что он найдет способ помириться. Вдруг подруга говорит мне: «Лида, а ты знаешь, твой-то Нину Шацкую встречает после спектакля?» Нина тогда была замужем за Валерием Золотухиным. Я сделала вид, что не придаю этому особого значения. Я же не жена, чтобы меры принимать… Но про себя решила: Леня для меня больше не существует. А еще подумала: «В какую историю я вляпалась! А может, он действительно меня не любил?» Мне так захотелось ему отомстить и завести на его глазах роман. Как вдруг…

Буквально через несколько дней иду на спектакль. Мимо проезжает такси. Краем глаза вижу – на заднем сиденье Леня и Нина. Машина вдруг резко останавливается. Леня выскакивает и подбегает ко мне: «Подожди. Я хочу поговорить…» Молча иду вперед, он плетется сзади. Такси с Шацкой обгоняет нас и тормозит у служебного входа. Захожу в театр, поднимаюсь в буфет и сажусь за стол. Леня садится рядом. А тут и Нина входит, присаживается поодаль. Издали наблюдает. Леня начинает лихорадочно говорить: «Ради бога, ты ни о чем не думай… Это не то… Там все чужое, не мое… Не те руки, не те глаза. Ты не понимаешь…»

И начинается «возвращение меня»: он звонит, добивается встреч, стоит под окнами. В конце концов мы помирились. И с этого момента у нас были уже серьезные отношения. Из-за отсутствия своего жилья мы поселились в нашем театральном общежитии. А приютил нас Боря Галкин.

…Свадьбы никакой не было. Расписались, и все: я – в брюках, Ленька – в вечных джинсах. Потом мы с Борей Галкиным отправились в общежитие праздновать это событие. На столе – жареная картошка с квашеной капустой и бутылка дешевого вина. Все было очень буднично, словно ничего и не произошло. Леня не был похож на счастливого человека. И казался необычно молчаливым…

Боря был не только нашим свидетелем в загсе, но еще и… нашим «сожителем». Где-то с полгода мы втроем жили в одной комнате. Леня спал на раскладушке рядом с моей кроватью, Боря – в другом конце комнаты. Правда, засыпал он мгновенно: сложит руки на груди, как йог, и через три секунды уже спит сном младенца…»

Выйдя замуж, Савченко принялась обихаживать своего нового супруга. Она шила ему рубашки, стригла его, даже переделала большую дубленку в модную приталенную куртку, пальто ему сшила с мехом внутри и даже джинсовый костюм, в котором он любил выступать на концертах. Все вокруг говорили: «Леня стал такой красивый!»

Однако, самое интересное, Савченко не могла честно себе ответить, любила ли она Филатова. Впрочем, и он сам испытывал те же сомнения в отношении своих чувств к ней. Но одно несомненно – Лидия гордилась им! И еще была дико влюблена в его мозги! А вот внешность его ей скорее мешала. Нельзя было сказать, что в моменты интимной близости у них было полное совпадение.

Внешне у них с Филатовым все выглядело прекрасно. Например, в театре их считали красивой счастливой парой. А потом и счастье подвалило – театр в обмен на комнату Савченко дал им однокомнатную квартиру на Андроньевской, рядом с их театром. И спустя год хозяйка квартиры прописала туда и своего супруга. А совсем недалеко от них жили Шацкая с Золотухиным. Это соседство окажется роковым.

В 1973 году в семье Шацкой грянул очередной кризис: Золотухин увлекся очередной женщиной. Вообще он увлекался женщинами практически регулярно. В основном это были дамы из родственной ему киношно-театральной среды, хотя бывали и исключения. Например, одно время он был влюблен в балерину Мариинского театра Аллу Осипенко (1932). Впервые он увидел Аллу под Одессой, когда ее муж (и партнер по сцене) на фоне восходящего солнца нес ее на руках в море. Влюбившись в балерину, Золотухин буквально потерял голову. Он стал ездить в Ленинград на все ее спектакли, дарил цветы, пытался назначить свидание, но… Алла всегда отвечала отказом, ссылаясь на то, что у нее есть муж. Последний, узнав причину визитов Золотухина, однажды подстерег коллегу и едва не убил. Но Валерий своих попыток добиться Осипенко не оставил. Правда, его чувств хватило ровно до тех пор, пока Алла не согласилась наконец провести с ним вечер. Осознав, что она совсем не похожа на тот образ, который он нарисовал в своем воображении, он сказал балерине «адью»…

В 1972 году Золотухин сошелся еще с одной женщиной, которая была старше его – популярной актрисой Ией Саввиной (1936). Их утвердили на главные роли в фильме «Каждый день доктора Калинниковой» (режиссер Виктор Титов, «Мосфильм»), где Ия играла врача Калинникову, а Валерий – проверяющего чиновника из министерства Евгения Дмитриевича Бибикова. По сюжету, последний испытывает симпатию к первой, и в итоге эта симпатия выплеснулась и за пределы съемочной площадки – начался актерский роман. Шацкая узнала об этом случайно. Каким образом? Вот как она сама об этом вспоминает:

«Валерий ежедневно вел дневник, от усердия прикусив кончик языка. Казалось бы, такие записки делают для сугубо личного пользования, однако Золотухин несколько лет подряд разрешал мне их читать: «Вот, зайчик, ни дня без строчки…» Может быть, поначалу у него действительно не было от меня секретов… И что же я должна была подумать, когда дневник исчез с привычного видного места? Больше того: был обнаружен за книгами на полке… Опасения подтвердились: мой муж влюбился! И не в кого-нибудь, а в известную актрису старше себя… Стало понятно, почему Золотухин настойчиво звал меня на репетиции с Ией Саввиной. Тет-а?тет они тоже встречались – Валерий ездил к ней в гости, а меня уверял, будто задержался в театре. Читая подробный отчет о похождениях супруга, я впервые в жизни столкнулась с тем, как неприятно, когда тебя сравнивают с другой женщиной. Ту первую измену мы пережили – было непростое объяснение и примирение… Но за ней последовала вторая, третья, четвертая… А скрывать свои интрижки на стороне Золотухин так и не научился: близкие отношения с актрисой Линдт обнародовал в прессе и на телевидении. Что я считаю совершенно дикой ситуацией…»

Однако эти отношения продлились недолго, поскольку Золотухин вскоре нашел себе новую даму сердца – на этот раз гораздо моложе себя. Речь идет об актрисе Евгении Сабельниковой (1951). Она в ту пору жила в Ленинграде, где Золотухин оказался по киношной надобности – в том же 1973 году они вместе снимались в фильме «О тех, кого помню и люблю» (режиссеры Анатолий Вехотко и Наталья Трощенко). Это была героическая драма по документальной повести П. Заводчикова и С. Самойлова «Девичья команда». В чем-то картина перекликалась с популярной лентой Станислава Ростоцкого «А зори здесь тихие…», ставшей лидером проката в 1972 году. «О тех, кого помню…» рассказывал о командире саперного женского батальона (эту роль и исполнял Золотухин) и шести его девушках-подчиненных. Одну из них (Катю Сомову) играла Сабельникова.

