Федор иванович толстой американец биография


ГЛАВА IX Смерть Федора Толстого. Его семья. Заключение

ГЛАВА IX Смерть Федора Толстого. Его семья. Заключение

По свидетельству своей дочери Прасковьи Федоровны, Федор Иванович умер 24 октября 1846 года шестидесяти четырех лет, в присутствии ее, его жены и любимого им семейства Прасковьи Васильевны Толстой, рожденной Барыковой. Семья Прасковьи Васильевны, вдовы Андрея Андреевича Толстого, дяди Федора Ивановича, состояла из ее самой, сына и трех дочерей. Одна из ее дочерей, Александра Андреевна, была впоследствии в дружеских отношениях с Л. Толстым, о чем свидетельствует обширная переписка между ними. Могила Федора Ивановича — на Ваганьковом кладбище.

Когда в «Русском архиве» появились рассказы Новосильцевой об Американце Толстом, Прасковья Федоровна Перфильева написала опровержение некоторых из них. Так, она опровергала рассказ Новосильцевой о том, что ее отец и Нащокин обменялись кольцами в знак вечного союза, с которыми будто бы были похоронены, что они дали слово друг другу в том, что тот из них, кто первый почувствует приближение смерти, вызовет другого, что Толстой вызвал Нащокина и что Нащокин приехал и не отходил от умирающего.

«Нащокина при этом не было, — пишет Прасковья Федоровна, — и никто из семейных не находил нужным известить его о близкой кончине графа. Никакими кольцами Нащокин с отцом не менялись. Но у отца было особого фасона финальное кольцо, по образцу которого Петр Александрович когда-то заказал такое же для себя. Отец похоронен без кольца».

«Федор Иванович умер христианином, — пишет А. А- Стахович. — Я слышал, что священник, исповедовавший умирающего, говорил, что исповедь продолжалась очень долго, и редко он встречал такое раскаяние и такую веру в милосердие божие».

Лучшее надгробное слово на смерть Толстого сказал Жуковский. Узнав о его смерти, он написал А. Я. Булгакову: «В нем было много хороших качеств. Мне лично были известны только хорошие качества. Все остальное было ведомо только по преданию, и у меня всегда к нему лежало сердце, и он был добрым приятелем своих приятелей»[40].

Жена Федора Ивановича Авдотья Максимовна пережила своего мужа на 15 лет. Она умерла в 1861 году насильственной смертью: ее зарезал ее повар.

У Федора Ивановича было несколько детей — двенадцать, по словам Каменской. Кроме Сарры, умершей 17-ти лет, и Прасковьи, единственной его дочери, достигшей зрелого возраста, все его дети умерли в младенчестве или рождались мертвыми. Он горячо любил свою старшую дочь Сарру и дал ей хорошее образование. Она была болезненна и психически ненормальна, но исключительно талантлива. Ее стихи были напечатаны, и Белинский дал о них благоприятный отзыв, а Герцен называет ее необыкновенной девушкой с высоким поэтическим даром. Она умерла в 1838 году, и ее смерть была тяжелым ударом для ее отца.

Вторая его дочь, Прасковья Федоровна, была замужем за Василием Степановичем Перфильевым, бывшим в 70-Х и 80-х годах московским гражданским губернатором. Л. Н. Толстой был в приятельских отношениях как со своей троюродной сестрой Полинькой, как он ее называет, так и с ее мужем Васенькой, он не раз упоминает о них в своем дневнике молодости.

Прасковья Федоровна умерла в 1887 году. В. С. Перфильев — в 1890 году. У них был один сын Федор, похожий на своего деда. Он был женат на княгине М. А. Голицыной и имел двух дочерей. Он умер в сравнительно молодых годах от прогрессивного паралича.

------

В своем очерке я старался быть объективным. Для того чтобы судить о людях, подобных Толстому-Американцу, надо перенестись в их эпоху. Его жизнь может служить живой иллюстрацией того зла, которое причинял самодержавно-крепостной строи не только угнетаемым, но и угнетателям, извращая их психику и воспитывая в них неуважение к человеку и привычку давать полную волю своим страстям и порокам.

Однажды, в 80-х годах, я слышал, как В. О. Ключевский сказал: «Почти все дворянские роды, возвысившиеся при Петре и Екатерине, выродились. Из них род Толстых — исключение. — Этот род проявил особенную живучесть». Американец Толстой вполне подтверждает слова Ключевского. Он был особенно живуч. Он был прекрасным представителем рода Homo sapiens с здоровой наследственностью и со свойственными некоторым представителям рода Толстых страстностью, эгоцентризмом и дикостью. Л. Н. Толстой в одном письме (1865 г., окт.) к своей родственнице Александре Андреевне Толстой, с семьей которых был близок Американец, пишет даже про нее — сдержанную и тактичную воспитательницу великих княжен: «В вас есть общая нам толстовская дикость. Недаром Федор Иванович татуировался».

В Толстом-Американце были и хорошие качества, что отмечено Жуковским. Он проявил независимость характера, преданность друзьям и семье, готовность рисковать жизнью на войне, ради приятелей или хотя бы для восстановления своей условной чести, и в конце жизни он раскаивался в своих преступлениях.

Тем не менее он был не только «в мире нравственном загадка», по выражению Вяземского; он был человеком безнравственным и преступным. Он жил лишь в свое удовольствие, пьянствовал, обжирался, развратничал, обыгрывал, убивал, мучил свои крепостных слуг и т. п.

Но можно ли его винить за это? Мораль, усвоенная им с детства, состояла лишь из учения церкви, оправдывавшей крепостное право и превозносившей самодержавную власть, и из условной этики гвардейских офицеров. Все, что он делал, делалось также и другими и не осуждалось общественным мнением. Он только делал это откровеннее и с большей страстностью, чем другие, и он был убежден, что имеет на это полное право.

Кто знает? Может быть, при другом воспитании и в другой среде его страстность и его выдающиеся способности обратились бы на другое, — на полезную работу и на служение людям.

Следующая глава

biography.wikireading.ru

ТОЛСТОЙ ФЕДОР ИВАНОВИЧ

(род. в 1782 г. – ум. в 1846 г.)

Граф, участник Отечественной войны 1812 года, прославившийся не только храбростью, но и авантюризмом, любитель кутежей, дуэлей и карточных игр. За страсть к дальним путешествиям и приключениям получил прозвище Американец.

Граф Федор Иванович Толстой был одним из популярнейших людей XIX века. В нем удивительно сочетались жесткость, буйное своеволие, презрение к моральным нормам с храбростью и широтой натуры. Недаром один из современников писал о нем так: «Кажется, он довольно смугл и черноволос, но в сравнении с душой его он покажется блондином». Эта яркая, колоритная личность стала прототипом многих персонажей в произведениях А. С. Грибоедова, А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, адресатом эпиграмм и дружеских посланий. В частности, с графа буквально был «списан» образ Репетилова в комедии «Горе от ума»:

Но голова у нас, какой в России нету,

Не надо называть, узнаешь по портрету:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом

И крепко на руку нечист…

Федор Иванович не только узнал себя в этом описании, но и согласился с ним во всем, за исключением одной детали: «В Камчатку черт носил, ибо сослан никогда не был». На счет Камчатки он прав, чего нельзя сказать относительно ссылки – таковая все-таки была, но не далее как в собственную деревню.

Еще один, не менее точный портрет графа уже после его смерти создал Лев Николаевич Толстой, приходившийся ему двоюродным племянником. Чертами своего знаменитого родственника он наделил сразу двух своих героев – Долохова в романе «Война и мир» и графа Турбина в повести «Два гусара». Особенно интересна характеристика последнего: «Ведь это какая отчаянная башка, надо знать! Картежник, дуэлянт, соблазнитель; но – гусар душа, уже истинная душа!»

Жизнь Федора Ивановича Толстого действительно могла стать сюжетом не для одного романа. Родился он в 1782 году в скромном имении в Кологривском уезде Костромской губернии в богатой дворянской семье. По традиции мальчик сначала получил хорошее домашнее воспитание, а затем был зачислен в Морской кадетский корпус. По окончании учебы перед молодым офицером из знатного рода открывалась блестящая перспектива, но карьера мало его интересовала. Юноша обладал всеми качествами светского льва – был остроумен, страстен, к тому же очень красив и хорошо сложен. Не удивительно, что вскоре он стал непременным участником всех московских балов и маскарадов, пристрастился к кутежам и карточной игре, в которой проявлял недюжинные способности. Обладая буйным характером, он нередко впадал в крайности, пренебрегал светскими приличиями и часто попадал в скандальные истории, которые, как правило, заканчивались дуэлями. А поскольку молодой граф превосходно стрелял и фехтовал, то всегда выходил из них победителем. С каждым поединком в нем все больше укреплялась вера в собственной неуязвимости.

Вскоре Толстому стало тесно в светских гостиных – его широкая натура и неуемный характер требовали иного применения. И в 1803 году двадцатилетний офицер стал участником первой русской кругосветной экспедиции под руководством И. Ф. Крузенштерна на корабле «Надежда». Отправляясь в свое первое путешествие, Федор стремился к приключениям и вовсе не думал обременять себя каким-либо серьезным делом. Вместо этого он постоянно придумывал разные «шалости». Зная, что корабельный священник охоч до хмельного, молодой повеса напоил его вусмерть и украденной у Крузенштерна печатью припечатал бороду святого отца к палубе. Когда же батюшка проспался и хотел встать, дожидавшийся этого момента Толстой закричал: «Лежи! Видишь, казенная печать?» Пришлось отрезать бороду перепуганному священнику под смех команды.

