Аполлон григорьев биография


Биография Аполлона Григорьева

Аполлон Александрович Григорьев (1822 – 1864) – весьма неоднозначное явление в русской литературе. Поэт и переводчик, в свое время он был известен как талантливый театральный критик. Из-под его пера вышел ряд романсов, популярных и в наши дни.

Ранние годы

Будущий поэт появился на свет в 1822 году в Москве. Он был внебрачным сыном титулярного советника, который влюбился в дочь просто крепостного кучера. Первые месяцы своей жизни мальчик провел в Воспитательном доме. Однако спустя некоторое время его родителям все-таки удалось заключить брак и забрать сына.

Мальчик рос в атмосфере любви. Он получил прекрасное домашнее образование и легко поступил в Московский университет. Здесь он потрудился с Фетом, Соловьевым, Полонским. Совместные увлечения литературой сблизили их.

Окончив в 1942 году юридический факультет, будущий писатель остался работать в родном учебном заведении. Сначала был заведующим библиотекой, а затем секретарем университетского Совета.

Будучи человеком импульсивным, Григорьев однажды резко сорвался и уехал в Петербург. Считается, что толчком к этому стала неудачная влюбленность и желание вырваться из-под опеки родителей.

Первые творческие шаги

Первое свое стихотворение «Доброй ночи!» Григорьев опубликовал еще в 1843 году. Но всерьез посвятить себя писательству он решил лишь два года спустя.

Первый сборник его стихов, на который автор возлагал огромные надежды, не пришелся по вкусу ни зрителям, ни публике. Это невероятно задело Григорьева, однако он все-таки нашел в себе силы признать несовершенство своего творчества. В дальнейшем он предпочел заниматься переводами и преуспел в этом.

Между тем, разгульная жизнь в Петербурге совершенно не способствовала его самосовершенствованию. Поэтому Григорьев принял решение вернуться в Москву. Здесь он женился, начал работать учителем и театральным критиком в журнале «Отечественные записки».

«Москвитянин»

Вокруг журнала «Москвитянин» в начале 50-х годов сформировался кружок молодых авторов и людей самых различных слоев и профессий, во главе которого встал Григорьев. Несмотря на красивые слова о том, что кружок существует для обсуждения и выражения общих идей, по воспоминаниям современников он был лишь прикрытием для беспробудного пьянства.

Между тем, собственное творчество Григорьева читателей не привлекало. А его рассуждения о национальной культуре на фоне пьяных выходок настолько наскучили, что даже друзья, в конце концов, предпочли обходить бывшего товарища стороной.

Достоевский, который считал, что сочинения Григорьева достаточно интересны, даже порекомендовал ему воспользоваться псевдонимом. Это был единственный способ донести их до публики.

В 1856 году «Москвитянин» закрылся.

Дальнейшая жизнь и творчество

После закрытия журнала Григорьев работал в целом ряде других изданий. Постоянное пристанище он нашел во «Времени», редактором которого был его друг Достоевский.

Здесь также существовал определенный круг единомышленников. И они даже приняли Григоровича в свои ряды. Однако вскоре ему стало казаться, что его идеи не находят откликов в их сердцах. Он даже вообразил, что его держат при себе лишь из снисхождения.

Не желая с этим мириться, Григорьев все бросил и переехал в Оренбург. Здесь он с энтузиазмом принялся преподавать в кадетском корпусе, но надолго его не хватило. Писатель решил вернуться в Петербург, где богемная жизнь вновь засосала его в свою воронку.

В следующие годы большую популярность у читателей снискали его заметки о театральных постановках. Критика Григорьева была свежей, меткой и наполненной юмором. Благодаря близкому знакомству с мировой литературой, он разбирал постановки и игру актеров со знанием дела. Зрители чувствовали в нем профессионала и доверяли его суждениям. Пожалуй, впервые Григорьев ощутил себя на коне.

Смерть

К сожалению, продлился его триумф недолго. Организм писателя, сломленный многими годами беспробудного пьянства, все-таки сдался. В сентябре 1864 года Григорьев умер и был похоронен сначала на Митрофаниевском кладбище, а затем его прах перенесли на Волково.

После смерти писателя его друзья собрали многочисленные статьи, написанные им, в один сборник и издали его. Это была своеобразная дань памяти человеку, который так бездарно растратил данный ему талант.

stories-of-success.ru

Биография, личная жизнь, фото и творчество Аполлона Григорьева

Аполлон Александрович Григорьев — выдающийся критик и поэт. Эта личность стала одной из ярчайших в русской литературе XIX века. Но его теории остались загадкой для современников и вызвали интерес у поэтов и прозаиков лишь в начале прошлого столетия. Жизнь и творчество Аполлона Григорьева – тема этой статьи.

Происхождение

Биография Григорьева Аполлона Александровича началась в1822 году в Москве. Его отец был государственным служащим, а мать – дочерью крепостного. По понятным причинам родителям Аполлона Григорьева получить разрешение на венчание была непросто. Будущему литературному критику исполнился год, когда мать смогла забрать его из воспитательного дома.

Образование

Ранние годы Аполлона Григорьева были безоблачными. Он получил неплохое домашнее воспитание. Отец немало внимания уделял его образованию. Краткая биография Григорьева Аполлона Александровича включает множество переездов из одного города в другой, постоянные поиски и стремление реализовать себя в различных сферах деятельности. Так, став взрослым, он не без родительского содействия смог получить юридическое образование. Но пойти по стопам отца, будущий поэт отказался. Даже после того, как ему удалось получить место секретаря в университетском правлении, он внезапно покинул столицу.