Золотухин влюбился в девушку так сильно, что не мог прожить без нее и дня: постоянно звонил ей, а едва представлялась возможность, так и приезжал, невзирая на расстояние (однажды, не в силах вытерпеть до отправления поезда, он уехал в Ленинград на такси). Что оставалось делать в такой ситуации Шацкой? Тоже влюбиться. И она вспомнила о Филатове. Причем случилось это… во сне.

Той памятной ночью Шацкой приснился сон, где главным героем был Филатов. По ее словам: «Я проснулась, как от толчка. Сейчас я вспоминаю эти ощущения, как будто что-то должно произойти. Что-то… и я чего-то не успеваю. Я недавно сформулировала для себя – вот перед тобой ворота, высокие-высокие ворота, и они закрываются. Ты по эту сторону, и если ты не успеешь влететь в эти ворота, то что-то произойдет. Здесь беда. Ты должна успеть. И вот я с этим ощущением встала и побежала в театр… Я вбежала в театр, там была какая-то репетиция или даже показ начальству. Я даже не помню, какой спектакль. Похоже, «Под кожей статуи Свободы». Я влетела, вот такая вся дрожащая, встала в проходе, много здесь актеров в театре толкались. Я стою, смотрю на сцену, естественно, ничего вокруг не вижу – и вдруг меня кто-то целует. Целует сзади. В шею. Я оборачиваюсь – Ленька. Тут вот и ворота… как будто вот закрылись – я успела. Успела. Ну, тут бред начался какой-то. Какие-то бессвязные слова… Леня тоже не должен был быть в театре. Ибо тоже какой-то был толчок. И потом полгода мы встречались там, где никого не было. Мы обнимались и подолгу стояли; многим говорю – как лошади. То есть почти ничего не говоря друг другу…»

Однако нельзя сказать, что все в этом романе было гладко. Несмотря на то что влюбленные тщательно конспирировались, однако скрыть что-либо в театре – вещь невозможная (там, как в деревне, все про всех знают). Вскоре слухи об этом пошли гулять по «Таганке» и дошли до ушей Золотухина. Но он на них никак не отреагировал, поскольку к тому времени сам был увлечен, причем уже другой женщиной: место Сабельниковой (которая, кстати, в 1974 году переехала в Москву и поступила в штат Театра-студии киноактера) заняла помощник режиссера с того же «Ленфильма» Тамара (с ней Золотухин познакомился осенью 1974 года во время работы над фильмом «Единственная»). Однако сама Шацкая сильно переживала по поводу своего адюльтера и где-то через год решила с ним покончить. У них с Филатовым произошел серьезный разговор, после чего они прекратили свою связь. Но очень скоро опять возобновили ее – видно, слишком далеко все у них зашло.

Вспоминает Н. Шацкая: «Один раз мы с Леней сильно поссорились и решили расстаться. Я три часа безысходно проплакала. У меня есть икона Владимирской Богоматери, и она мне так помогла! Я помню, прошла неделя или полторы, он не звонит. Господи, я стояла на коленках, слезы ручьями, и молилась-молилась, почти до 12 ночи. И вдруг звонок!..»

Читатель вправе спросить: а как же Лидия Савченко? Она по-прежнему была женой Филатова и какое-то время не догадывалась о романе ее мужа с коллегой по работе (хотя и работала в той же «Таганке»). А когда кто-то ей об этом пытался рассказать, просто не в силах была в это поверить, поскольку не могла взять в толк, зачем ее мужу менять ее на кого-либо еще – ведь она буквально растворялась в нем, стараясь, чтобы он ни в чем не нуждался. Но здесь, видимо, сработал тот же принцип, что и мужчин. Помните: чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. А тут еще Савченко угораздило забеременеть. Она вспоминает:

«Мы поехали отдыхать в санаторий «Актер». Кстати, так совпало, что оказались мы там втроем: я, Леня и Нина Шацкая. Вместе завтракали, вместе ужинали. Я часто уходила загорать на женский пляж, оставляя их вдвоем. Ничего плохого в этом не видела…

Словом, в этом санатории я обнаружила, что забеременела. Мы с Леней никогда не заводили разговор о детях, жизнь актерская не очень к этому располагала. И он всегда старался, чтобы этого не случилось. А тут так вышло… Помню, в самолете меня стало тошнить, Леню страшно это раздражало. Когда я решила сказать ему о беременности, он… устроил мне скандал: «Какие дети?! Я еще ничего не добился. Неужели ты не понимаешь, что ребенок нам только помешает?!» После этого он сразу же уехал в Болгарию на гастроли (это было в сентябре 1975?го. – Ф. Р.). Целую неделю я проплакала от обиды, думая: «Ну сказал бы просто: «Лид, ну ты же сама все понимаешь… Давай подумаем…» – это было бы одно. А когда тебе говорят в крайнем раздражении: «Что-о?о? Ты тут собираешься детей заводить, а мне этого не надо!» – совсем другое…

Вернулся Леня после гастролей притихший. «Ну что?» – спрашивает и смотрит испытующе. «Я была у врача. Это уже точно». – «Ну и хорошо… Ну и замечательно…» Он явно понимает, что тогда переборщил, и хочет загладить вину. «Может, сделать аборт? – спрашиваю я. – Еще успеваю». А он после большой паузы: «Ну, решай сама…»

Его ответ меня расстроил: «Значит, ребенок нужен только мне», и я решила пойти на операцию. В больницу меня провожал Леня. Я переоделась в больничный халат и вынесла ему свои вещи. «Ну, что ты решила? Ты решила?» – спрашивает и все в глаза заглядывает. «Ну раз я здесь, значит, решила», – зло ответила я. Конечно, я ждала, что он скажет: «Знаешь что, одевайся. Мы уходим отсюда!», но он так и не произнес это…

На следующий день после операции я позвонила соседке и попросила передать Лене, чтобы он приехал за мной с вещами. Ожидая его, пролежала на больничной койке в коридорчике часов пять. Наконец дождалась его. А он даже не объяснил, почему задержался. Оправдание готово – телефона ведь у нас не было… Вот тогда что-то важное из нашего дома и ушло…»