Потом этот отъявленный скандалист перессорил на борту судна всех офицеров и матросов. Но после следующей проделки, которая коснулась руководителя экспедиции, терпению команды пришел конец, когда живший на судне ручной орангутанг по наущению Толстого уничтожил многомесячные записи Крузенштерна, Федора за это высадили на один из Алеутских островов – Ситху. Через несколько месяцев его, татуированного с ног до головы, подобрал какой-то случайный корабль. Вернувшись в Россию, Толстой увлеченно рассказывал о своей жизни среди алеутов, утверждая, что аборигены-островитяне предлагали ему стать их вождем. Свои рассказы он сопровождал демонстрацией татуировок на теле. После этих событий он и получил прозвище Американец. А близкий друг Толстого, поэт П. А. Вяземский, написал о нем следующее:

Американец и цыган,

На свете нравственном загадка,

Которого, как лихорадка,

Мятежных склонностей дурман

Или страстей кипящих схватка

Всегда из края мечет в край,

Из рая в ад, из ада в рай!

Которого душа есть пламень,

А ум – холодный эгоист;

Под бурей рока – твердый камень!

В волнении страсти – легкий лист.

Федор Иванович был действительно загадкой для современников. Он изумлял их как своими проделками и причудами, так и героическими поступками, достойными уважения. Дважды разжалованный за дуэльные истории в солдаты, Толстой возвращал себе офицерский чин благодаря смелости, проявленной на полях сражений. Так в августе 1812 года, находясь «на житье» в собственной деревне, он самовольно покинул место ссылки и, надев солдатскую шинель, явился на Бородинское поле. Вместе с рядовыми Федор Иванович ходил в бой, отличился, был ранен и получил Георгиевский крест.

После войны граф по-прежнему проявлял свою удаль в бесчисленных дуэлях. В 1826 году он чуть было не стрелялся с А. С. Пушкиным, который за распространение порочащих его слухов написал на Толстого едкую эпиграмму, называя его «холопом знатным», «невеждой при звезде» и «картежным вором». Американец не остался в долгу и ответил на слова поэта не менее резко. Пушкин пытался вызвать его на дуэль, но Федора Ивановича в то время не оказалось в Москве. Впоследствии конфликт между ними был улажен мирным путем, а к весне 1829 года их отношения стали такими дружескими и теплыми, что Толстой по просьбе поэта даже сватал за него Наталью Николаевну Гончарову. Но, несмотря на это, Пушкин изобразил своего друга в романе «Евгений Онегин» в образе Зарецкого, секунданта Ленского, – человека, который был «некогда буян, картежной шайки атаман, глава повес…»

Мошенничество в картежной игре ловко сходило Американцу с рук и приносило солидные доходы. Он постоянно выигрывал огромные суммы денег и тратил их на кутежи и женщин. Но надо отдать ему должное – друзей он сам просил не садиться с ним за карточный стол. Как-то на предложение князя Сергея Волконского, героя войны 1812 года, сыграть с ним Федор Иванович ответил: «Нет, мой милый! Я вас слишком люблю для этого».

Толстой был завсегдатаем Английского клуба. Здесь после игры, как правило, организовывались кутежи с приглашением цыган. Одна из солисток хора, молоденькая цыганка Дуня (Авдотья Максимовна Тураева), особенно приглянулась сорокалетнему графу. Он увез ее к себе в имение. Роман оказался затяжным, но со временем красавицу-цыганочку, вероятно, постигла бы та же участь, что и других возлюбленных стареющего повесы. Если бы не случай…

Однажды Толстой, который уже оставил шулерство, проигрался по-крупному. Погасить большой долг он не мог. Как истинный аристократ граф предпочитал смерть позору. Он занялся проверкой дуэльного пистолета, как вдруг вошедшая в кабинет Дуня выложила перед ним на стол необходимую сумму денег. На его вопрос о том, откуда они, девушка ответила: «От тебя же. Мало ты мне дарил? Я все прятала. Теперь возьми их, они – твои». И тогда растроганный Федор Иванович решил жениться на ней. Вся Москва была удивлена его выбором: «Такая знатная фамилия – и цыганка!» Но привыкший изумлять всех своими чудачествами, Федор Иванович на сей раз был искренен и непоколебим в своем решении. В январе 1821 года он обвенчался с Авдотьей Тураевой.

Они прожили в браке 25 лет, и все эти годы Авдотья Максимовна была Толстому верной, заботливой и терпеливой женой, безропотно выносившей все причуды мужа. Ведь даже на склоне лет он так и не отказался от большинства своих привычек. Рассказывали, что однажды, чтобы доказать свою меткость, он поставил жену на стол и прострелил ей каблук башмака.

Цыганка-графиня родила Федору Ивановичу двенадцать детей. Но, к сожалению, все они, кроме двух дочерей, умерли в младенчестве. Толстой воспринимал это как отмщение за свое прошлое. Он насчитал одиннадцать человек, убитых им на дуэлях и после каждых похорон своих детей вынимал из письменного стола список погибших в этих поединках и писал сбоку слово «квит». Особенно тяжело переживал Федор Иванович смерть своей любимицы – 17-летней дочери Сарры. Девочка была так же красива, как и ее мать, и обладала не только музыкальным, но и поэтическим, художественным талантом.

И только последнему, двенадцатому, ребенку – Прасковье – удалось пережить своего отца. Федор Иванович Толстой скончался в 1846 году. Последние слова его были обращены к дочери: «Ну слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив!» Действительно, Прасковье Федоровне Толстой было суждено прожить долгую и счастливую жизнь. У нее родился сын Федор, очень похожий на деда, но только внешне…

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Фёдор Толстой-Американец - это... Что такое Фёдор Толстой-Американец?

Фёдор Ива́нович Толсто́й — «Американец» (17 февраля 1782 — 5 ноября 1846) — один из самых неоднозначных представителей русской аристократии первой половины XIX века. Происходил из графской ветви рода Толстых. Отличался необыкновенным темпераментом, прославился картёжным азартом, пристрастием к дуэлям (бретёрством) и путешествием в Америку (откуда и прозвище). Был знаком со многими знаменитыми авторами своей эпохи и послужил некоторым из них прототипом для персонажей их произведений.

Биография

Детство и юность

Толстой был одним из семи детей графа Ивана Андреевича Толстого (1747—1811) и его жены Анны Фёдоровны, происходившей из рода Майковых. Место рождения Фёдора Толстого достоверно неизвестно, но скорее всего он родился в родовом имении Толстых под Кологривом[1].

Род Толстых был в те времена, несмотря на знатность, относительно беден, после того как в XVIII веке некоторые из его представителей были вовлечены в конфликт с властью и сосланы или лишены имущества. Чтобы обеспечить своим сыновьям достойную карьеру, в роду Толстых было принято отдавать их на обучение в военное училище. Таким образом, Фёдор Толстой, как и оба его брата, получил школьное образование в Морском кадетском корпусе в Санкт-Петербурге.

Толстой в молодости

Уже в детстве Толстой обладал, по воспоминаниям современников[2], незаурядной физической силой, выносливостью и ловкостью, что создавало хорошие предпосылки для успешной военной карьеры. В то же время, он уже тогда обладал непредсказуемым, даже жестоким характером. В кадетском корпусе он в совершенстве освоил стрельбу и фехтование, что сделало его крайне опасным противником на дуэлях. По окончании школы Толстой поступил на службу не во флот, а в элитный Преображенский полк, возможно, благодаря содействию влиятельных родственников.

Его тогдашние сослуживцы, среди прочих — известный позже литературный критик Фаддей Булгарин[3], описывали Толстого как отличного стрелка и храброго бойца. По их воспоминаниям, он был темпераментной, страстной личностью, при этом очень хладнокровно и решительно действовал в боях. Его «дикий» характер, а также увлечение женщинами и карточными играми, неоднократно давали повод для ссор с товарищами и вышестоящими офицерами, которые нередко заканчивались нарушениями дисциплины. Кроме того, Толстой был очень злопамятен и мстителен по отношению к тем, кому случалось его разозлить.

В России в первой половине XIX века среди офицеров чрезмерная храбрость и намеренный поиск опасных приключений были распространены и даже поощрялись — не только на фронте, но и в повседневной жизни. Как следствие, дуэли в этот период сохраняли популярность и устраивались зачастую при малейших ссорах. Это общественное явление, а также индивидуальные черты характера Толстого, были, вероятно, причиной его увлечения поединками. В 1799 году в возрасте 17 лет он в первый раз дрался на дуэли с офицером, отчитавшем его за нарушение дисциплины. Подробности дуэли неизвестны, отсутствуют достоверные сведения и о наказании за неё Толстого, однако в некоторых воспоминаниях значится, что он якобы был разжалован в солдаты. Впрочем, эти данные противоречат другим[2].

Кругосветное путешествие

В 1803 году Толстой отправился в кругосветное плавание в качестве члена команды шлюпа «Надежда» капитана Крузенштерна. Это было первое кругосветное плавание корабля под российским флагом. Каким образом Толстой, не служивший на флоте, попал на корабль, неизвестно. Марья Каменская, дочь его двоюродного брата, впоследствии известного художника и скульптора Фёдора Петровича Толстого, пишет в своих воспоминаниях[4], что Толстой таким образом ловко избежал очередного наказания в Преображенском полку. По её словам, он выдал себя за своего двоюродного брата-тёзку, который числился в составе экипажа, но не желал плыть, так как страдал морской болезнью.

Корабль «Надежда», а также следующий за ним шлюп «Нева» под командованием Юрия Лисянского, отплыли в августе 1803 года из Кронштадта. Кроме исследовательских целей, экспедиция должна была также помочь установлению дипломатических и экономических связей России с Японией, для чего в состав команды входила большая дипломатическая делегация во главе с Николаем Резановым. Курс «Надежды» проходил через Балтийское море и Атлантический океан, мимо Канарских островов и Бразилии, после чего корабль обогнул мыс Горн и пошёл по Тихому океану в сторону Японии, делая остановки на Маркизских и Гавайских островах, а также на Камчатке. После посещения Японии «Надежда» и «Нева» взяли курс на остров Ситка, затем минуя Китай и Макао через Индийский, а затем Атлантический океан и Балтийское море вернулись в Кронштадт. В итоге, плавание продолжалось более трёх лет, с 7 августа 1803 по 19 августа 1806 года.