Петербург

В Северной столице попытки Аполлона Григорьева сделать карьеру чиновника закончились неудачей. Он смог устроиться в Управе Благочиния, затем – в сенате. Но ни на одной из должностей Григорьеву не удавалось задержаться надолго. Виной тому был непоседливый и артистичный нрав.

Первые стихотворения в 1845 году издал Аполлон Григорьев. Биография и творчество этого поэта и критика в этот период не особенно примечательна. В одном из петербургских литературных журналов в эти годы появилось несколько стихотворений и критических статей малоизвестного автора. Об их существовании сегодня литературоведы помнят лишь благодаря более позднему этапу в творчестве Григорьева.

В 1946 году был издан первый сборник стихотворений. Но молодой поэт Аполлон Григорьев не вызывал у современников особенного интереса. Впоследствии он мало создавал оригинальных поэтических произведений. Большего успеха Григорьев достиг в литературном переводе.

Еще, будучи студентом, герой этой статьи вел образ жизни беспорядочный и разгульный. Во время пребывания в Петербурге своих привычек он не поменял. А потому, возможно, и не достиг здесь того, к чему стремился. Вскоре Григорьеву пришлось вернуться в родной город и на время остепениться.

Москва

В столице Аполлон Григорьев стал преподавать законоведение. Параллельно сотрудничал с одним из московских периодических изданий. В эти годы относительно правильный образ жизни вел Аполлон Григорьев. Личная жизнь его связана с фамилией Корш. Лидия Федоровна – жена Григорьева – была сестрой известного литературного деятеля. Брак с этой женщиной несколько упорядочил жизнь Аполлона Александровича. В 1850 году он возглавил один из популярных литературных кружков. Но деятельность в этой организации принесла критику печальную популярность.

Его основная идея заключалась в том, что искусство должно произрастать исключительно на национальной почве. Острая критика Аполлона Григорьева была направлена на сторонников Байрона и других зарубежных авторов. При этом свои идеи он излагал нередко в поэтической, но бездарной форме.

Творческая активность Аполлона Григорьева росла пропорционально его непопулярности. В конечном счете туманные рассуждения о национальном искусстве настолько утомили современников, что его статьи просто-напросто перестали читать. Один из немногочисленных поклонников творчества Григорьева – Федор Достоевский – предложил ему подписываться псевдонимом. Лишь этот шаг позволил незадачливому критику привлечь внимание к своему творчеству.

«Время»

Работа в журнале, главным редактором которого являлся Достоевский, позволила занять Григорьеву относительно выгодное положение на литературном поприще. Во второй половине девятнадцатого века философское течение, известное как «почвенничество» стало набирать обороты. В журнале «Время» издавались работы преимущественно тех авторов, которые являлись приверженцами этого направления. Одним из них был Аполлон Григорьев.

Фото здания, в котором находилась редакция журнала «Время», расположено выше. С этим учреждением был связан значительный период в биографии Аполлона Григорьева. Но, как было уже сказано, личность эта не отличалась постоянством. А потому, крайне романтичный поэт вскоре отправился в Оренбургскую губернию. Покинуть своих единомышленников принудило убеждение в их предвзятом отношении к его творчеству.

Оренбург

Прибыв в этот город, Григорьев проникся уверенностью в том, что его истинным призванием является учительство. Литературный критик решил посвятить свою жизнь преподаванию русского языка и словесности. Он взялся за новое дело не без увлечения. Но и года не прошло, как жизнь в провинции наскучила Григорьеву, и он снова отправился в Петербург.

Литературная и театральная богема

В Петербурге Аполлон Григорьев начал снова вести беспорядочный образ жизни. Следствием его многочисленных легкомысленных поступков стало пребывание в долговой тюрьме. После освобождения эта увлекающаяся натура кочевала из одного журнала в другое. «Время» в 1963 году запретили. И на протяжении года Григорьев трудился в редакциях других литературных изданий, прежде всего, в качестве театрального критика. В этой сфере он неожиданно добился признания. При рассмотрении очередной театральной премьеры Григорьев демонстрировал глубокие знания немецкой и французской школы. Театральный заметки он составлял без привычной для того времени сухости. Критические статьи Григорьева в петербургских культурных кругах получили широкую популярность.

Внезапная смерть

В 1964 году журнал «Время» возобновил свое существование. Однако название теперь было иное. Работа в журнале, с которым связан значимый период в творчестве Григорьева, снова воодушевила его. Но алкоголизм – заболевание, которым страдал поэт – к этому времени серьезно подорвал психическое и физическое здоровье. Аполлон Григорьев ушел из жизни на сорок третьем году жизни.

Психологический портрет Аполлона Григорьева, созданный более поздними авторами, говорит о том, что человек этот был чрезвычайно склонен к депрессии. Хандра, сопровождавшая его всю жизнь, была неотъемлемой частью его натуры. Он был крайне непрактичен и им беспрестанно владели неуемные страсти. Все это не позволяло Григорьеву благоустроить личную и профессиональную жизнь. Свои идеи он мог, да не стремился приобщать к какому-либо определенному литературному течению. А потому он всю свою жизнь чувствовал острое одиночество. Недисциплинированность, которая был присуща быту Григорьева, переносилась и на его творчество. Оттого и воспринимать литературные работы этого автора было столь сложно современникам.