Несмотря на этот случай, их семейная жизнь продолжалась. И роли в ней остались прежними: Филатов занимался собой и своим творчеством, а Савченко ему прислуживала. По сути он сам был ребенком – неорганизованным и беспомощным в быту. Его жена все время боялась, что он, не дай бог, устроит пожар или наводнение. Уходя из дома, она постоянно напоминала: «Леня! Закрой кран! Погаси свет! Выключи газ!» Он ведь мог ходить из угла в угол, что-то сочинять, ничего вокруг себя не замечая. То сигарета у него непогашенная дымится (а он очень много курил – в день по три пачки), то вода из ванны переливается. Жена готовит, а он сидит с ней на кухне, курит и себе под нос что-то бормочет: то ли роль учит, то ли сочиняет, то ли готовится к встрече. Мысли у него рождались одна от другой, точно так же, как он прикуривал одну сигарету от другой…

Лидия обычно ложилась спать раньше, а Филатов заплетет ногу за ногу и сочиняет до утра на кухне. Когда он ложился спать, она уже видела пятый сон! Иногда вставала и заходила на кухню: «Лень, ложись уже наконец, завтра рано вставать!» Но он продолжал писать. А утром отсыпался, пока его жена, как верный секретарь, вычищала пепельницы от бычков и аккуратно сортировала листочки, исписанные его стремительным почерком.

О том, как Филатову удавалось скрывать от нее свою связь с Шацкой, Савченко рассказывает следующее:

«Почему-то мысли о Нине все время бессознательно всплывали в течение всей моей жизни с Леней. То кто-то намекает, что видел Леню с Ниной в буфете, или что они по странному совпадению озвучивали фильм в Киеве… Меня это обижало, но я не подавала виду. Представляю, как надо мной смеялись те, кто знал об их тайном романе… Я была настолько наивной дурой, что ни о чем не подозревала. Наверное, меня, как человека открытого, было легко обмануть. Вот Леня этим и пользовался…

Было время, когда Нина пыталась со мной дружить. Даже приходила однажды ко мне домой за выкройкой. Мы тогда все увлекались шитьем, вот она и советовалась, как сшить платье. Потом, много позже, мне передали, что она кому-то в гримерной сказала: «Лида совсем не следит за собой. Ходит в задрипанном халате…» Нина обожала носить платья с рукавами-фонариками, которые, на мой взгляд, совершенно ей не шли. Я, помню, советовала ей: «Отпусти волосы. У тебя они такие красивые». И уже в «Мастере и Маргарите» она играла Маргариту с длинными волосами. А я в этом спектакле играла Геллу. Помню, как страшно стеснялась играть полуобнаженной на сцене. Леня меня воспитывал: «Чего стесняться-то?! Обалдела? У тебя такая красивая фигура!»

Однажды Леня меня спросил, не завидую ли я Шацкой? Все-таки такая роль… Я в это время строчила ему брюки. «Нет. Не завидую, – ответила я. – Вроде она и красивая, и фигура замечательная, а вот глаза у нее какие-то невыразительные. Пустые…» Он торопливо ответил: «Да-да-да… Ты права… У тебя глаза выразительные…»

Они от всех таились. Думаю, знали только самые близкие Нинины подруги…»

Во второй половине 70?х оба брака, о которых мы ведем речь, превратились в чистую формальность. Однако самое интересное, что никто из участников этого запутанного адюльтера не спешил положить ему конец и создать нормальную семью. Видимо, всех все устраивало. Впрочем, говоря всех, выбросим из этого списка Савченко – она все-таки ни о чем не догадывалась. А вот Филатов, Шацкая и Золотухин были в курсе всех текущих событий.

Рассказывает Н. Шацкая: «Я знала о многих увлечениях Золотухина. И уже не любовь заставляла меня бороться с этими тетками, а злоба и раздражение – замахнулись на мой каравай! В результате встреча с одной девицей закончилась для нее легким сотрясением мозга. Почти анекдот: возвращается жена (то есть я) раньше времени домой, пьяный муж лежит на диване, за столом некая высоченная гражданка потягивает шампанское и лопает конфетки… Мило спрашиваю: «Вы кто будете?» Великанша молчит, только глаза в потолок пучит. Задала я ей еще 5–6 интеллигентных вопросов – и огрела первым, что под руку попалось, то есть мужниной тростью. Голову дамочке в больнице подправили, а Золотухин потом выговаривал: «Зайчик, что ты наделала? Мне теперь на телевидении стыдно появляться!» Оказывается, этот амбал на студии работала. Золотухин сорвал свое участие в одной передаче, не придя на эфир, а вернулся домой с таким вот «крупным уловом».

Какого-то определенного вкуса на женщин Валерий не придерживался: от девиц-амбалов его кидало к актрисам-травести. С последней я застукала своего мужа в кустах за поцелуями, когда мы отдыхали в санатории «Актер». Эту я наградила пощечиной, а вечером еще пришлось разбираться с ее супругом…

После чего даже решила подать на развод, но Валерий просил прощения, и мы продолжали жить вместе ради Дениски… Была попытка с его стороны возобновить супружеские отношения: «Зайчик, хватит спать под разными одеялами!» Попробовали. Но я не смогла освободиться от брезгливого чувства – будто грешу… Мы с Валерой стали друг другу чужими. В своих дневниках я писала: «Почему З. не уходит? До тошноты надоело…»

Иногда становилось даже жалко Золотухина – на нем лица не было, когда, очевидно, поссорится с любовницей. Я думала: «Тоже ведь кого-то любит, как я – Леню. И той, другой, наверняка тяжело – Валерий из семьи не уходит, как и мой любимый, свою жену не бросает». Так мы все метались между супругами и любовниками…

Думаю, Золотухин меня не ревновал… А вот Леня, особенно до нашей женитьбы, переходил в этом плане всякие границы. Если в компании со мной заговаривал мужчина – Леня потом отзывал его в сторону и выяснял отношения чуть ли не с кулаками. Однажды ехали с пьяным приятелем в такси, тот в невменяемом состоянии стал говорить мне комплименты… Леня резко приказал шоферу притормозить, вытащил нашего попутчика на дорогу и учинил дуэль – расквасил несчастному физиономию. Будучи на съемках, Леня всегда звонил – проверял, возьму ли трубку, не случилось ли чего. Иначе – выяснения, где и с кем была…»

Ближе к середине 70?х у Золотухина появилась очередная пассия, которая ускорила распад его семьи. Познакомился с ней актер при следующих обстоятельствах.