Шлюп «Надежда»

На борту поведение Толстого, не обремененного служебными обязанностями, было также весьма непредсказуемым. Он часто провоцировал ссоры с другими членами команды, в том числе с самим капитаном. Помимо этого Толстой позволял себе злые шутки в адрес нелюбимых им членов команды: так, однажды он напоил сопровождавшего «Неву» попа, и когда тот лежал мертвецки пьяный на полу, приклеил его бороду к доскам палубы сургучом, запечатав казённой печатью. В итоге бороду пришлось отрезать, чтобы пришедший в себя священник смог освободиться — Толстой напугал попа, что печать ломать нельзя. В другой раз Толстой в отсутствие Крузенштерна прокрался в его каюту с любимцем команды, ручным орангутаном, которого Толстой купил во время одной из остановок на островах в Тихом океане. Там он достал тетради с записями Крузенштерна, положил сверху лист чистой бумаги и стал показывать обезьяне, как заливать чернилами бумагу. Затем он оставил орангутана в каюте одного, а тот стал подражать Толстому на тетрадях капитана. Когда Крузенштерн вернулся, все его записи оказались уже уничтожены[4].

Подобное поведение неоднократно оборачивалось для Толстого заключением под арест. В конце концов, Крузенштерн потерял терпение и высадил нелюбимого пассажира во время остановки «Надежды» на Камчатке. Дальнейшие подробности путешествия Толстого известны лишь с его собственных, не всегда правдоподобных рассказов. С Камчатки Толстой добрался до одного из Алеутских островов или же на остров Ситка, где провёл несколько месяцев среди аборигенов Аляски — племени тлинкит. Возможно, что он попал с Камчатки на Ситку на корабле «Нева», после того как был высажен с «Надежды». Во время пребывания Толстого на Ситке, а по другим данным — ещё в дни остановки «Надежды» на Маркизах, его тело украсили многочисленными татуировками, которые он позже с гордостью демонстрировал любопытствующим. Упомянутый орангутан, которого вместе с Толстым высадили на сушу и дальнейшая судьба которого неизвестна, дал впоследствии повод многочисленным сплетням в дворянских кругах. Согласно одним из них, Толстой во время своего пребывания на Камчатке с обезьяной сожительствовал, а согласно другим — съел её[2].

Как бы то ни было, возвращение Толстого в европейскую Россию через Дальний Восток, Сибирь, Урал и Поволжье, вероятно, было полно приключений, подробности которых знал лишь один Толстой. По его рассказам, его подобрало у Аляски торговое судно и доставило в Петропавловск, из которого Толстой добирался до Петербурга по суше на телегах, санях, а отчасти и пешком. Одно из немногих письменных свидетельств этой одиссеи находится в «Записках» бытописца Вигеля, вышедших в свет в 1892 году. Вигель, путешествовавший в начале XIX века по России в целях изучения российского быта, встретил Толстого в Удмуртии и описал этот эпизод следующим образом:

На одной из станций мы с удивлением увидели вошедшего к нам офицера в Преображенском мундире. Это был граф Ф. И. Толстой […] Он делал путешествие вокруг света с Крузенштерном и Резановым, со всеми перессорился, всех перессорил и как опасный человек был высажен на берег в Камчатке и сухим путем возвращался в Петербург. Чего про него не рассказывали…[5]

Путешествие Толстого завершилось его прибытием в Петербург в начале августа 1805 года. Благодаря этим авантюрам, о которых впоследствии много ходило сплетен в высшем свете, граф приобрёл почти легендарную известность, а также пожизненное прозвище «Американец», намекающее на его пребывание в Русской Америке.

Участие в войнах

Сразу по прибытии Толстого в Петербург его ожидали новые неприятности: прямо у городской заставы он был арестован и отправлен в гауптвахту. Кроме того, специальным указом Александра I ему был запрещён въезд в столицу.

Скандальное прошлое Толстого мешало и его военной карьере. Из элитного Преображенского полка он был отправлен на службу в малоизвестную крепость Нейшлот, где прослужил с 1805 по 1808 год. Об этом тягостном для Толстого периоде Филипп Вигель писал:

Когда он возвращался из путешествия вокруг света, он был остановлен у Петербургской заставы, потом провезен только через столицу и отправлен в Нейшлотскую крепость. Приказом того же дня переведен из Преображенского полка в тамошний гарнизон тем же чином (поручиком). Наказание жестокое для храбреца, который никогда не видал сражений, и в то самое время, когда от Востока до Запада во всей Европе загорелась война[5].

Битва в Ратане вблизи Умео

Лишь дружба Толстого с полководцем Михаилом Долгоруковым помогла графу в конце концов устроиться к нему адъютантом на фронте во время как раз начавшейся русско-шведской войны. Там Толстой оказался в своей стихии: он активно участвовал в боях, в том числе в битве под Иденсальми, в которой Долгоруков погиб. Несколько позже Толстой, рискуя жизнью, возглавил разведывательный отряд при операции на берегу Ботнического залива, благодаря чему корпусу под предводительством Барклая-де-Толли удалось без потерь пройти по льду залива и занять город Умео. Эти подвиги, способствовавшие быстрой победе России, реабилитировали Толстого в глазах начальства, и с 31 октября 1808 года ему было разрешено вновь служить в Преображенском полку в чине поручика.

Однако уже несколько месяцев спустя Толстой на службе вновь подрался сразу на двух дуэлях. В первой из них он смертельно ранил сослуживца-капитана, которого сам же спровоцировал путём распространения грязных сплетен о его сестре. Через несколько дней последовал поединок с молодым прапорщиком Нарышкиным, который утверждал, что Толстой обманул его в карточной игре; Нарышкин вызвал Толстого на дуэль и тоже был убит. За это Толстой был на несколько месяцев заключён в гауптвахту в Выборгской крепости, а 2 октября 1811 года уволен из армии.

Менее чем через год Толстой снова пошёл на войну, на этот раз добровольцем на оборону Москвы во время Отечественной войны 1812 года и был зачислен в 42-й егерский полк. Участвуя в Бородинском сражении, он был тяжело ранен в ногу. По рекомендации Раевского, который в письме Кутузову отметил мужество Толстого[1], тот получил Орден св. Георгия 4-й степени (5 февраля 1815 года). Кроме того, Толстой был снова реабилитирован и получил звание полковника. По окончании войны он окончательно уволился из вооружённых сил и поселился в Москве.

Тут надел он солдатскую шинель, ходил с рядовыми на бой с неприятелем, отличился и получил Георгиевский крест 4-й степени (П. А. Вяземский).

Жизнь в Москве

С 1812 года и до смерти Толстой большую часть времени жил в Москве в своём доме в переулке Сивцев Вражек. Его пресловутое, почти героическое прошлое делало его известной фигурой в кругах московской аристократии, что самому Толстому явно нравилось. Он регулярно принимал участие в дворянских собраниях и балах, а также сам организовывал торжественные приёмы, причём слыл утончённым гастрономом. Благодаря своей образованности, приобретённой в военном училище, он легко общался с представителями творческой интеллигенции, а со многими из них и дружил. В числе его знакомых были писатели и поэты Баратынский, Жуковский, Грибоедов, Батюшков, Вяземский, Денис Давыдов, позднее также Гоголь и Пушкин.

Карточные игры и дуэли
«Умён он был, как демон, и удивительно красноречив. Он любил софизмы и парадоксы, и с ним трудно было спорить. Впрочем, он был, как говорится, добрый малый, для друга готов был на всё, охотно помогал приятелям, но и друзьям, и приятелям не советовал играть с ним в карты, говоря откровенно, что в игре, как в сраженье, он не знает ни друга, ни брата, и кто хочет перевести его деньги в свой карман, у того и он имеет право выигрывать».
Фаддей Булгарин

Толстой очень любил играть в карты и особенно прославился этим в годы своей жизни в Москве. При этом он сам не скрывал, что его игра не всегда была честна. По воспоминаниям современников, Толстой не любил в игре полагаться на фортуну, а предпочитал путём шулерства «играть наверняка», так как «только дураки играют на счастье», как он сам любил говорить[2]. В результате Толстой часто выигрывал крупные суммы денег, которые он, как правило, весьма быстро и легкомысленно тратил на светскую жизнь. Иногда Толстой сам становился жертвой шулеров и оказывался в крупном проигрыше.

Где-то в Москве Пушкин встретился с Толстым за карточным столом. Была игра. Толстой передернул. Пушкин заметил ему это. „Да, я сам это знаю, — отвечал ему Толстой, — но не люблю, чтобы мне это замечали“. (А. Н. Вульф)[6]

Но особенно известно было участие Толстого в многочисленных дуэлях, поводов к которым оказывалось, как правило, достаточно в карточных играх. Неизвестно, сколько раз в своей жизни Толстой дрался на дуэлях, однако, по некоторым данным, он убил на них в общей сложности одиннадцать человек[4]. Очевидно, что дуэли были для Толстого не только способом отстаивания своей чести, как это в те времена было принято в офицерских кругах России, но и обычным времяпрепровождением. Однажды Толстой должен был выступать в качестве секунданта одного из своих близких друзей. Но опасаясь за его жизнь, Толстой решил предотвратить худшее своеобразным способом: до того, как дуэль состоялась, он сам вызвал противника своего приятеля на дуэль и убил его. Этот случай впоследствии рассказывал Лев Толстой, двоюродный племянник Фёдора Толстого, с которым он был в годы своего детства лично знаком[2].