Органическая критика

Именно такое название дал своей философской мысли Аполлон Григорьев. За весь свой творческий путь он так и не смог сформулировать основы собственного мировоззрения. Они были неизвестны даже близким друзьям и почитателям. Последняя статья этой неординарной личности называется «Парадоксы органической критики». Эссе было по обыкновению не закончено. В нем автор пытался изложить свою главную идею. Но и здесь у него ничего не вышло. В последней статье автор поведал обо всем, кроме главного предмета.

«Органическая критика» вызвала интерес у Достоевского. Великий писатель предложил критику изложить свои мысли в рамках одной литературной статьи, потому как видел в них нечто новое, талантливое и неповторимое. Однако сумбурные мысли сотрудника журнала «Эпоха» никак не желали выстраиваться в теоретическое учение. А потому идеи Аполлона Григорьева получили популярность значительно позже, уже после смерти критика.

fb.ru

Григорьев, Аполлон Александрович - это... Что такое Григорьев, Аполлон Александрович?

Аполло́н Алекса́ндрович Григо́рьев (16 (28 июля) 1822, Москва, Российская империя — 25 сентября (7 октября) 1864, Санкт-Петербург, Российская империя) — русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист, автор ряда популярных песен и романсов.

Аполлон Григорьев родился 16 (28) июля 1822 года в Москве, где отец его Александр Иванович Григорьев (1788—1863) был секретарём городского магистрата. Получив хорошее домашнее воспитание, он окончил Московский университет первым кандидатом юридического факультета (1842).

С декабря 1842 по август 1843 года заведовал библиотекой университета, с августа 1843 — служил секретарём Совета университета. В университете завязались близкие отношения с А. А. Фетом, Я. П. Полонским, С. М. Соловьёвым.

Потерпев неудачу в любви (к Антонине Фёдоровне Корш) и тяготясь своевольством родителей, Григорьев внезапно уехал в Петербург, где служил в Управе благочиния и Сенате. С лета 1845 года целиком посвятил себя литературным занятиям.

Начало творческого пути

Аполлон Григорьев в 1842 г. Рисунок П. Бруни

Дебютировал в печати стихотворением «Доброй ночи!», опубликованной под псевдонимом А. Трисмегистов в журнале «Москвитянин» (1843, № 7). В 1844—1846 рецензии на драматические и оперные спектакли, статьи и очерки, стихи и стихотворную драму «Два эгоизма», повести «Человек будущего», «Моё знакомство с Виталиным», «Офелия» помещал в журнале «Репертуар и Пантеон». Одновременно переводил («Антигона» Софокла, «Школа мужей» Мольера), эпизодически участвовал в других изданиях.

В 1846 году Григорьев издал отдельной книжкой свои стихотворения, встреченные критикой не более как снисходительно. Впоследствии Григорьев не много уже писал оригинальных стихов, но много переводил: из Шекспира («Сон в летнюю ночь», «Венецианского купца», «Ромео и Джульетту») из Байрона («Паризину», отрывки из «Чайльд Гарольда» и др.), Мольера, Делавиня. Образ жизни Григорьева за все время пребывания в Петербурге был самый бурный, и пьянство, привитое студенческим разгулом, всё более и более его захватывало.

В 1847 Григорьев переселился в Москву и пробовал остепениться. Женитьба на Л. Ф. Корш, сестре известных литераторов Е. Ф. Корша и В. Ф. Корша, ненадолго сделала его человеком правильного образа жизни. Он деятельно сотрудничал в «Московском городском листке», был учителем законоведения в Александровском сиротском институте (1848), в 1850 был переведён в Московский воспитательный дом (до августа 1853), с марта 1851 до мая 1857 был учителем законоведения в 1-й московской гимназии.

Благодаря знакомству с А. Д. Галаховым завязались сношения с журналом «Отечественные записки», в котором Григорьев выступал в качестве театрального и литературного критика в 1849—1850 годах.

«Москвитянин»

В конце 1850 г. Григорьев устраивается в «Москвитянине» и становится во главе замечательного кружка, известного под именем «молодой редакции Москвитянина». Без всяких усилий со стороны представителей «старой редакции» — М. П. Погодина и С. П. Шевырёва, как-то сам собою вокруг их журнала собрался, по выражению Григорьева, «молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями» дружеский кружок, в состав которого входили А. Н. Островский, Писемские, Б. Н. Алмазов, А. А. Потехин, Печерский-Мельников, Е. Н. Эдельсон, Л. А. Мей, Николай Берг, Горбунов и др. Никто из них не был славянофилом правоверного толка, но всех их «Москвитянин» привлекал тем, что здесь они могли свободно обосновывать свое общественно-политическое миросозерцание на фундаменте русской действительности.

Григорьев был главным теоретиком кружка. В завязавшейся борьбе с петербургскими журналами «оружие» противников всего чаще направлялось именно против него. Борьба эта Григорьевым велась на принципиальной почве, но ему обыкновенно отвечали на почве насмешек: от того, что петербургская критика, в промежуток между Белинским и Чернышевским, не могла выставить людей способных к идейному спору, и оттого, что Григорьев своими преувеличениями и странностями сам давал повод к насмешкам. Особенные глумления вызывали его ни с чем несообразные восторги Островским, который был для него не простой талантливый писатель, а «глашатай правды новой». Островского Григорьев комментировал не только статьями, но и стихами, и при том очень плохими — например, «элегией-одой-сатирой» «Искусство и правда» (1854), вызванною представлением комедии «Бедность не порок». Любим Торцов не на шутку провозглашался здесь представителем «русской чистой души» и ставился в укор «Европе старой» и «Америке беззубо-молодой, собачьей старостью больной». Десять лет спустя сам Григорьев с ужасом вспоминал о своей выходке и единственное ей оправдание находил в «искренности чувства». Такого рода бестактные и крайне вредные для престижа идей, им защищаемых, выходки Григорьева были одним из характерных явлений всей его литературной деятельности и одною из причин малой его популярности.