Дело было в Запорожье, где Золотухин снимался в фильме «Единственная». На дворе стоял октябрь 1974 года. Во время съемок актер внезапно воспылал сильными чувствами к ассистенту режиссера, женщине по имени Тамара. Причем первая их встреча изрядно напугала ее. Вот как об этом вспоминает сам актер:

«Однажды, будучи навеселе, я проходил под окнами гостиницы «Театральная» и услышал, как из номера, где жила Тамара, доносятся звуки скрипки. Я тогда еще не знал, что Тамара скрипачка, но музыка что-то во мне разбудила, и я полез по водосточной трубе. Зачем? Сам не знаю, мог бы вообще-то и в дверь зайти. Весь идиотизм ситуации я осознал лишь тогда, когда появился в окне. Но мой «подвиг» не имел ни малейшего успеха: ничего не сказав, Тамара просто открыла дверь и кивком головы показала, чтобы я уходил. Я тогда был оскорблен в лучших чувствах…»

Но Золотухин, как всегда, своего добился: в течение нескольких недель он методично обхаживал женщину, после чего та сдалась. У них начался роман, который продолжился и после съемок. Золотухину опять пришлось жить на два города, разрываясь между Москвой и Ленинградом. Поскольку оба любовника на тот момент были несвободны (у Тамары были муж, директор Русского музея Владимир Гусев, и маленькая дочь Катя), им приходилось прилагать массу усилий, чтобы про этот адюльтер не узнали их вторые половины. Встречались влюбленные… в отстойнике, где поезд «Красная стрела» стоял в ожидании следующего рейса. Золотухин обычно подкупал проводников, и те разрешали им по нескольку часов проводить в купе наедине. Так продолжалось довольно долго: Тамара, по ее же словам, успела сделать от Золотухина четыре или пять абортов. Когда Шацкая обо всем узнала, то не расстроилась – у нее у самой в самом разгаре был роман с Филатовым. Лишь в 1978 году терпение Нины лопнуло, и она вызвала мужа на откровенный разговор. После этого они приняли решение разойтись.

Вспоминает Н. Шацкая: «Свое расставание мы даже отметили с шампанским. Правда, через два дня после развода Валера вдруг снова появился у меня… Поговорили, вспомнили былое, Валера даже разрыдался… Но назад пути не было, хотя я всегда думала: «Если бы он мне не изменял, никогда бы, вероятно, его не оставила».

Наша семейная лодка уперлась еще и в финансы… Мы сидели на мели, а ведь Золотухин был востребованным актером. И думаю, хорошо получал, откладывал на свою новую жизнь. По крайней мере, после развода сразу купил дачу, квартиру, машину…»

Расставшись с Шацкой, Золотухин в одну из суббот приехал в Ленинград с твердым намерением забрать Тамару с собой. Он купил два литра коньяка и отправился в отделение милиции, чтобы договориться о выписке любимой женщины. И быстро обо всем договорился. Спустя несколько месяцев, в августе 1979 года, у Тамары и Валерия родился сын Сережа.

Как это ни странно, но этот развод не сподвиг Филатова уйти от Савченко и переехать жить к Шацкой. В итоге он продолжал жить на два дома, скрывая от жены свою тайную страсть. На дворе стоял конец 70?х – время, когда к Леониду Филатову пришла широкая слава. А началось все летом 1977 года. Причем руку к этому приложила супруга актера Лидия Савченко. Это она в один из дней познакомила мужа с Сергеем Евлахишвили, который с 1971 года был режиссером Главной редакции литературно-драматических программ ЦТ. На телевидении он начал работать в 1968 году, снимая некоторые выпуски популярного «Кабачка «13 стульев». В 1973 году он выпустил фильм-спектакль «Во весь голос» по одноименной поэме В. Маяковского, где впервые снял Леонида Филатова. А следующая их творческая встреча произошла три года спустя, когда Евлахишвили снял «Мартина Идена» Джека Лондона, где Филатов исполнил роль Бриссиндена (премьера – 22 сентября 1976 года).

Но в этих спектаклях, хотя и видели их миллионы телезрителей, Филатов играл второстепенные роли. Так длилось до лета 1977 года. Пока 10 августа 1977 года по ЦТ не показали новую работу Евлахишвили – телеспектакль «Кошка на радиаторе» по пьесе А. Родионовой, где у Филатова была уже главная роль. Да еще какая! Он играл своего современника – обаятельного молодого мужчину по фамилии Кузнецов, который вечно ссорится со своей женой-красавицей Лизой по пустякам. Кстати, роль последней исполнила Татьяна Сидоренко (1949), которая с 1971 года была актрисой все того же Московского театра драмы и комедии на Таганке. Спрашивается, почему на эту роль не взяли ту же Лидию Савченко? Сама она думает об этом следующее:

«Леня никогда не помогал мне в работе. Может быть, считал меня плохой актрисой? А может, не хотел, чтобы я мешала ему в его свободной мужской жизни… Ему даже Костя Худяков, у которого мы однажды снимались в одном телевизионном спектакле, сказал: «А давай Лиду снимем?» Леня оставил это предложение без внимания. А самое смешное, что я считала: видимо, он прав! Главное, чтобы у Лени все сложилось. О себе мало заботилась – принесла, как говорится, в жертву. Обстирывала его, обглаживала, прихорашивала, не зная, что все это для других женщин… И вы знаете, что ужасно? Я начала рядом с Леней… стареть. Подруги стали обращать внимание: «Лид, у тебя как-то глаза потухли, ты какая-то уставшая, постаревшая…» Действительно, я во всем себе отказывала. Конечно, он – гений, а я – серая мышка! Комплексы у меня были жуткие. Даже порой в гостях, куда мы очень редко вместе ходили, я смущалась, словно не имела права быть рядом с ним. Он такой умный, талантливый, остроумный!..»

Успех этого спектакля был настолько огромен (на ТВ приходили тысячи писем с просьбой повторить его и сделать продолжение), что руководство ЦТ не могло это оставить без внимания. В итоге продолжение написал сам Филатов. Так появился второй телеспектакль из этой серии под названием «Часы с кукушкой», который увидел свет 18 июня 1978 года. Завершающая часть трилогии была показана спустя полтора года – 19 ноября 1979 года и называлась «Осторожно, ремонт!». Именно эта трилогия сделала Леонида Филатова всесоюзно знаменитым, а не фильм «Экипаж», как принято считать (фильм Александра Митты увидит свет через год после завершения трилогии).

Вообще это было более чем странно: Филатова весьма активно снимали в главных ролях на ТВ, а в кино брать не хотели, считая его… некиногеничным. На протяжении последних нескольких лет он несколько раз проходил пробы на различных киностудиях, но каждый раз ему отказывали. Это было несправедливо, поскольку на самом деле Филатов в ту пору был очень даже киногеничен. Знаю это по себе и своим друзьям, которые были в восторге от Филатова в упомянутой выше телетрилогии. Несмотря на комедийность ситуаций, в которые попадал его герой, Филатов выглядел настоящим суперменом: высокий, стройный мужчина в модной одежде, да еще с блестящим чувством юмора! Короче, мечта каждой советской девчонки (это была почти копия летчика Скворцова из «Экипажа»). Вот почему удивительно слышать, что такому актеру, как Леонид Филатов, в советском кинематографе 70?х не находилось места. Судя по всему, здесь дело было в другом: многие из тех ролей, которые Филатову предлагали в кино, не нравились ему самому.