Личная жизнь

Дочь Толстого, Сарра

В первые годы жизни в Москве Толстой своими любовными похождениями поставлял большое количество материала для всевозможных слухов и сплетен в обществе. Лишь 10 января 1821 года он женился на цыганской плясунье Авдотье Тугаевой, с которой до этого жил на протяжении нескольких лет. О том, почему они поженились и почему так поздно, Марья Каменская в своих «Воспоминаниях» пишет:

Раз, проиграв большую сумму в Английском клубе, он должен был быть выставлен на черную доску за неплатёж проигрыша в срок. Он не хотел пережить этого позора и решил застрелиться. Его цыганка, видя его возбужденное состояние, стала его выспрашивать.

— Что ты лезешь ко мне, — говорил Ф. И., — чем ты мне можешь помочь? Выставят меня на черную доску, и я этого не переживу. Убирайся.

Авдотья Максимовна не отстала от него, узнала, сколько ему нужно было денег, и на другое утро привезла ему потребную сумму.

— Откуда у тебя деньги? — удивился Федор Иванович.

— От тебя же. Мало ты мне дарил. Я все прятала. Теперь возьми их, они — твои.

Ф. И. расчувствовался и обвенчался на своей цыганке[4].

Этот брак продержался до самой смерти Толстого. Тугаева за это время родила двенадцать детей, однако зрелого возраста достигла лишь дочь Прасковья Фёдоровна, которая дожила до 1887 года. Старшая дочь Толстого и Тугаевой Сарра, обладавшая поэтическим даром, но очень болезненная и психически неуравновешенная, умерла в 17 лет от чахотки. Все остальные дети родились мёртвыми или умерли в младенческом возрасте.

Отношения с Пушкиным

Один из самых известных эпизодов московского периода жизни графа Толстого — его не всегда дружеские отношения с поэтом Александром Пушкиным. Впервые Пушкин и Толстой встретились весной 1819 года.

Фёдор Толстой. Рисунок Пушкина

Пресловутая ссора между ними началась после того, как Пушкин в 1820 году за свои стихи впал в немилость и был сослан в Екатеринослав, затем на Кавказ, в Крым и в Бессарабию. В это время Толстой — неизвестно, намеренно или нет — распространил в Москве слух, будто Пушкина перед отправлением в ссылку выпороли в охранном отделении. Узнав об этой ложной и вдобавок оскорбительной для чести сплетне, темпераментный и чувствительный Пушкин был настолько оскорблён, что поклялся вызвать обидчика на дуэль сразу же по возвращении из ссылки. Кроме того, поэт ответил Толстому эпиграммой («В жизни мрачной и презренной…») и резкими стихами в послании «Чаадаеву»[7][8]: «Или философа, который в прежни лета/ Развратом изумил четыре части света, /Но, просветив себя, загладил свой позор: /Отвыкнул от вина и стал картежный вор?». Любопытно, что когда при публикации «Чаадаеву» в редакции слова «или философа» заменили на «глупца-философа», Пушкин очень возражал: «Там напечатано глупца философа; зачем глупца? стихи относятся к Американцу Толстому, который вовсе не глупец».

В жизни мрачной и презренной Был он долго погружен, Долго все концы вселенной Осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, Он загладил свой позор, И теперь он — слава богу — Только что картежный вор.
А. С. Пушкин. «Эпиграмма (на гр. Ф. И. Толстого)»

В ссылке Пушкин долгое время тщательно готовился к дуэли, регулярно упражняясь в стрельбе. 8 сентября 1826 года, почти сразу после возвращения в Москву, он велел передать Толстому вызов. Дуэли помешало тогда лишь случайное отсутствие Толстого в Москве.

Немногим позднее известному библиографу и другу Пушкина Сергею Соболевскому удалось примирить Пушкина с Толстым. Возможно, что Толстой, обычно мстительный, в этот раз был и сам заинтересован в примирении, так как знал, что убийство Пушкина наверняка разорвёт его отношения со многими известными поэтами, дружбой которых он дорожил.

В течение следующих лет Толстой и Пушкин даже подружились. Так, в 1829 году Пушкин поручил Толстому передать письмо его знакомой и своей будущей тёще, Наталье Николаевне Гончаровой, в котором он в первый раз просил руки её 17-летней дочери Натальи. Хотя Гончарова-старшая не смогла дать на это письмо определённого ответа, Пушкин впоследствии добился своего, и в 1831 году он и Наталья обвенчались.

Последние годы

Толстой очень тяжело переживал смерть своих детей, особенно семнадцатилетней дочери Сарры. Некоторые друзья Толстого рассказывали впоследствии, что он к концу жизни стал человеком набожным и считал смерть одиннадцати своих детей Божьей карой за смерть одиннадцати человек, убитых им на дуэлях.

Убитых им на дуэлях он насчитывал одиннадцать человек. Он аккуратно записывал имена убитых в свой синодик. У него было 12 человек детей, которые все умерли в младенчестве, кроме двух дочерей. По мере того, как умирали дети, он вычеркивал из своего синодика по одному имени из убитых им людей и ставил сбоку слово «квит». Когда же у него умер одиннадцатый ребенок, прелестная умная девочка, он вычеркнул последнее имя убитого им и сказал: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганёночек будет жив».[4]

В это время Толстой больше не дрался на дуэлях и в карты играл лишь изредка. Вместо этого он всё чаще молился, пытаясь искупить грехи молодости. Иногда он ездил за границу на воды и побывал в нескольких европейских странах.

Одним из наиболее известных знакомых Толстого в эти годы был Александр Герцен, который десятилетием позже упомянул его в своей книге «Былое и думы». Там он пишет, между прочим, следующее:

Я лично знал Толстого и именно в ту эпоху (в 1838 году), когда он лишился своей дочери Сарры, необыкновенной девушки, с высоким поэтическим даром. Один взгляд на наружность старика, на его лоб, покрытый седыми кудрями, на его сверкающие глаза и атлетическое тело, показывал, сколько энергии и силы было ему дано от природы. Он развил одни только буйные страсти, одни дурные наклонности, и это не удивительно; всему порочному позволяют у нас развиваться долгое время беспрепятственно, а за страсти человеческие посылают в гарнизон или в Сибирь при первом шаге…[9]

Могила Толстого на Ваганьковском кладбище (участок 13)

5 ноября 1846 года Толстой после непродолжительной болезни скончался в своём московском доме в присутствии жены и единственной пережившей его дочери Прасковьи. По воспоминаниям близких, перед смертью он велел позвать к себе священника и исповедовался ему в течение нескольких часов. Похоронен Толстой на Ваганьковском кладбище, где его могила до сих пор сохранилась. Его вдова Авдотья пережила его на пятнадцать лет и погибла насильственной смертью: в 1861 году её зарезал собственный повар. Дом Толстого в Сивцевом Вражке вблизи Старого Арбата не сохранился: он был в 1950-е годы снесён, и на его месте построена и до сих пор стоит «кремлёвская» поликлиника.

Фёдор Толстой в литературе

У Пушкина

Благодаря пресловутому прошлому Толстого, а также его близким знакомствам со многими деятелями искусства первой половины XIX века, он стал прототипом ряда персонажей разных авторов, самым известным из которых был Пушкин. В романе «Евгений Онегин» (1823—1831) Толстой выведен как дуэлянт Зарецкий, секундант Ленского в его дуэли с Онегиным. Его Пушкин описывает следующим образом:

В пяти верстах от Красногорья, Деревни Ленского, живет И здравствует еще доныне В философической пустыне Зарецкий, некогда буян, Картежной шайки атаман, Глава повес, трибун трактирный, Теперь же добрый и простой Отец семейства холостой, Надежный друг, помещик мирный И даже честный человек: Так исправляется наш век!

Из этих строк видно, что Пушкин уже помирился с Толстым, когда их писал: Толстой в них — «честный человек», и давно не «глава повес», а «отец семейства холостой», причём последнее является намёком на продолжительное внебрачное сожительство Толстого с цыганкой Тугаевой. Ниже Пушкин даёт знать о своём дружеском отношении с Толстым:

Он был не глуп; и мой Евгений, Не уважая сердца в нем, Любил и дух его суждений, И здравый толк о том, о сем. Он с удовольствием, бывало, Видался с ним…

Лотман считает, что если в основе образа Зарецкого и лежит Фёдор Толстой, то все же Пушкин подверг черты реального прототипа существенной переработке[7]. В частности, Зарецкий «с коня калмыцкого свалясь» попал в плен, а Толстой являлся преображенским (то есть гвардейским пехотным) офицером и никогда в плену не бывал.

У Грибоедова

Другим известным поэтом, которому Толстой послужил прототипом, был Александр Грибоедов. В комедии «Горе от ума» о Толстом напоминает следующий фрагмент из монолога Репетилова:

Сохранился один из списков «Горя от ума», который ходил по Петербургу и Москве. В этом списке рукою Толстого-Американца была внесена поправка: вместо «В Камчатку сослан был» — «В Камчатку чорт носил (ибо сослан никогда не был)», а вместо «и крепко на руку не чист» — «в картишках на руку не чист» и приписано пояснение: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтоб не подумали, что ворует табакерки со стола».

А голова, какой в России нету, — Не надо называть, узнаешь по портрету: Ночной разбойник, дуэлист, В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, И крепко на руку не чист: Да умный человек не может быть не плутом. Когда же он о честности великой говорит, Каким-то демоном внушаем, Глаза в крови, лицо горит, Сам плачет, а мы все рыдаем.