Чем больше писал Григорьев, тем больше росла его непопулярность. В 1860-х годах она достигла своего апогея. Со своими туманнейшими и запутаннейшими рассуждениями об «органическом» методе и разных других абстракциях, он до такой степени был не ко двору в эпоху «соблазнительной ясности» задач и стремлений, что уже над ним и смеяться перестали, перестали даже и читать его. Большой поклонник таланта Григорьева и редактор «Времени», Достоевский, с негодованием заметивший, что статьи Григорьева прямо не разрезаются, дружески предложил ему раз подписаться псевдонимом и хоть таким контрабандным путем привлечь внимание к своим статьям.

Последние годы жизни

В «Москвитянине» Григорьев писал до его прекращения в 1856 г., после чего работал в «Русской Беседе», «Библиотеке для Чтения», первоначальном «Русском Слове», где был некоторое время одним из трёх редакторов, в «Русском мире», «Светоче», «Сыне Отечечества» Старчевского, «Русск. Вестнике» М. Н. Каткова — но устроиться прочно ему нигде не удавалось. В 1861 г. возникло «Время» братьев Достоевских и Григорьев как будто опять вошёл в прочную литературную пристань.

Как и в «Москвитянине», здесь группировался целый кружок писателей «почвенников» — Страхов, Аверкиев, Достоевские и др., — связанных между собою как общностью симпатий и антипатий, так и личною дружбою. К Григорьеву они все относились с искренним уважением. В журналах «Время» и «Эпоха» Григорьев публиковал литературно-критические статьи и рецензии, мемуары, вёл рубрику Русский театр.

Вскоре почувствовал и в этой среде какое-то холодное отношение к его мистическим вещаниям. В том же 1861 году уехал в Оренбург учителем русского языка и словесности в кадетском корпусе. Не без увлечения взялся Григорьев за дело, но весьма быстро остыл, и через год вернулся в Петербург и снова зажил беспорядочной жизнью литературной богемы, до сидения в долговой тюрьме включительно. В 1863 г. «Время» было запрещено. Григорьев перекочевал в еженедельный «Якорь». Он редактировал газету и писал театральные рецензии, неожиданно имевшие большой успех, благодаря необыкновенному одушевлению, которое Григорьев внес в репортерскую рутину и сушь театральных отметок. Игру актёров он разбирал с такою же тщательностью и с таким же страстным пафосом, с каким относился к явлениям остальных искусств. При этом он, кроме тонкого вкуса, проявлял и большое знакомство с немецкими и французскими теоретиками сценического искусства.

В 1864 г. «Время» воскресло в форме «Эпохи». Григорьев опять берется за амплуа «первого критика», но уже ненадолго. Запой, перешедший прямо в физический, мучительный недуг, надломил могучий организм Григорьева. Поэт умер 25 сентября (7 октября) 1864 г. в Петербурге. Похоронен на Митрофаниевском кладбище, рядом с такой же жертвой вина — поэтом Меем; позднее перезахоронен на Волковом кладбище. Разбросанные по разным журналам статьи Григорьева были в 1876 г. собраны в один том Н. Н. Страховым.

Романс

О, говори хоть ты со мной, Подруга семиструнная! Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная!.. («О, говори...», 1857) Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли... С детства памятный напев, Старый друг мой — ты ли? ......................................... Это ты, загул лихой, Ты, слиянье грусти злой С сладострастьем баядерки — Ты, мотив венгерки! ............................................... Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, С голубыми ты глазами, моя душечка! ......................................................... Пусть больнее и больней Завывают звуки, Чтобы сердце поскорей Лопнуло от муки! («Цыганская венгерка», 1857)

Характеристика творчества

Дать сколько-нибудь точную формулировку критических взглядов Григорьева нелегко по многим причинам. Ясность никогда не входила в состав критического таланта Григорьева; крайняя запутанность и темнота изложения недаром отпугивали публику от статей его. Определенному представлению об основных чертах мировоззрения Григорьева мешает и полная недисциплинированность мысли в его статьях. С тою же безалаберностью, с которою он прожигал физические силы, он растрачивал свое умственное богатство, не давая себе труда составить точный план статьи и не имея силы воздержаться от соблазна поговорить тотчас же о вопросах, попутно встречающихся. Благодаря тому, что значительнейшая часть его статей помещена в «Москвитянине», «Времени» и «Эпохе», где во главе дела стояли либо он сам, либо его приятели, эти статьи просто поражают своей нестройностью и небрежностью. Он сам отлично сознавал лирический беспорядок своих писаний, сам их раз охарактеризовал как «статьи халатные, писанные на распашку», но это ему нравилось, как гарантия полной их «искренности». За всю свою литературную жизнь он не собрался сколько-нибудь определенно выяснить свое мировоззрение. Оно было настолько неясно даже ближайшим его друзьям и почитателям, что последняя статья его — «Парадоксы органической критики» (1864) — по обыкновению, неоконченная и трактующая о тысяче вещей, кроме главного предмета, — является ответом на приглашение Достоевского изложить, наконец, критическое своё profession de foi.