Что касается фильма «Экипаж», то он, конечно, вознес Филатова на огромную высоту зрительской популярности, хотя мало кто знает, что попал туда актер случайно. В роли штурмана Скворцова начал сниматься Олег Даль, но спустя какое-то время актер захандрил и от роли отказался: дескать, не мое это. И вот тогда режиссер Александр Митта и пригласил Филатова. По словам режиссера:

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Нина Шацкая. Биография любви. Леонид Филатов

Страница:

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • Следующая »
  • Последняя >>

   Думай, думай, думай!    Не позволяй себе не думать!    Не смей остывать!    Я тут. Я всегда тут.    Себе, моим детям и детям моих детей    Представляю себя, если Богу будет угодно, эдакой седенькой старушонкой, достающей трясущимися ручками из укромного, только ей известного местечка, потрепанную от времени эту самую книжку.   Она удобно усаживается в старое кресло. Тишина. Никто и ничто не мешает, только мотылек одиноко бьется об оконное стекло. Будто лаская, она проводит ладонью по книге, вздыхая, открывает ее, и уже глаза бегут по этим строчкам. Слезы льются из подслеповатых глаз, потом голова запрокидывается на спинку кресла, книга остается лежать раскрытой на коленях, легкая улыбка полетела куда-то к звездам, и память следом за ней улетает в такое далекое и близкое прошлое.   И вот эта умилительная сценка подвигает меня на написание станущей когда-нибудь потрепанной книжки…   Я не слукавлю, говоря, что эта книга будет интересна только мне и, может быть, моим детям и детям моих детей.   Эта книга – своего рода хранилище, где собрано все самое для меня дорогое, и это прежде всего Лёнины записки, телеграммы, письма, адресованные мне и написанные с 1972 по 1985 год: в 1985 году мы с Леней наконец-то узаконили наш бесконечно-длинный, четырнадцатилетний, горько-счастливый Роман.   К сожалению, я вынуждена обнародовать свой дневник, – не по годам наивный, я бы даже сказала редкий по наивности, но, безусловно, честный, так как именно он объясняет появление Лёниных писем мне. Зачеркнутые строчки и вырванные страницы обнаруживают мою конспирацию на случай, если бы дневник вдруг попал в чужие руки. С 1975 по 1980 год я прекращаю его вести, стараясь через «не могу» освободить себя от Лёниной зависимости, но при этом оставаясь, и я это буду остро ощущать, на его крепком поводке. Поэтому встречи, несмотря на мои «уходы», продолжались. Считая себя свободной, совсем разорвать наши взаимоотношения мне было не под силу: Лёня держал меня мертвой хваткой. В 1980 году, за два года до того момента, как мы стали жить одной семьей, я снова открыла свой дневник   Дневник – это и есть та моя сумбурная, иллюзорно-реальная жизнь.   В книге мои воспоминания о некоторых эпизодах из нашей жизни, немного о себе, чем и как я жила до того дня, когда увидела моего любимого, его последнее счастливое лето и осень, все, что относится к истории нашего Романа.   Обладая большим архивом, в следующей книге надеюсь опубликовать ту его часть, где будет звучать только Ленин голос, его размышления о нашем времени, о разных событиях в разные годы.   Не имея писательского опыта и дара, я все же решила написать книгу самостоятельно, отказавшись от редактуры, сохраняя таким образом ту нашу с Лёней ауру, то воздушное пространство, которое было только нашим.    Лёня был сделан из чистого золота!.. С. Соловьев    – Нюська, ты меня любишь? – в который раз за день спрашивает Лёня, лежа в кровати и смотря что-то по телевизору.   – Да!   – А как?   – Очень!   – А за что? – дурашливо-озорно настаивает он.   В тон ему сыплю горохом:   – Ты – наше национальное достояние, гордость нации, за то, что не лебезишь ни перед какой властью, свою жизнь и поступки соразмеряешь с понятиями долга, чести, совести, достоинства (добираю воздух), ты в жизни ни разу не запятнал себя…   – Ну хватит, Нюська, не умничай, тебе это не идет.   Эту фразу он приклеивал по случаю любому из наших друзей.   А я, говоря все это, понимала, что это неполные слагаемые его незаурядной личности, что Леня – по-настоящему уникальное явление в нашей культуре и, бесспорно, уникальная личность.   «Лёня был сделан из чистого золота, я таких людей больше в своей жизни не встречал», – сказал о нем на похоронах режиссер С. Соловьев, работавший с ним на к/к «Избранные». Он действительно прожил достойную и опрятную жизнь, никогда не изменив своим нравственным идеалам, всегда оставался самим собой – чистым, светлым, цельным человеком.   Смешной эпизод. После очередного концерта в Израиле, после оглушительных оваций, к авансцене вышла прихрамывая довольно пожилая женщина с палочкой.   – Ша! – крикнула она, подняв палку, и волево заставила зал замолчать и потом, забавнокомично грассируя по-одесски, произнесла фразу, которая опять же была встречена ошеломляющими аплодисментами, овацией:   – Пока есть в Госсии такие люди, как Филатов, – Госсия жива! Уга!   Публика еще очень долго не могла угомониться, выражая с ней свою солидарность. И, как обычно, выстраивалась очередь за автографом. Получив его, люди говорили Лёне много хороших слов, выражая ему свою любовь. И было много слез, ностальгии по России, люди не желали расходиться, толпясь и кучкуясь возле него! Одна из женщин, получив автограф, сказала с горечью: «Лёнечка! Как жаль, что Вы не наш!» А я думала: «Замечательные люди, умеющие чтить и гордиться своими героями, не дающие забывать о них, будь то на радио, на телевидении или на встречах со зрителями». Почему же у нас – на Руси – не так? – неохваченная тема для диссертации. Просто мне стало обидно, что в первый же год после ухода Лени из жизни никому не пришло в голову вспомнить о нем, – ни в день его рождения 24 декабря, ни 26 октября, когда он навсегда ушел от нас. Могли б, наверное, напомнить друзья. В одной из передач Познер перечислял ушедших из жизни замечательных актеров, – фамилию Филатов я не услышала. А не прошло и года…

   Спасибо Володе Качану, который на встречах со зрителями говорит о своем товарище. «Володя, пожалуй, единственный мой друг», – так Леня думал и написал эти слова в предисловии к Володиной повести «Роковая Маруся». И за то, что ты всегда был рядом – тогда и сейчас, – спасибо. И, конечно, я благодарна судьбе, пославшей нам в критическое для Лениной жизни время двух людей – Леонида Ярмольника и Яна Геннадиевича Мойсюка[1], без которых никакие мои усилия не продлили бы Лене жизнь на целых шесть лет.