В отличие от пушкинского описания Зарецкого, в этих строфах не всё соответствует действительности. Так, Толстой никогда не был сослан на Камчатку, что он сам не раз подчёркивал после выхода книги в свет. Кроме того, он упрекал Грибоедова в том, что по строке «И крепко на руку нечист» можно подумать, будто Толстой взяточник. Когда Грибоедов на это возразил: «Но ты же играешь нечисто», Толстой ответил: «Только-то? Ну, ты так бы и написал»[2].

Однажды граф Толстой в очередной раз опроверг слух о своём взяточничестве, показав при этом, что не обделён чувством юмора. На одном из первых представлений «Горя от ума» в театре он присутствовал в качестве зрителя и, как и следовало ожидать, привлёк своим присутствием внимание аудитории к себе. После монолога Репетилова он встал и громко сказал, обращаясь к публике: «Взяток, ей-богу, не брал, потому что не служил!», что было встречено аплодисментами[1].

У Льва Толстого

Самого известного родственника Фёдора Толстого — его двоюродного племянника Льва Толстого — личные качества графа также вдохновили на создание персонажей. В рассказе «Два гусара» старый гусар граф Турбин описан как «картёжник, дуэлист, соблазнитель», с использованием черт характера Федора Толстого[7]. В своём наиболее значительном произведении — романе «Война и мир» — личность Долохова[7], наделённого пристрастием к дуэлям, битвам и карточным играм, а также ярко выраженным хладнокровием и жестокостью, также была отчасти списана с Ф. Толстого[10], хотя основным прототипом этого холодного персонажа послужил не буйный Толстой-Американец, а партизан Дорохов.

Лев Толстой, родившийся в 1828 году, был в годы своего детства лично знаком со своим двоюродным дядей (а после его смерти ещё долгое время поддерживал связь с вдовой и дочерью графа). Полученные при этом впечатления он позднее записал в своих мемуарах. В одном из них он так пишет о графе:

Помню, он подъехал на почтовых в коляске, вошел к отцу в кабинет и потребовал, чтобы ему принесли особенный сухой французский хлеб; он другого не ел. […] Помню его прекрасное лицо: бронзовое, бритое, с густыми белыми бакенбардами до углов рта и такие же белые курчавые волосы. Много бы хотелось рассказать про этого необыкновенного, преступного и привлекательного человека[11].

Из этого следует, что Лев Толстой гордился своим пресловутым родственником, несмотря на его зачастую скандальное прошлое. Сын Льва Толстого, Сергей, посвятил Толстому-Американцу уже настоящее биографическое исследование, где собрал имевшиеся у него сведения.

У прочих авторов

Некоторые черты характера Толстого дал персонажам своих рассказов «Бретёр» (Лучков) и «Три портрета» (Василий Лучинов) Иван Тургенев.

Кроме того, Толстой-Американец является прототипом шулера Удушьева в романе Д. Н. Бегичева «Семейство Холмских».

Примечания

  1. ↑ 1 2 3 kologriv.com
  2. ↑ 1 2 3 4 5 6 С. Л. Толстой, 1926
  3. ↑ Фаддей Булгарин: Воспоминания, том 5, Санкт-Петербург 1848
  4. ↑ 1 2 3 4 5 Мемуары Марьи Каменской, 1894
  5. ↑ 1 2 Филипп Вигель: Записки. Москва, 1892
  6. ↑ Пушкин в воспоминаниях современников, 1. С. 413
  7. ↑ 1 2 3 4 Лотман. Комментарии к «Евгению Онегину».
  8. ↑ А. С. Пушкин. Чаадаеву
  9. ↑ Александр Герцен, Сочинения, Женева, 1879, том 6
  10. ↑ Г. В. Краснов. Комментарии: Л. Н. Толстой. Война и мир
  11. ↑ П. И. Бирюков: Л. Н. Толстой. Биография. Берлин, 1921.

Литература

  • Толстой С. Л. «Фёдор Толстой-Американец»
  • Толстой И. Л. «Мои воспоминания». М., 1969.
  • Бонди С. «Черновики Пушкина». М., 1971.
  • Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX вв.). СПб., 1994.

Ссылки

Wikimedia Foundation. 2010.

dic.academic.ru

Граф Толстой-Американец

Жил картежником и бретером, а умер благоразумным сдержанным семьянином

Раструбить на весь Петербург нелепицу о том, что его, как пьяного мещанина, якобы высекли в полицейском участке! Вернее, граф написал это в письме князю Александру Шаховскому (в то время автору известных комедий), а уж Шаховской не постеснялся показать письмо общим знакомым. Конечно, никто и не поверил в сей вздор, но сам факт этой глупой шутки Американца... Снисходительно принять такое можно было от кого угодно, но только не от Толстого – безудержного бретера, который привык властвовать над другими и сам подобных слов никогда и никому бы не простил. Выход единственный – сатисфакция. Увы, ссылка закончится лишь через шесть лет, а смыть позор надо немедленно. У Пушкина чешутся руки, и он пишет и посылает в столицу эпиграмму: В жизни мрачной и презренной Был он долго погружен, Долго все концы вселенной Осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, Он загладил свой позор, И теперь он – слава Богу, – Только что картежный вор... Американец тут же отреагировал: Примером ты рази, а не стихом пороки, И вспомни, милый друг, что у тебя есть щеки!

Федор Толстой в молодости

Совет был лишним – Пушкин не забывал об этом (свои переживания позже он зеркально отразит в рассказе «Выстрел») все годы своей семилетней ссылки: и в Екатеринославе, на Кавказе, в Крыму и в Бессарабии. Все годы предстоящая дуэль нависала дамокловым мечом: как планировать дальнейшую свою жизнь, женитьбу, воспитание детей? Надо же стреляться! Нет, пессимистом Александр Сергеевич не был. Но дело в том, что более опасного соперника, чем Толстой, найти было трудно: из пистолета с двадцати шагов граф попадал в серединку туза, мастерски рубился на саблях, а фехтовал не хуже Савербека – знаменитого учителя фехтования. Извинений Пушкин бы не принял, да и не тот человек был граф, чтобы извиняться. В Михайловском, вместе со своим соседом Алексеем Вульфом, Пушкин по несколько часов в день стрелял в звезду, нарисованную на воротах бани. На прогулки поэт ходил с чугунной тростью, а когда кто-то из спутников спрашивал, зачем он это делает, поэт подбрасывал ее высоко в воздух, ловил и отвечал: «...Чтобы рука не дрогнула, когда буду стреляться». В конце концов, Толстой вполне заслужил пулю, еще с тех пор, когда убил на дуэли капитана Брунова, вступившегося за свою сестру. О ней Американец двусмысленно и настолько ловко пошутил в тесном кругу приятелей, что шутка долго ходила по устам. Однако этот Толстой далеко не прост. Евгений Боратынский, познакомившись с Федором Толстым, писал: «...Познакомился с Толстым-Американцем. Занимательный человек! Смотрит добряком, но всякий, кто не слыхал про него, ошибется...».

Русский поэт Евгений Боратынский уважал Американца и восхищался им

Два Федора. Сегодня, как, впрочем, и в то время, трудно представить себе графа, прекрасно образованного, говорящего на нескольких языках, любящего музыку и литературу, дружившего с самыми уважаемыми и знаменитыми людьми и при этом, на манер уголовника, покрытого татуировками и носящего прозвище. Американцем графа стали называть по возвращении из первого в России кругосветного плавания, возглавляемого Иваном Крузенштерном и Николаем Резановым. Правда, Федора Ивановича на полпути высадили на острове, уж очень плохо он себя вел. К слову, и попал-то на корабль граф авантюрным способом. В элитном Преображенском полку Петербурга, куда Толстой (как один из самых статных и одаренных выпускников Морского кадетского корпуса) был зачислен офицером, прослужил он недолго. После того как полковник Федор Дризен публично отчитал молодого графа за нарушение дисциплины (тот, узнав, что в России строится воздушный шар, захотел первым подняться в воздух, что ему и удалось вместе с конструктором Гарнером, которого граф бог знает как уговорил), Толстой... просто плюнул в полковника. Дуэль, разжалование, крепость. Полковник Дризен тяжело ранен, и Федору грозит безрадостное будущее в солдатах. Но тут графу повезло, как непостижимо везло всю жизнь: его двоюродный брат и тезка (Федор Петрович Толстой, в будущем известный художник и скульптор) по странному стечению обстоятельств должен был уходить в кругосветное плавание, но страдал морской болезнью, да и вообще был далек от путешествий. Тогда для того, чтобы Федора Ивановича избавить от наказания, а Федора Петровича от плавания, родные обоих Федоров выхлопотали замену одного Толстого другим.

«Потерянный» в экспедиции. В море, на «Надежде», одном из двух кораблей, отправившихся в поход, Толстой, не имеющий к экспедиции никакого отношения, целыми днями скучал и слонялся по палубе, предлагая встречным метнуть банк.

Корабли в море. Американец в море

В одном из портов он приобрел самку орангутанга, которую наряжал то в моряка, то в офицера, чем вызывал безудержный хохот команды и хаос. На удивление всем, обезьяна слушалась графа, как опытного дрессировщика, повторяла его действия, обнимала, а он называл ее то своей женой, то капитаном Крузенштерном. Дисциплина на корабле разладилась, Крузенштерну это надоело, и Толстой, игнорирующий предупреждения капитана, был посажен на несколько дней под замок. Но первое, что он сделал, освободившись после ареста, это стал на глазах обезьяны комкать и пачкать чернилами бумаги. Затем, дождавшись, когда капитан покинет свою каюту, он впустил туда «жену», которая уселась за стол и стала методично уничтожать вахтенные записи на столе. Спокойный и добрый Иван Федорович Крузенштерн, увидя это, впал в ярость и в адрес Толстого более в выражениях не стеснялся... Граф, конечно, потребовал удовлетворения, но капитан, ответственный человек, который вел корабли императорского флота вокруг света, не хотел и не мог драться, а просто пересадил Толстого на «Неву» вместе со злополучной обезьяной. Но Толстого было уже не остановить, и он, решив ромом отметить «новоселье», споил корабельного священника (накануне несчастный пытался читать графу морали) и припечатал сургучом святейшую бороду спящего к палубе. Бороду пришлось отстричь. Матросы веселились – капитан мрачнел. Фактически Федор Толстой был теперь лидером у команды, и скоро ситуация достигла апогея.