Сам Григорьев всего чаще и охотнее называл свою критику «органическою», в отличие как от лагеря «теоретиков» — Чернышевского, Добролюбова, Писарева, так и от критики «эстетической», защищающей принцип «искусства для искусства», и от критики «исторической», под которой он подразумевал Белинского. Белинского Григорьев ставил необыкновенно высоко. Он его называл «бессмертным борцом идей», «с великим и могущественным духом», с «натурой по истине гениальной». Но Белинский видел в искусстве только отражение жизни и самое понятие о жизни у него было слишком непосредственно и «голо логично». По Г. «жизнь есть нечто таинственное и неисчерпаемое, бездна, поглощающая всякий конечный разум, необъятная ширь, в которой нередко исчезает, как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной головы — нечто даже ироническое и вместе с тем полное любви, производящее из себя миры за мирами». Сообразно с этим «органический взгляд признает за свою исходную точку творческие, непосредственные, природные, жизненные силы. Иными словами: не один ум, с его логическими требованиями и порождаемыми ими теориями, а ум плюс жизнь и её органические проявления». Однако, «змеиное положение: что есть — то разумно» Григорьев решительно осуждал.

Мистическое преклонение славянофилов пред русским народным духом он признавал «узким» и только А. С. Хомякова ставил очень высоко, и то потому, что он «один из славянофилов жажду идеала совмещал удивительнейшим образом с верою в безграничность жизни и потому не успокаивался на идеальчиках» Константина Аксакова в др. В книге Виктора Гюго о Шекспире Григорьев видел одно из самых цельных формулировок «органической» теории, последователями которой он считал также Ренана, Эмерсона и Карлейля. А «исходная, громадная руда» органической теории, по Григорьеву, — «сочинения Шеллинга во всех фазисах его развития». Григорьев с гордостью называл себя учеником этого «великого учителя».

Из преклонения перед органической силой жизни в её разнообразных проявлениях вытекает убеждение Григорьева, что абстрактная, голая истина, в чистом своем виде, недоступна нам, что мы можем усваивать только истину цветную, выражением которой может быть только национальное искусство. Пушкин велик отнюдь не одним размером своего художественного таланта: он велик потому, что претворил в себе целый ряд иноземных влияний в нечто вполне самостоятельное. В Пушкине в первый раз обособилась и ясно обозначилась «наша русская физиономия, истинная мера всех наших общественных, нравственных и художественных сочувствий, полный очерк типа русской души». С особенною любовью останавливался, поэтому, Григорьев на личности Белкина, совсем почти не комментированной Белинским, на «Капитанской дочке» и «Дубровском». С такою же любовью останавливался он на Максиме Максимовиче из «Героя нашего времени» и с особенною ненавистью — на Печорине, как одном из «хищных» типов, которые совершенно чужды русскому духу.

Искусство, по самому существу своему, не только национально — оно даже местно. Всякий талантливый писатель есть неизбежно «голос известной почвы, местности, имеющей право на свое гражданство, на свой отзыв и голос в общенародной жизни, как тип, как цвет, как отлив, оттенок». Сводя таким образом искусство к почти бессознательному творчеству, Григорьев не любил даже употреблять слово: влияние, как нечто чересчур абстрактное и мало стихийное, а вводил новый термин «веяние». Вместе с Тютчевым Григорьев восклицал, что природа «не слепок, не бездушный лик», что прямо и непосредственно «В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык».

Таланты истинные охватываются этими органическими «веяниями» и созвучно вторят им в своих произведениях. Но раз истинно талантливый писатель есть стихийный отзвук органических сил, он должен непременно отразить какую-нибудь неизвестную ещё сторону национально органической жизни данного народа, он должен сказать «новое слово». Каждого писателя поэтому Григорьев рассматривал прежде всего по отношению к тому, сказал ли он «новое слово». Самое могущественное «новое слово» в новейшей русской литературе сказал Островский; он открыл новый, неизведанный мир, к которому относился отнюдь не отрицательно, а с глубокою любовью.

Истинное значение Григорьева — в красоте его собственной духовной личности, в глубоко искреннем стремлении к безграничному светлому идеалу. Сильнее всех путанных и туманных рассуждений Григорьева действует обаяние его нравственного существа, представляющего собою истинно «органическое» проникновение лучшими началами высокого и возвышенного.

Литература

Ссылки

dic.academic.ru

Григорьев Аполлон Александрович

ГРИГОРЬЕВ, АПОЛЛОН АЛЕКСАНДРОВИЧ (1822–1864), русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист. Родился 20 июля (1 августа) 1822 в Москве. Дед Григорьева, крестьянин, приехал в Москву из глухой провинции на заработки и за усердный труд на различных чиновничьих должностях получил дворянство. Отец вопреки родительской воле женился на дочери крепостного кучера. Скандальный брак состоялся спустя год после рождения Аполлона, поэтому ребенок считался незаконнорожденным. Только в 1850, дослужившись до чина титулярного советника, Григорьев получил личное дворянство, «восстановив» таким образом благородное звание, с таким трудом доставшееся деду.

Прекрасное домашнее образование позволило будущему поэту, минуя гимназию, поступить на юридический факультет Московского университета, в котором в то время читали лекции Т.Н.Грановский, М.П.Погодин, С.П.Шевырев и др. Вместе с сокурсниками А.А.Фетом и Я.П.Полонским Григорьев создал литературный кружок, где молодые поэты читали друг другу свои произведения. Григорьев окончил университет в 1842 со званием первого кандидата и был оставлен работать вначале в библиотеке, потом секретарем Совета. Но канцелярская работа ему не давалась – он забывал регистрировать выдачу книг, неаккуратно вел протоколы Совета.