   А то, что не вспомнили, – это уже, думаю, издержки Лёниной скромности. Он не любил и не ходил на праздные тусовки, хотя, озабоченный очередной работой, не мог не понимать, что именно там налаживаются деловые связи, именно там он мог бы найти поддержку своим театральным и кинопроектам. Господи, сколько сил и здоровья было потрачено на поиски денег к его незавершенному фильму «Свобода или смерть». Первый спонсор (спонсорша) никак не могла понять, почему именно такие деньги (называлась сумма) нужны для картины, для съемок. Объяснения Лёни – зарплата артистам, пленка, костюмы… хорошим артистам – высокие гонорары – не давали никаких результатов. А бесконечные выяснения отношений, доводившие его до дичайшей гипертонии, приближали болезнь. А Лёне она вообще решила не платить денег ни как режиссеру-постановщику, ни как исполнителю главной роли в фильме, пообещав после премьеры подарить автомобиль «Москвич», уже стоявший у нее в гараже. Такие вот дела! А на что жить? Как работать? Дикость! В результате Лёня рвет контракт и опять – поиск денег. Съемки приостанавливаются, а артисты ждать не могут, у всех какие-то дела помимо съемок. Наконец его знакомят с неким дяденькой, который обещает доспонсировать фильм. Обнадеженный, Лёня приезжает к нему в офис, и – вместо обещанных денег ему приходится в течение долгого времени слушать песенки Жана Тотляна, которого этот продюсер обожал. Я при этом не присутствовала, но так живо представила Лёнино недомогание и раздражение, которое он старательно прятал: нужно срочно продолжить съемки, – время уходит, артистов потом не соберешь. Жан поет, гипертония растет. Наконец Тотлян спел-таки свои песни, и Лёня слышит: денег пока нет – отданы на другую картину, – приходите в следующий раз. В следующий раз их также не было. Измученный вконец пустыми обещаниями, находясь в постоянном стрессовом состоянии, Лёня серьезно заболевает. Мои слова утешения не спасают положения. Видя его несчастным, хотелось завыть, безадресно заорать во все горло: «Суки! Суки вы бездушные!..»   А артисты ждали. О них-то Лёня думал в первую очередь. Он их любил, для них старался из спонсоров выбить как можно больше денег, отказываясь от них для себя, как это было на его первой картине «Сукины дети», кстати, отснятой в 24 дня с огромной массовкой. Вообще, к деньгам у него было странное для нашего времени отношение, т. е. никакого отношения. Он мог спокойно отказаться от них, даже если они были им заработаны тяжелым трудом. Мог, как говорится, ближнему отдать последнее, и это при том, что у нас никогда их не было в избытке, а иногда и попросту не было – жили в долг. «Нюська, да зачем они? Хватает на хлеб – зачем больше? С голоду не умрем», – говорил он. Я согласно кивала головой, правда, не совсем уверенная в его правоте. А однажды я все-таки ему ввернула: «Вот если бы у тебя были деньги, ты бы смог отснять свою картину». Лёня промолчал. А чего тут скажешь? Деньги презирал. Как-то раз, когда он был еще здоров, ему позвонил (концертный) администратор, сказав, что в Сибири (города не помню) очень его ждут всего на один концерт и обещают заплатить баснословную сумму, на которую «можно было бы купить даже хорошую машину» и не только. И – Лёня отказывается. Администраторы поражались: артисты жаждут приглашений, звонят, просят их, а он без конца отказывается, да еще от таких бешеных гонораров! И в ресторанах он мог расплатиться за весь большой стол, не дожидаясь, пока мужчины наконец-то найдут свои кошельки.   Ой! Не могу не рассказать один смешной случай, правда, смешным он кажется мне сейчас, а тогда было не до смеха. Однажды, после длительного перерыва, к нам в гости приехал один товарищ, к которому Лёня замечательно относился. Обнялись, расцеловались. Не давая нам опомниться, бегло рассказав, где он был и где заработал «кучу денег» (хвастливо показал эту «кучу», – такое я видела только в кино), он приглашает нас в ресторан: «Айда в ресторан! Гуляем, ребята, – я приглашаю!» А чего не пойти, когда тебя приглашает твой хороший приятель, да еще с «кучей», да еще столько надо рассказать друг другу, – давно не виделись, а историй всяких накопилось множество. Наскоро приведя себя в порядок, поехали в кафушку, что недалеко от Театра на Таганке, где мы с Лёней тогда работали.   Пришли, сели за отдельный столик. Настроение – праздник! Хозяин и девочки-официантки здороваются: нас тут знают и узнают нашего гостя, стесняясь, тоже здороваются и дают в красивой корочке меню. Наш гость, быстро изучив его, начинает заказывать для себя и для нас. Имея в виду его приглашение и его кошель, я все-таки напоминаю, что здесь дорогие цены, и не нужно заказывать красную, тем более черную икру, и ни к чему семга с осетриной. Друг гулял! И назаказывал такое изобилие всего, что, казалось, оставит здесь все свои заработанные деньги. Нам накрыли красивый стол. Какие краски! – от разноцветной зелени, от фруктов – красное, зеленое, желтое, черное – восторг! Пили и ели красиво и много. И много говорили, перебивая друг друга. Вино горячило и веселило. Только часа через три или, может быть, четыре, стали, отяжелевшие и уставшие от праздника жизни, собираться домой. Наш гость встал, а мы остались сидеть за столом, ожидая, пока он расплатится. Но то ли он дорогу перепутал, то ли еще что, но пошел он по дороге к раздевалке. Недоумения – несколько секунд, и Лёня быстро идет к стойке и записывает в долговую книгу сумму долга на свою фамилию. Потом еще долго мой любимый отрабатывал эти деньги. Смешно? Но зато – ах, как хорошо нам было тем вечером!   Я всегда считала, что счастье – сиюминутное ощущение, но жизнь с Лёней показала, что счастье может быть на годы, длительным, на уровне Души, – оно не выпячивается, оно где-то глубоко, но оно и есть – счастье! И поэтому все эти последние 10 лет, казалось бы, тяжелые, были для меня, как это ни странно прозвучит, – счастливыми: со мной был рядом любимый, самый дорогой человек на свете.   И он, несмотря на болезнь, работал, работал много, не щадя своих сил, сжигая себя без остатка, потому что хотел много успеть, переживая, что сил и здоровья совсем не остается. И все-таки за время болезни он написал несколько роскошных пьес, которые в свое время непременно увидят свет на театральных подмостках, – я в этом нисколько не сомневаюсь. В одной из телевизионных передач Володя Машков обещал, что обязательно поставит спектакль по Лёниной пьесе. Володя, если тебя не запросит Голливуд, пожалуйста, сделай спектакль. Лёня так этого хотел и так ждал!   