Шлюп «Надежда», на которой ходил Американец

Экспедиция остановилась у Маркизских островов, Толстой познакомился с туземцами, которые окружили корабль, предлагая кокосы, плоды хлебного дерева, бананы и прочее взамен на изделия из металлов. Граф потребовал в парламентеры не иначе как самого короля, который не замедлил явиться – татуированный с головы до ног. Звали его Танега Кеттонове, и Толстой, запершись с ним и со своей обезьяной в каюте, целый день распивали ром, после чего король отдал распоряжение, и у корабля вскоре появилось несколько лодок, а в них – женщины-туземки. Боясь бунта, капитан вынужден был поднять их на корабль. Вся команда предавалась оргии, а Толстой – большой любитель псовой охоты – швырял с борта в море палку и кричал Танеге «Апорт!», и его друг король прыгал за ней и, радостно скалясь, ловил в воде зубами. Татуировками (не пороховыми, а цветными, каких на большой земле делать не умели) графа покрывал командированный с берега мастер-туземец. Хаос больше продолжаться не мог, и с графом решили поступить так, как на флоте издавна поступали с преступниками: ссадить на одном из островов, но не явно – иначе матросы взбунтуются, а как бы случайно. И во время очередной остановки Федора Ивановича «забыли», оставив ему ружье, мешок с солониной и обезьяну. Орангутанг, которого вместе с Толстым высадили на сушу и дальнейшая судьба которого неизвестна, дал впоследствии повод многочисленным сплетням в дворянских кругах. Толстой около года пробыл в Америке, объездил от скуки Алеутские острова, посетил дикие племена колошей (сами себя они называли тлинкит), с которыми ходил на охоту.

Русский мореплаватель адмирал Иван Крузенштерн высадил Американца на островах

Его подобрало у Аляски торговое судно и доставило в Петропавловск, из которого Толстой добирался до Петербурга через Дальний Восток, Сибирь, Урал и Поволжье. С этих пор его и прозвали Американцем. Дома, принимая гостей, он одевался по-алеутски, и стены его комнат были увешаны оружием и орудиями дикарей. Когда Толстой бывал в свете, дамы, робея, просили его показать татуировки – он, усмехаясь, раздевался до пояса и с удовольствием демонстрировал разноцветные картинки. На руках – змеи, дикие узоры, а на груди – красно-синяя птица, сидящая в кольце.

Герой, кавалер, патриот. Сразу же по возвращении в Петербург путешественника препроводили на гауптвахту: прошлые грехи не забыли, и, вероятно, дошло донесение Крузенштерна о его поведении на корабле. Из Преображенского полка графа перевели в Нейшлотскую крепость в гарнизон, что было почти равносильно разжалованию.

Битва в Ратане вблизи Умео, в которой Американец проявил себя отчаянным храбрецом

Но спустя время Американцу вновь неожиданно повезло. Он встретился со своим другом по кадетскому корпусу князем Михаилом Долгоруковым, который с удовольствием взял графа к себе адъютантом. К слову сказать, граф и князь были «два сапога пара». Князь до войны был сослан в Пермь за некий дикий поступок, а перед возвращением из ссылки угостил пермских чиновников паштетом из своей датской собаки. Во время русско-шведской войны князь был командующим Сердобским отрядом, погиб у Толстого на руках, в него попало ядро. Американец заявил, что не будет смывать кровь, которой он запачкался, пока она сама не исчезнет, и взял себе шпензер (мундир без фалд) князя. После чего возглавил разведотряд, прошел с ним по льду Ботнического залива, и по проложенному им пути в Швецию прошла вся русская армия. Сей подвиг немало поспособствовал быстрой победе России, и по приказу Александра I Толстой был реабилитирован, и ему вновь разрешили служить в Преображенском полку в чине поручика. Но для Американца война не закончилась – очень скоро он убил на дуэли Брунова, затем Александра Нарышкина, за что и был посажен на несколько месяцев в Выборгскую крепость, а затем уволен из армии. Но грянула Отечественная война 1812 года, и Американец уже добровольцем в качестве ратника ополчения отправился на защиту Москвы.

Князь Михаил Долгоруков спас Американца, взяв к себе адъютантом

На войне он организовал партизанский отряд, участвовал в Бородинском сражении и, по многим источникам, с безумной храбростью сражался. В отставку Американец ушел в чине полковника, покрытый ранами, увенчанный боевой славой, засвидетельствованной Михаилом Кутузовым, и с Георгиевским крестом на груди. По окончании войны уволился из армии, поселился в Москве и, как многие ветераны-гусары, жуировал, играл в карты, кутил с цыганами, волочился за женщинами и делал все это с чудовищным размахом. Кроме того, он принимал участие в дворянских собраниях, сам организовывал торжественные приемы, был в приятельских отношениях с Евгением Боратынским, Александром Грибоедовым, Василием Жуковским, Пушкиным, Михаилом Глинкой, Денисом Давыдовым, Александром Герценом, Петром Чаадаевым, Петром Вяземским и пользовался их уважением. Последний вспоминал, что граф Толстой обладал гипнотической способностью притягивать людей; был умен, как демон, и удивительно красноречив. Постоянные чудовищные выходки Американца подогревали к нему интерес и служили почвой для всевозможных слухов. Говорили, например, что граф сожительствовал со своей обезьяной, будучи в путешествии, а потом съел ее. Что туземцы подарили ему некий секрет снадобья, который уберегает его от пули и сабли, приносит удачу в картах и пари, а также наделяет львиной отвагой и магической силой.

Федор Толстой был картежником и дуэлянтом

Лев Николаевич Толстой, его племянник, писал о Федоре Ивановиче в своих «Воспоминаниях»: «...Помню, он подъехал на почтовых в коляске, вошел к отцу в кабинет и потребовал, чтобы ему принесли особенный сухой французский хлеб; он другого не ел. В это время у брата Сергея болели зубы. Он спросил, что у него, и, узнав, сказал, что может прекратить боль магнетизмом. Он вошел в кабинет и запер за собою дверь. Через несколько минут он вышел оттуда с двумя батистовыми платками. На них была лиловая кайма узоров; он дал тетушке платки и сказал: «Этот, когда он наденет, пройдет боль, а этот, чтобы он спал (так все и случилось). Помню его прекрасное лицо: бронзовое, бритое, с густыми белыми бакенбардами до углов рта и такими же седыми курчавыми волосами. Черные глаза его блестели, а когда он сердился, страшно было заглянуть ему в глаза. Много хотелось бы рассказать про этого необыкновенного, преступного и привлекательного человека...». Говорили, что с Американцем опасно было находиться рядом – этот грузный человек с меланхолическим взглядом, вещая тихим голосом, а порой и громко, крупно и раскатисто, способен был обратить в дуэль любой разговор, намек, а то и взгляд, и жест. Казалось, что он специально провоцировал людей, чтобы с интересом наблюдать за их поведением.

И крепко на руку нечист... Что касается удачи в карточной игре – здесь все было просто, ибо граф Толстой, как он сам выражался, часто «исправлял ошибки фортуны» и от друзей этого не скрывал.

Так русская аристократия и прожигала жизнь

Князь Сергей Волконский (декабрист) пригласил как-то Толстого метать банк, на что тот ответствовал: «Нет, мой милый, я вас слишком люблю для этого. Если мы будем играть, я увлекусь привычкой исправлять ошибки фортуны!». Американец был уверен, что некоторые просто предопределены судьбой к неминуемому проигрышу, и про них он говорил, что, начни они играть в карты с самим собою, то и тут найдут средство проиграться. Близким приятелям он рассказывал, что у него есть «шавки» для загона «кабана». Например, был случай: подручные приводят заезжего купца, начинают играть, дают выигрывать, угощают, наливают. Купец пьянеет, проигрывается, объявляет, что таких денег с собой нет. Нет проблем: есть гербовые бумаги, и можно написать обязательство. Купец в отказ – его в холодную ванну, и вот, совершенно истерзанный и обессилевший от вина, он все подписывает. Тогда часто играли в игры, в которых характер игрока дает преимущество над противником, то есть те игры, где надо прикупать карты. Говорили, что, поиграв несколько времени с человеком, Толстой разгадывал его характер и игру, по лицу узнавал, к каким мастям или картам он прикупает, а сам был тут для всех загадкой, ибо артистично блефовал, и подлинные его эмоции невозможно было раскусить. При этом не брезговал и обескураживающими провокациями или шутил в самый критический момент.

С Александром Пушкиным Американец даже подружился

Как-то в походе, играя по-крупному, некий морской офицер, прикупая карту, умолял Толстого сдать ему туза... Американец отложил карты, засучил рукава и, выставив кулаки, ответил: «Изволь!» (в смысле оттузить, то есть побить). Моряк шутки не понял. Видимо, зная, что драться с Американцем на чем бы то ни было равносильно самоубийству, но плавал граф с грехом пополам, офицер при выборе оружия предложил схватить друг друга и броситься с обрыва в воду. Побежденным будет считаться тот, кто первым разожмет пальцы. На том и порешили, схватились, прыгнули... очень долго никто не всплывал... секунданты решили, что утонули оба, нырнули и достали переплетенные тела. Пальцы графа, которые сомкнулись на горле погибшего морского офицера, разжали с большим трудом. Американца откачали, и он, опорожнив из горла бутылку вина и достав длинную пенковую трубку, с невозмутимым видом вновь принялся за карты. Доподлинно не известно, в скольких поединках Федор Иванович участвовал, однако (по многим источникам) в результате схваток он погубил 11 человек, фамилии которых аккуратно записывал в блокнот. Собственно, дуэли для Американца были явлением будничным.