Печатался А.Григорьев с 1843. В это время (1843–1845) писал особенно много, безответно влюбившись в А.Ф.Корш. Любовной драмой объясняются и темы лирики поэта – роковая страсть, необузданность и стихийность чувств, любовь-борьба. Характерно для этого периода стихотворение Комета, в котором хаос любовных переживаний сравнивается с космическими процессами. Об этих чувствах повествует и первое прозаическое произведение Григорьева в форме дневника Листки из рукописи скитающегося софиста (1844, опубл. 1917).

Душевно опустошенный после первого любовного разочарования, отягощенный долгами, в стремлении начать новую жизнь Григорьев тайно бежал в Петербург, где у него не было ни близких, ни знакомых. С 1844 по 1845 служил в Управе благочиния и в Сенате, затем оставил и эту службу, движимый желанием заниматься исключительно литературным трудом. В это время он писал и стихи, и драмы, и прозу, и критику – литературную и театральную. В 1844–1846 сотрудничал в журнале «Репертуар и Пантеон», в котором произошло его становление как профессионального литератора. Кроме рецензий на спектакли, циклов критических статей на театральную тему, опубликовал многочисленные стихи, стихотворную драму Два эгоизма (1845), трилогию Человек будущего, Мое знакомство с Виталиным, Офелия. Одно из воспоминаний Виталина (1845–1846), много переводил (Антигона Софокла, 1846, Школа мужей Мольера, 1846 и др. произведения).

Широкая натура Григорьева вкупе с романтическим настроем молодости заставляла поэта метаться из одной крайности в другую, менять убеждения, почти исступленно выискивая новые привязанности и идеалы. Разочаровавшись в Петербурге, в 1847 возвратился в Москву, где сотрудничал в газете «Московский городской листок». Самыми заметными работами этого периода явились четыре статьи Гоголь и его последняя книга (10–19 марта 1847), в которых Григорьев, высоко оценивая значение Выбранных мест из переписки с друзьями, размышлял об утрате современным обществом «пуритански строгого, стоического духа».

В этом же году Григорьев женился на сестре А.Ф.Корш. Но брак вскоре был расторгнут из-за легкомысленного поведения жены, и вновь Григорьев попал в полосу разочарований и душевных мук. В это время он создал поэтический цикл Дневник любви и молитвы (полностью опубл. 1979) – стихи о безответной любви к прекрасной незнакомке.

В 1848–1857 Григорьев преподавал законоведение в разных учебных заведениях, не оставляя творчества и сотрудничества с журналами. В 1850 вошел в круг журнала «Москвитянин» и вместе с А.Н.Островским организовал «молодую редакцию», являвшуюся, по сути, отделом критики журнала. С этого времени Григорьев стал ведущим российским театральным критиком, проповедующим реализм и естественность в драматургии и актерской игре.

После закрытия в 1856 «Москвитянина» Григорьева приглашали работать в другие журналы – в «Русскую беседу», «Современник», – но он ставил условием руководство отделом критики. Переговоры о сотрудничестве заканчивались только публикациями его статей, поэм и переводов.

В 1852–1857 Григорьев пережил очередную безответную любовь – к Л.Я.Визард. В стихотворный цикл этого периода Борьба (1857) вошли самые известные стихотворения поэта О, говори хоть ты со мной... и Цыганская венгерка («Две гитары, зазвенев...»), которые А.А.Блок назвал «перлами русской лирики».

В качестве воспитателя и домашнего учителя юного князя И.Ю.Трубецкого Григорьев уехал в Европу (Франция, Италия), в 1857–1858 жил в Париже и Флоренции, посещал музеи. По возвращении из-за границы продолжил активно печататься во многих изданиях, наиболее тесно сотрудничая с 1861 с журналами «Время» и «Эпоха», возглавляемыми Ф.М. и М.М.Достоевскими. По совету М.Достоевского написал мемуары о развитии своего поколения Мои литературные и нравственные скитальчества («Время», 1862, и «Эпоха», 1864), в которых чувствовался отклик на Былое и думы Герцена.

Философско-эстетические воззрения Григорьева формировались под влиянием эстетики романтизма (Карлейля, Шеллинга, Эмерсона) и славянофильства (прежде всего Хомякова). Генетическая связь общественных взглядов «почвенника» Григорьева с учением «старших» славянофилов – признание определяющего значения национально-патриархального и религиозного начал в народной жизни – сочеталось в его творчестве с существенной корректировкой этого учения, критикой абсолютизации славянофилами «общинного начала» («мысль об уничтожении личности общностью в нашей русской душе... слабая сторона славянофильства»), «пуританских» суждений о русской литературе и невнимания к новым жизненным силам русского общества («бытию... великорусской промышленной России»). Григорьев отстаивал также идею единства русского народа до- и послепетровского периодов. По мнению Григорьева, и для славянофильства и для западничества характерно отвлеченное теоретизирование, схематическое ограничение исторической жизни («кладут жизнь на Прокрустово ложе»). Однако общинный идеал славянофилов, при всей своей «книжности», все же, согласно Григорьеву, несравненно богаче положительным содержанием, чем программа западничества, идеал которого – единообразие («казарменность», «мундирное человечество»).