Я много думала, как бы одним словом определить человеческую суть Лёни, то основное, что, как мощным магнитом, притягивало к нему людей. И, мне кажется, я нашла это слово, – пронзительность, пронзительность во всем, к чему бы он ни прикасался, в любой работе он достигал высшей планки.   «Виртуозный, тонкий мастер в своей актерской профессии, он мог сыграть любую роль, все ему было под силу», – так о нем писали. Его стихи, пьесы, пародии, переводы – образец прекрасного русского слова. Автор остроумных пародий, он на конкурсе эстрады получает первую премию. Правда, за ночь под давлением цехового начальства жюри перерешило и отдали первую премию, по-моему, Л. Полищук, а вторую разделили между Филатовым и Винокуром. «Что же это у вас получается? На конкурсе артистов эстрады первую премию получает не эстрадный, а драматический артист?!» – гневалось начальство.   Его перевод стихотворения «Очень больно» венгерского поэта Аттиллы Йожефа на родине поэта признали самым лучшим переводом.   Даже его первый фильм «Сукины дети», его режиссерский дебют в кино, на XVII Международном кинофестивале ровно половину срока держал первую строчку, а в конце фильму присудили приз зрительских симпатий. И примечательно то, я повторяюсь, что фильм с его многочисленными массовыми сценами был отснят за 24 дня. А какая дивная атмосфера была на площадке! Актеры не убегали, как это обычно бывает после съемок, по своим делам, а многие приходили даже тогда, когда у них не было в этот день съемок. Курили как оголтелые, но подаренная в первые дни одной из актрис роза в последний день была так же хороша и свежа, как будто ее только что срезали. На площадке царила Любовь. И «виной» всему этому была, конечно же, притягательная Лёнина сила. Его любили, все находились под обаянием его страстной эмоциональной натуры, которая оставалась неизменной даже тогда, когда он стал по-настоящему «звездой», влюбив в себя, казалось, все женское население страны. Популярность – медные трубы – его нисколько не изменила, и всегда и везде он оставался Мужчиной, которых – увы! – на сегодняшний день большой недород, дефицит. Он был любим женщинами и признан ими как уникальная мужская личность. Из всего мужского состава Театра на Таганке я видела только двух Мужчин, Мужчин с большой буквы – Филатова и Высоцкого. Это я так – кстати. Лёню любили не только женщины, его любили и к нему тянулись мужчины. Он, как мудрейший восточный старец, все понимал про нашу горестно-нелегкую жизнь и на любой вопрос мог дать точный ответ. Любое проявление несправедливости вызывало у него болезненную реакцию, он страдал, и я много раз видела, как у него наворачивались слезы, когда он сопереживал чужому горю, чужой беде и приходил в отчаяние от понимания, что изменить ничего невозможно. В такие моменты он мог быть едким, злым, но очень точным, пронзительно точным в характеристике того или иного явления, мог припечатать и дать такую убийственно точную оценку, мягко скажем, несимпатичному ему человеку, что становилось страшно.   Владимир Качан: «Температура его любви или ненависти всегда была очень высока. Если ненавидел, то даже как бы вскользь брошенная метафора, к тому же окрашенная фирменным филатовским ядом, могла человека попросту уничтожить, потому что он бил именно в то место, которое человек пытался скрыть или приукрасить.   О, этот яд производства Филатова! Кобра может отдыхать, ей там делать нечего. Поэтому собеседники, начальники и даже товарищи чувствовали некоторое напряжение, общаясь с ним. И даже хлопая по плечу, побаивались и уважали. Уважение было доминирующей чертой всех последних праздников в его честь. Государственная премия, или юбилей в театре, или премия «ТЭФИ» – все вставали. Весь зал!»   Он притягивал к себе людей, ему доверяли, он был как бы камертоном, по которому проверялась нравственная оценка тех или иных действий и поступков. Он любил людей, болел за них, и они ответили ему взаимностью: на похороны пришло огромное количество людей, пожелавших с ним проститься! Хоронили с воинскими почестями.   «Такого количества людей мы не видели давно, – пожалуй, только когда хоронили Шукшина, но и тогда народу было меньше», – говорили кладбищенские люди. Случай с В. Высоцким, конечно же, был особым случаем. Единственным человеком, не пожелавшим прийти на похороны и не пустивший артистов, назначив им репетицию, был Ю. Любимов. Бог ему судья! Кто-то все-таки пришел, наплевав на его негласный запрет.    «Кто это?» – «Филатов из «Щуки»    Пытаюсь вспомнить первую встречу с Лёней в театре, тот день, когда мои глаза из всех новых артистов, пришедших в театр, выхватили одного-единственного… Не вспомнить… Помню мгновения.   Второй этаж. Длинный коридор, ведущий в большую гримерную, по-моему, мужскую.   Я только что вышла из декретного отпуска: родился сын Денис. Счастливое чувство обновления, глаза горят, ходишь как летаешь, и, кажется, весь мир счастлив вместе с тобой. И неважно, что ты еще не сыграла «своих» ролей в театре, но самая важная роль, лучшая, сыграна блестяще: родился мальчик – 4 килограмма 50 граммов, рост 53 сантиметра. На третий день в палату принесли замечательного, красивого мальчугана – не сморщенное, гладкое личико, цвета персика, и длинные черные волосы. А уж когда при кормлении маленький вдруг улыбнулся, как будто его пощекотали, я в тишине так громко отреагировала, что тут же от сестры получила взбучку.   Я была счастлива и, переполненная через край этими ощущениями, пришла в театр. Ах, как я несла себя в театр! А в коридоре бегали туда-сюда коллеги, может быть, дали перерыв. Хором все схватили сигареты. Счастливое кучкование артистов, сплетение интересов… Незлобивое «разбирание по косточкам», споры… Где-то в углу азартные шахматисты доигрывали партию, начатую до репетиции. Что-то меня потащило в эту гримерную. Вдруг вижу: навстречу мне быстрым шагом (почти летит) идет артист из новых. Глаза – быстрые, пронзительные, цепкие – на мгновение остановились на мне, остановились на мгновение, но ровно настолько, чтобы оставить след, поселивший уже тогда неясную во мне тревогу. Конечно же, через пару секунд я забуду это ощущение, но бдительное подсознание услужливо его запомнит, чтоб в нужный день и час напомнить. Первый вопрос, который я задала кому-то в гримерной: «Кто это?» – «Филатов Лёня из “Щуки”», – ответили мне.  