Дуэль – хобби Американца

К примеру, другу Толстого Василию Гагарину, насмешнику и балагуру, остроты которого бывали чересчур колки, пришлось как-то стреляться: на одной холостой пирушке один молодой офицер, уязвленный насмешками, вызвал остряка на дуэль. Толстой, метавший банк в соседней комнате, узнал об этом, зашел и молча дал пощечину офицеру. Тотчас дуэлянты сели на тройки и поскакали за город. Через час Толстой, убив своего противника, вернулся, шепнул другу, что стреляться не придется, и спокойно вернулся к ломберному столику. Таким Толстой был другом, и для того чтобы тот же Гагарин смог рассчитаться с долгами, Американец закладывал собственное имение. По выражению Жуковского, «граф Толстой – добрый приятель своих друзей», которые охотно давали ему поручения, и он исполнял их толково и добросовестно. Из письма Вяземского Александру Тургеневу: «Когда ты будешь иметь некоторого рода официальность за границей, нет неудобства пересылать тебе деньги. Дай доверенность Американцу, если Оболенский не возьмется. Он не Жихарев (обманувший доверившегося ему друга в финансах), не обманет...».

Федор Толстой. Рисунок Александра Пушкина

Плата за жизнь, расплата за смерть. Год за годом Федор Иванович выигрывал огромные суммы и тут же спускал все, устраивая роскошнейшие балы, коротая вечера с цыганскими таборами и давая в долг бессрочно. Свой большой дом он превратил в дом игорный и регулярно устраивал оргии. В один из таких вечеров Американец влюбился в цыганку – прелестную, по отзыву ее современников, певицу – Авдотью Максимовну Тугаеву, увез к себе, никуда не выпускал, а однажды, демонстрируя перед друзьями свою меткость, заставил ее встать на стол и отстрелил ей из огромного дуэльного пистолета каблучок туфли. В Английском клубе, где Толстой состоял как почетный член, «исправлять ошибки фортуны» означало быть изгнанным из элитного клуба, и тут граф играл честно, но однажды проиграл настолько огромные деньги, что, продай он все свое имущество, не хватило бы и половины, чтобы рассчитаться с долгом. Его ждал позор – выставление фамилии на черную доску за неплатеж проигрыша в срок. Толстой пустил бы себе пулю в лоб (карточный долг для любого дворянина был «долгом чести», а черная доска и исключение из Английского клуба унижением гораздо более страшным, чем разжалование в рядовые), если бы ему в очередной раз не повезло. Его цыганка, узнав, в чем дело, вывалила перед носом оторопевшего Американца кучу банкнот. На вопрос «откуда?» Тугаева ответствовала: когда граф выигрывал, то всегда кучу денег отдавал ей, а она, не говоря ему, все прятала в течение пяти лет.

Федор Толстой в преклонных годах. Художник Филипп Рейхель, 1846 год

Фактически она спасла ему жизнь, ибо гордый Толстой без колебаний решил бы свою судьбу. Сразу же они обвенчались, домашние оргии раз и навсегда прекратились, таборная цыганка стала графиней, на которую Американец никогда больше не поднял ни голос, ни пистолет. По записям Льва Толстого об Американце в зрелом возрасте, «...Федор Иванович стал богомолен и суеверен потому, что его мучили угрызения совести. Он каялся, молился и клал земные поклоны, стараясь искупить преступления и свои жестокие поступки...». Он мечтал иметь наследника, но все его дети или рождались мертворожденными, или умирали в младенчестве. После смерти первенца он наложил на себя епитимью и не пил полгода. Не помогло – дети рождались и умирали, тогда Толстой достал свой блокнот с фамилиями убитых им на дуэлях и теперь после каждой смерти ребенка вычеркивал очередную фамилию из блокнота. Он был уверен, что причина проклятья продолжения рода в его бессмысленных дуэльных убийствах. Суеверие? Но когда умер его одиннадцатый ребенок – талантливая дочь Сарра умерла в 17 лет (она писала стихи, на которые благоприятные отзывы давали Белинский и Герцен), Толстой в блокноте записал «в расчете», и двенадцатое дитя, дочь Прасковья, дожила до старости.

Сарра Федоровна Толстая

После смерти Сарры в Федоре Ивановиче вновь «проснулся» Американец, и теперь ему грозила каторга. Дело в том, что некий подрядчик взялся строить не то больницу, не то богадельню в память умершей дочери, а Толстому работа не понравилась настолько, что он связал архитектора и... щипцами вырвал у него пару зубов. Тот подал в суд, и даже влиятельным друзьям Толстого стоило невероятных усилий уберечь его от Сибири. Но это была последняя дикая выходка Федора Ивановича: оставшиеся годы жизни он не затевал ссор, не кутил, много читал и молился.

Возвращение поэта. Еще в лицейские годы некая колдунья напророчила Пушкину, что убьет его белокурый офицер. Толстой же в те годы был черняв. Но по возвращении из ссылки в сентябре 1826 года Пушкин в первый же день приезда в Москву послал секундантов к Толстому. Судьба к поэту пока благоволила, ибо Толстого в Москве не оказалось. А по возвращении его случилось невероятное, а именно: Американец принес свои извинения Пушкину.

Глупо предполагать, что Толстой испугался или пощадил жизнь поэта... Современники полагали, что дуэль с Пушкиным угрожала ему разрывом с людьми, дружбою которых он особенно дорожил, – с Вяземским, Василием Львовичем Пушкиным, Жуковским и другими. Примирение перешло в дружбу.

Могила Федора Толстого

...Умер Американец в 1846 году, шестидесяти четырех лет, почти не болея перед смертью, в присутствии верной жены и дочери, так и не дождавшись наследника. Исповедь продолжалась несколько часов, и священник, исповедовавший его, говорил, что редко он встречал такие большие грехи, такое искреннее раскаяние и такую веру умирающего в милосердие Божие...

Дмитрий ПУШКАРЕВ, журнал «Story»

telegrafua.com

Сергей Толстой - Федор Толстой Американец

Граф Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем, был человек необыкновенный, преступный и привлекательный; так о нем выразился его двоюродный племянник Лев Толстой. Он прожил бурную жизнь, нередко преступая основы общечеловеческой нравственности и игнорируя уголовный кодекс. Вместе с тем он был человек храбрый, энергичный, неглупый, остроумный, образованный для своего времени и преданный друг своих друзей.

Его жизнь интересна, во-первых, как жизнь необыкновенного человека, полная занимательных происшествий, во-вторых, потому, что она отражает в себе быт эпохи, в которой он жил, в-третьих, потому, что он был в приятельских отношениях с некоторыми выдающимися людьми своего времени, и, в-четвертых, потому, что его резко выраженная индивидуальность послужила материалом для нескольких произведений лучших русских писателей.

Материалом для настоящего очерка послужили рассказы и упоминания об Американце Толстом, разбросанные в разных мемуарах и исторических журналах, труды историков литературы, в особенности примечания В. И. Саитова к переписке кн. Вяземского с А. И. Тургеневым, и статьи Лернера в сборнике «Пушкин и его современники», а также недавно найденные 9 писем Ф. И. Толстого к кн. В. Ф. Гагарину и несколько рассказов, мною слышанных от моего отца Л. Н. Толстого и других лиц.

Из написанного самим Федором Толстым мне известны только его эпиграмма на Пушкина и письма его к кн. В. Ф. Гагарину. Есть указание на то, что он сам писал свои мемуары, Но судьба их неизвестна.

К сожалению, источники, которыми мне приходилось пользоваться, хотя и многочисленны, но не богаты точными сведениями и нередко недоброкачественны. Вокруг Американца Толстого создался целый цикл легендарных рассказов, записанных авторами разных мемуаров; документальных же данных о его жизни — очень немного. Поэтому некоторые обстоятельства его жизни, например, вопрос о том, где и как он покинул экспедицию Крузенштерна, остаются невыясненными.

Считаю своим приятным долгом выразить мою глубокую благодарность М. А. Цявловскому, давшему мне много ценных указаний и позволившему мне пользоваться его библиотекой, и Н. М. Мендельсону, предоставившему мне письма Ф. Толстого к кн. В. Ф. Гагарину.

ГЛАВА I Происхождение. Детство. Морской корпус. Преображенский полк. Дуэль с Дризеном

Граф Федор Иванович Толстой по отцу происходит из обедневшего рода графов Толстых. Родоначальник этого рода, известный Петр Андреевич Толстой, достиг высоких должностей при Петре I, получил титул графа и нажил себе большое состояние, но после смерти Петра за участие в суде над Алексеем Петровичем и интриги против Меншикова был лишен титула, всех чинов и состояния и сослан в Соловки, где и умер 84-х лет. В 1760 году Елизавета Петровна вернула потомков Петра Андреевича из ссылки, и им были возвращены титул и часть их имений, но у Андрея Ивановича Толстого, деда Американца, было 4 брата и 5 сестер, а у его отца Ивана Андреевича было 5 братьев и 5 сестер, достигших зрелых лет, и остатки состояния Толстых распылились между многочисленными потомками Петра Андреевича. Каждому из них досталось немного, и имущественное положение лишь некоторых из них поправилось женитьбою на богатых невестах.

Отец Федора Ивановича Иван Андреевич родился в 1747 году (то есть еще до восстановления графов Толстых в их правах), служил на военной службе, в 1794 году был кологривским предводителем дворянства, дослужился до генерал-майора и умер в старости после 1811 года.