Наиболее полно миросозерцание Григорьева представлено в созданной им теории «органической критики». Понятие «органической критики» соответствует признанию «органичности» самого искусства, в произведениях которого находят синтетическое воплощение «органические начала жизни». Искусство не отражает жизнь в смысле ее копирования, а само есть часть жизненного процесса, его «идеальное выражение». Апология искусства в шеллингианско-романтическом ключе как «вечного органона» философской мысли служит у Григорьева основой понимания и высокой оценки реалистической традиции русской и мировой литературы. Григорьев определяет высшую форму реалистической художественной деятельности как гармоническое единство бессознательного творчества (процесс художественной типизации) и «идеального миросозерцания» (целостного духовного, органического восприятия художником действительности). «Правда жизни», включающая в интерпретации Григорьева и собственно эстетическое и нравственное в искусстве, наиболее полно, по его мнению, была воплощена русскими писателями: Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Аксаковым, Островским. Доказывая бессодержательность концепции «чистого искусства», Григорьев в то же время признавал самодостаточность художественного творчества, «в себе самом носящего свое неотъемлемое право и оправдание», и видел «народность» искусства в способности воплощать в образы и идеалы «великие истины и тайны» народной жизни, которые, составляя ее сущность, действуют стихийно и неосознанно. Упрекал революционно-демократическую критику в эстетическом и нравственном релятивизме, проводимом к тому же непоследовательно, так как отрицание «вечных жизненных идеалов» сочеталось в ней с абсолютизацией положений современных (т.н. «передовых» и «прогрессивных») теорий. В развитии Григорьевым славянофильского «органицизма» в понимании истории проявились черты, определившие связь его философских взглядов с последующими теориями циклов (Данилевский, Леонтьев). Это относится к критике Григорьевым «идеи отвлеченного человечества» и концепции прогресса (идея «Сатурна-прогресса, постоянно пожирающего чад своих»), к определению им исторической реальности как совокупности своеобразных «органических типов» общественной жизни. Однако Григорьев, подчеркивая способность этих типов к «великому перерождению» и развитию, определенно признает диахроническое единство истории, и в этом существенное отличие его позиции от циклических моделей культурно-исторического процесса.

За свою жизнь Григорьев словно испытывал все ипостаси человеческой личности, пробуя их в самых крайних проявлениях: был мистиком и атеистом, масоном и славянофилом, добрым товарищем и непримиримым врагом-полемистом, нравственным человеком и запойным пьяницей. Все эти крайности в конце концов сломили его. Запутавшись в долгах и отсидев в 1861 в долговой тюрьме, он предпринял последнюю попытку переменить жизнь, уехав в Оренбург преподавать в кадетском корпусе. Но эта поездка лишь усугубила тяжелое душевное состояние поэта, тем более что произошел очередной разрыв с женой М.Ф.Дубровской. Все чаще Григорьев находил забвенье в вине. Вернувшись из Оренбурга, работал с перерывами, избегая оказаться в какой-нибудь литературной партии, стремясь служить только искусству как «первейшему органу выражения мысли».

Окончательно опустошенный душевными терзаниями, отсидев два раза в 1864 в долговой тюрьме, Григорьев умер от апоплексического удара в Петербурге 25 сентября (7 октября) 1864.

Поиск по ключевым словам (по творчеству и критике)

А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я 0-9 A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z

Самые встречающиеся слова:

АПОЛЛОН, ВЕЛИКИЙ, ВЗГЛЯД, ВИДЕТЬ, ВОПРОС, ВРЕМЯ, ВЫШЕ, ГЛАЗА, ГЛУБОКО, ГОВОРИТЬ, ГОГОЛЯ, ГОДА, ГРИГОРЬЕВ, ДВА, ДЕЛО, ДЕНЬ, ДОЛЖЕН, ДОМ, ДРАМЫ, ДРУГ, ДУШИ, ЖЕНЩИНЫ, ЖИВОЙ, ЖИЗНИ, ЖИТЬ, ЖУРНАЛА, ЗНАЮ, ИВАН, ИДЕАЛ, ИДЕИ, ИДЕТ, ИЗВЕСТНО, ИМЕЕТ, ИМЯ, ИСКУССТВА, ИСТОРИЧЕСКОЙ, КНИГИ, КРИТИКИ, ЛИТЕРАТУРЕ, ЛИТЕРАТУРНЫХ, ЛИЦО, ЛИЧНОСТИ, ЛУЧШЕ, ЛЮБВИ, ЛЮБЛЮ, ЛЮДЕЙ, МЕСТО, МИНУТУ, МИР, МОЛОДОЙ, МЫСЛИ, НАРОДА, НАРОДНОЙ, НАТУРЫ, НАЧАЛ, НАЧАЛА, НОВОЙ, ОБРАЗОМ, ОДИН, ОРГАНИЧЕСКОЙ, ОСТРОВСКОГО, ОТНОШЕНИИ, ПЕРВЫЙ, ПЕРЕД, ПИСАЛ, ПИСЬМО, ПОГОДИНУ, ПОЛНЫЙ, ПОР, ПОСЛЕДНЕЕ, ПОЭТ, ПРАВДА, ПРАВО, ПРОИЗВЕДЕНИЯ, ПРОСТО, ПУШКИНА, РОМАНА, РОМЕО, РУКУ, РУССКОЙ, СЕРДЦЕ, СИЛЫ, СКАЗАТЬ, СЛОВО, СОВЕРШЕННО, СТАЛО, СТАРЫЙ, СТАТЬИ, СТИХОТВОРЕНИЯ, СТОРОНЫ, ТВОРЧЕСТВА, ТИП, ФОРМЫ, ХОРОШО, ХОТЕЛ, ХУДОЖЕСТВЕННОЙ, ХУДОЖНИКА, ЧЕЛОВЕК, ЧУВСТВО, ЭПОХИ

grigoryev.lit-info.ru

Григорьев Аполлон Александрович - это... Что такое Григорьев Аполлон Александрович?