   Еще. Первый этаж. Женя Шумский[2] с Лёней сидят в гримерной на диване, я почему-то перед ними. Чего я там делала и почему стояла лицом к ним, – не знаю. Слышу шепот Лёни: «Сколько ей лет?» Шумский также шепотом: «Тридцать и она замужем». Лёня: «Кто?» Шумский ответил. Позднее Лёня скажет: «Какой нелепый брак!» А через некоторое время я отвечу эхом в отношении его брака.

   В верхнем фойе театра, которое перед вечерними спектаклями превращается в буфет, идет читка новой пьесы. Столы сдвинуты буквой «П». Я, как всегда, не читаю (это отдельная история). Взъерошенная комплексами и ненужными вопросами, нервно скучаю. Глаза как-то въедливо изучают причудливую трещинку на спинке впереди стоящего стула. На душе – противно: почему эту роль не дали мне? Она же в десятку моя! Надоедливое «почему». Устало перевожу взгляд на сидящих напротив. Не вижу лиц, вижу чьи-то дивные кисти рук с прекрасными тонкими длинными пальцами, Они завораживали. Ни у кого потом я больше не видела таких красивых рук. Это были руки «Лёни Филатова из “Щуки”».     Очень скоро мы стали здороваться, однако общение ограничивалось короткими, как будто незначительными фразами. Но в какой-то день Лёня вдруг неожиданно просит прочитать его переводы: «Я бы хотел, чтобы ты это прочитала и сказала свое мнение. Это написано, когда мне было девятнадцать».   Дома – никого. Я одна. Чуть-чуть участилось дыхание… читаю… переворачиваю странички. Не особенно любя стихи, читая, я испытывала удовольствие, с каждой строчкой понимая, какие это прекрасные переводы, написанные блестящим, легким профессиональным пером. Прекрасные переводы, как все, за что бы ни брался впоследствии Лёня. Назавтра, передавая их ему, обнаруживаю свои восторги. Лёня, вижу, счастлив, но сдержанно выражает свои чувства. Думаю, ему, конечно же, было важно мое мнение, но еще важнее было через эту уловку поймать меня на крючок Поймал-таки. Один шаг друг к другу, хотя я еще соблюдала дистанцию.   Замечаю, Лёня ищет встречи со мной. На ходу какие-то вопросы, сообщения, казалось, незначительные, но глаза его уже говорили о том важном, которое в дальнейшем станет основой нашей жизни.   «Любовь – это наша с тобой жизнь, наша с тобой биография», – напишет он потом в письме ко мне.     Перерыв на час между репетициями. С девочками толпимся у зеркала. Первый этаж, здесь же выход из театра. Подходит Лёня и шепотом приглашает меня в кафушку – рядом с театром, но не в «Гробики», как мы, актеры, окрестили кафе на Верхней Радищевской, потому что ранее в помещении этого заведения продавались похоронные принадлежности, а в кафе, которое находилось в самом начале Больших Каменщиков – в подвале небольшого дома. К сожалению, теперь нет ни дома, ни кафе. «Выпьем по чашке кофе», – уточнил Лёня. Я согласилась, хотя приглашение показалось мне странным. Идем. Вроде бы ничего особенного, но ощущение необычное, уже какой-то тайны, – наша судьба делала свои первые шаги.   Вот и кафе. Спускаемся по лестнице вниз. Столик на двоих. Садимся. Высокое окошко от меня слева. Лёня – напротив. Смотрим друг на друга, улыбаемся, робость у обоих. Неловкость от того, что не сразу начинаем разговаривать. О чем? И почему мы здесь? Это первый наш «выход в свет». Положение спасает официантка (или официант?), которая берет у нас заказ. «Кофе», – как-то слишком живо, почти выкрикиваем мы в один голос. Это нас развеселило, и обстановка немного разрядилась.   – Хочешь, я почитаю тебе стихи? Свои.   – Давай, – улыбаюсь я.   Лёня начинает читать. Одно, второе, третье стихотворение. Глаза в глаза. Завоевывая меня, они спрашивали и ждали ответа. А я, слушая, не могла отвязаться от своего вопроса: «Не может быть, неужели? Что это?» – до конца не понимая, что мои ощущения и вопросы имеют в виду.   Остывал кофе, Лёня читал, я слушала, больше прислушиваясь к своей внутренней бурлящей жизни, где вопросы и ответы, кувыркаясь и наталкиваясь друг на друга, переворачиваясь, как в невесомости, никак не могли выстроиться в один вопрос и обязательный на него ответ. Лёня выжидательно смотрит на меня: то, что хотел, он мне уже прочитал.   – Замечательные стихи, – как после спячки, встряхиваюсь я. Еще два-три незатейливых вопроса – где, когда они были написаны, Лёнины рассказы о своих друзьях-товарищах в городе Ашхабаде, где он, оказывается, вырос и где он начал печататься – в газете «Комсомолец Туркменистана». Стало вдруг по-родному тепло и уютно. Моя каждодневная вздрюченность куда-то испарилась, и с моим визави сейчас сидела вполне интеллигентная дама с плавными движениями рук и мягкой, нежной улыбкой. До начала репетиции оставалось несколько минут, нужно было торопиться. Быстро расплатившись с официанткой, вышли на улицу. Идем. И опять откуда-то вынырнула неловкость, зыбкое ощущение связавшей нас тайны. За углом дома, где не проглядывались ничьи лица, Лёня остановился и попросил меня подойти к нему. Я приблизилась, и мы, как школьники, стесняясь, поцеловались. Вопрос получил ответ.   Молча потопали в театр. Да нет, конечно же, говорили, вот только о чем – не помню. Помню, что меня не покидало чувство недозволенности, что я совершаю что-то греховное, и я струсила. Войдя в театр, шепотом произнесла: «Извини, Лёнечка, я к тебе хорошо отношусь, но не больше». Сейчас смешно: странное заявление, ничего умнее не придумала, как будто от меня что-то требовали сверх того.   После этого эпизода прошло больше года, в течение этого времени мы не общались, оставляя за собой право только на приветствие.   «Лёнечка, родной мой, какое же это было счастье – там, в кафе. Наше первое свидание… Уже тогда ты был родным, моим… А я испугалась напора, нахрапа. А может быть, и не во мне было дело, а Судьба, оттягивая наш будущий союз, постепенно готовила нас друг для друга».     Очень важно рассказать про мою тогдашнюю жизнь, какой меня увидел Лёня в первый раз, что я собой представляла в период нашего знакомства, почему мы так долго, невыносимо долго шли друг к другу. 12 лет. Любовь… страсть… ссоры… расставания с параллельным пониманием обоих о невозможности жить друг без друга… и опять ссоры и примирения… и так до 1982 года, тяжкие 12 лет.

thelib.ru


Смотрите также