Мать Федора Ивановича Анна Федоровна (1761? —1834), дочь сержанта Семеновского полка Федора-Ивановича Майкова, происходила из почтенного, но сравнительно незнатного и небогатого рода Майковых. К этому роду принадлежал святой Нил Сорский, «по реклу Майков» (1433–1508). В одном из своих писаний Нил Сорский говорит: «О себе же не смею творити что, понеже невежа и поселянин есмь». Может быть, он действительно происходил из поселян, но может быть, эти слова имеют лишь риторический смысл. Современником Нила Сорского был дьяк вел. кн. Василия Васильевича Андрей Майко. В 1591 году губным старостой в Рязани был Иван Майков. От него Майковы и ведут свой род. Поэт Аполлон Майков и академик Леонид Майков — его же потомки.

Майковы владели имениями в Ярославской и Костромской губерниях. В тех же губерниях находились имения Толстых. Отсюда понятно знакомство между этими двумя семьями, — последствием которого была женитьба И. А. Толстого на А. Ф. Майковой.

Можно предположить, что Иван Андреевич Толстой был верноподданным своих государей и убежденный дворянин, не вольтерианец и не франкмасон, иначе его и не выбрали бы в предводители. Анна Федоровна была вероятно благочестива — ведь к роду Майковых принадлежал святой Нил Сорский. Они были сравнительно небогатыми, уважаемыми помещиками средней руки, занимавшими видное положение разве только в глуши — в Кологривском уезде. II n'y a de vrai bonheur, que dans les voies communes[1], сказал какой-то писатель, и родители Федора Ивановича были, вероятно, счастливы в житейском смысле.

У них было три сына: Федор, Петр, Януарий и четыре дочери: Мария, Вера, Анна и Екатерина. Надо было устроить будущность этой многочисленной семьи, что и было сделано так, как это полагалось в дворянских семьях. Сыновья были отданы в кадетские корпуса, а дочери, кроме Анны, умершей в молодости, были выданы замуж[2].

Федор Иванович родился 6 февраля 1782 года, где именно — сведений «нет; вероятно, он родился и провел свое детство в имении своих родителей, в Кологривском уезде. В деревне, в глуши Костромской губернии он запасся хорошим здоровьем и там же, в атмосфере крепостного права, его буйный нрав развертывался вовсю, сдерживаемый разве только его отцом, человеком военным, следовательно, знакомым с дисциплиной. Если верить Вигелю, Федор Иванович уже с юных лет проявлял жестокость. Про него рассказывали, пишет Вигель, будто в отрочестве он любил ловить крыс и лягушек, перочинным ножом разрезывал им брюхо и по целым часам тешился их смертельной мукой.

Образование он получил в Морском корпусе. Надо предполагать, что там он выказал свои хорошие способности, поведение же его едва ли было образцовым.

Из Морского корпуса он почему-то поступил не в моряки, а в гвардию — в Преображенский полк.

Федор Иванович был среднего роста, плотен, силен, красив и хорошо сложен, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, черные глаза его блестели, а когда он сердился, говорит Булгарин, страшно было заглянуть ему в глаза.

nice-books.ru

Сергей Толстой - Федор Толстой Американец

Граф Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем, был человек необыкновенный, преступный и привлекательный; так о нем выразился его двоюродный племянник Лев Толстой. Он прожил бурную жизнь, нередко преступая основы общечеловеческой нравственности и игнорируя уголовный кодекс. Вместе с тем он был человек храбрый, энергичный, неглупый, остроумный, образованный для своего времени и преданный друг своих друзей.

Его жизнь интересна, во-первых, как жизнь необыкновенного человека, полная занимательных происшествий, во-вторых, потому, что она отражает в себе быт эпохи, в которой он жил, в-третьих, потому, что он был в приятельских отношениях с некоторыми выдающимися людьми своего времени, и, в-четвертых, потому, что его резко выраженная индивидуальность послужила материалом для нескольких произведений лучших русских писателей.

Материалом для настоящего очерка послужили рассказы и упоминания об Американце Толстом, разбросанные в разных мемуарах и исторических журналах, труды историков литературы, в особенности примечания В. И. Саитова к переписке кн. Вяземского с А. И. Тургеневым, и статьи Лернера в сборнике «Пушкин и его современники», а также недавно найденные 9 писем Ф. И. Толстого к кн. В. Ф. Гагарину и несколько рассказов, мною слышанных от моего отца Л. Н. Толстого и других лиц.

Из написанного самим Федором Толстым мне известны только его эпиграмма на Пушкина и письма его к кн. В. Ф. Гагарину. Есть указание на то, что он сам писал свои мемуары, Но судьба их неизвестна.

К сожалению, источники, которыми мне приходилось пользоваться, хотя и многочисленны, но не богаты точными сведениями и нередко недоброкачественны. Вокруг Американца Толстого создался целый цикл легендарных рассказов, записанных авторами разных мемуаров; документальных же данных о его жизни — очень немного. Поэтому некоторые обстоятельства его жизни, например, вопрос о том, где и как он покинул экспедицию Крузенштерна, остаются невыясненными.

Считаю своим приятным долгом выразить мою глубокую благодарность М. А. Цявловскому, давшему мне много ценных указаний и позволившему мне пользоваться его библиотекой, и Н. М. Мендельсону, предоставившему мне письма Ф. Толстого к кн. В. Ф. Гагарину.

ГЛАВА I Происхождение. Детство. Морской корпус. Преображенский полк. Дуэль с Дризеном

Граф Федор Иванович Толстой по отцу происходит из обедневшего рода графов Толстых. Родоначальник этого рода, известный Петр Андреевич Толстой, достиг высоких должностей при Петре I, получил титул графа и нажил себе большое состояние, но после смерти Петра за участие в суде над Алексеем Петровичем и интриги против Меншикова был лишен титула, всех чинов и состояния и сослан в Соловки, где и умер 84-х лет. В 1760 году Елизавета Петровна вернула потомков Петра Андреевича из ссылки, и им были возвращены титул и часть их имений, но у Андрея Ивановича Толстого, деда Американца, было 4 брата и 5 сестер, а у его отца Ивана Андреевича было 5 братьев и 5 сестер, достигших зрелых лет, и остатки состояния Толстых распылились между многочисленными потомками Петра Андреевича. Каждому из них досталось немного, и имущественное положение лишь некоторых из них поправилось женитьбою на богатых невестах.

Отец Федора Ивановича Иван Андреевич родился в 1747 году (то есть еще до восстановления графов Толстых в их правах), служил на военной службе, в 1794 году был кологривским предводителем дворянства, дослужился до генерал-майора и умер в старости после 1811 года.

Мать Федора Ивановича Анна Федоровна (1761? —1834), дочь сержанта Семеновского полка Федора-Ивановича Майкова, происходила из почтенного, но сравнительно незнатного и небогатого рода Майковых. К этому роду принадлежал святой Нил Сорский, «по реклу Майков» (1433–1508). В одном из своих писаний Нил Сорский говорит: «О себе же не смею творити что, понеже невежа и поселянин есмь». Может быть, он действительно происходил из поселян, но может быть, эти слова имеют лишь риторический смысл. Современником Нила Сорского был дьяк вел. кн. Василия Васильевича Андрей Майко. В 1591 году губным старостой в Рязани был Иван Майков. От него Майковы и ведут свой род. Поэт Аполлон Майков и академик Леонид Майков — его же потомки.

Майковы владели имениями в Ярославской и Костромской губерниях. В тех же губерниях находились имения Толстых. Отсюда понятно знакомство между этими двумя семьями, — последствием которого была женитьба И. А. Толстого на А. Ф. Майковой.

Можно предположить, что Иван Андреевич Толстой был верноподданным своих государей и убежденный дворянин, не вольтерианец и не франкмасон, иначе его и не выбрали бы в предводители. Анна Федоровна была вероятно благочестива — ведь к роду Майковых принадлежал святой Нил Сорский. Они были сравнительно небогатыми, уважаемыми помещиками средней руки, занимавшими видное положение разве только в глуши — в Кологривском уезде. II n'y a de vrai bonheur, que dans les voies communes[1], сказал какой-то писатель, и родители Федора Ивановича были, вероятно, счастливы в житейском смысле.

У них было три сына: Федор, Петр, Януарий и четыре дочери: Мария, Вера, Анна и Екатерина. Надо было устроить будущность этой многочисленной семьи, что и было сделано так, как это полагалось в дворянских семьях. Сыновья были отданы в кадетские корпуса, а дочери, кроме Анны, умершей в молодости, были выданы замуж[2].

Федор Иванович родился 6 февраля 1782 года, где именно — сведений «нет; вероятно, он родился и провел свое детство в имении своих родителей, в Кологривском уезде. В деревне, в глуши Костромской губернии он запасся хорошим здоровьем и там же, в атмосфере крепостного права, его буйный нрав развертывался вовсю, сдерживаемый разве только его отцом, человеком военным, следовательно, знакомым с дисциплиной. Если верить Вигелю, Федор Иванович уже с юных лет проявлял жестокость. Про него рассказывали, пишет Вигель, будто в отрочестве он любил ловить крыс и лягушек, перочинным ножом разрезывал им брюхо и по целым часам тешился их смертельной мукой.

Образование он получил в Морском корпусе. Надо предполагать, что там он выказал свои хорошие способности, поведение же его едва ли было образцовым.

Из Морского корпуса он почему-то поступил не в моряки, а в гвардию — в Преображенский полк.

Федор Иванович был среднего роста, плотен, силен, красив и хорошо сложен, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, черные глаза его блестели, а когда он сердился, говорит Булгарин, страшно было заглянуть ему в глаза.

libking.ru


Смотрите также