Аполло́н Алекса́ндрович Григо́рьев (1822—1864) — русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист, автор ряда популярных песен и романсов.

Ранние годы

Аполлон Григорьев родился 16 (28) июля 1822 г. в Москве, где отец его Александр Иванович Григорьев (1788 - 1863) был секретарём городского магистрата. Получив хорошее домашнее воспитание, он окончил Московский университет первым кандидатом юридического факультета (1842), с декабря 1842 по август 1843 заведовал библиотекой университета, с августа 1843 служил секретарём Совета университета. В университете завязались близкие отношения с А. А. Фетом, Я. П. Полонским, С. М. Соловьёвым.

Потерпев неудачу в любви (к Антонине Фёдоровне Корш) и тяготясь своевольством родителей, Григорьев внезапно уехал в Петербург, где служил в Управе благочиния и Сенате. С лета 1845 целиком посвятил себя литературным занятиям.

Начало творческого пути

Аполлон Григорьев в 1842 г. Рисунок П. Бруни

Дебютировал в печати стихотворением «Доброй ночи!», опубликованной под псевдонимом А. Трисмегистов в журнале «Москвитятнин» (1843, № 7). В 1844—1846 рецензии на драматические и оперные спектакли, статьи и очерки, стихи и стихотворную драму «Два эгоизма», повести «Человек будущего», «Моё знакомство с Виталиным», «Офелия» помещал в журнале «Репертуар и Пантеон». Одновременно переводил («Антигона» Софокла, «Школа мужей» Мольера), эпизодически участвовал в других изданиях.

В 1846 году Григорьев издал отдельной книжкой свои стихотворения, встреченные критикой не более как снисходительно. Впоследствии Григорьев не много уже писал оригинальных стихов, но много переводил: из Шекспира («Сон в летнюю ночь», «Венецианского купца», «Ромео и Джульетту») из Байрона («Паризину», отрывки из «Чайльд Гарольда» и др.), Мольера, Делавиня. Образ жизни Григорьева за все время пребывания в Петербурге был самый бурный, и злосчастная русская «слабость», привитая студенческим разгулом, все более и более его захватывала.

В 1847 Григорьев переселился в Москву и пробовал остепениться. Женитьба на Л. Ф. Корш, сестре известных литераторов Е. Ф. Корша и В. Ф. Корша, ненадолго сделала его человеком правильного образа жизни. Он деятельно сотрудничал в «Московском городском листке», был учителем законоведения в Александровском сиротском институте (1848), в 1850 был переведён в Московский воспитательный дом (до августа 1853), с марта 1851 до мая 1857 был учителем законоведения в 1-й московской гимназии.

Балгодаря знакомству с А. Д. Галаховым завязались сношения с журналом «Отечественные записки», в котором Григорьев выступал в качестве театрального и литературного критика в 1849—1850 годах.

«Москвитянин»

В конце 1850 г. Григорьев устраивается в «Москвитянине» и становится во главе замечательного кружка, известного под именем «молодой редакции Москвитянина». Без всяких усилий со стороны представителей «старой редакции» — М. П. Погодина и С. П. Шевырёва, как-то сам собою вокруг их журнала собрался, по выражению Григорьева, «молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями» дружеский кружок, в состав которого входили А. Н. Островский, Писемские, Б. Н. Алмазов, А. А. Потехин, Печерский-Мельников, Е. Н. Эдельсон, Л. А. Мей, Николай Берг, Горбунов и др. Никто из них не был славянофилом правоверного толка, но всех их «Москвитянин» привлекал тем, что здесь они могли свободно обосновывать свое общественно-политическое миросозерцание на фундаменте русской действительности.

Григорьев был главным теоретиком кружка и знаменосцем его. В завязавшейся борьбе с петербургскими журналами оружие противников всего чаще направлялось именно против него. Борьба эта Григорьевым велась на принципиальной почве, но ему обыкновенно отвечали на почве насмешек, как потому, что петербургская критика, в промежуток между Белинским и Чернышевским, не могла выставить людей способных к идейному спору, так и потому, что Григорьев своими преувеличениями и странностями сам давал повод к насмешкам. Особенные глумления вызывали его ни с чем несообразные восторги Островским, который был для него не простой талантливый писатель, а «глашатай правды новой» и которого он комментировал не только статьями, но и стихами, и при том очень плохими — например, «элегией-одой-сатирой» «Искусство и правда» (1854), вызванною представлением комедии «Бедность не порок». Любим Торцов не на шутку провозглашался здесь представителем «русской чистой души» и ставился в укор «Европе старой» и «Америке беззубо-молодой, собачьей старостью больной». Десять лет спустя сам Григорьев с ужасом вспоминал о своей выходке и единственное ей оправдание находил в «искренности чувства». Такого рода бестактные и крайне вредные для престижа идей, им защищаемых, выходки Григорьева были одним из характерных явлений всей его литературной деятельности и одною из причин малой его популярности. И чем больше писал Григорьев, тем больше росла его непопулярность. В 1860-х годах она достигла своего апогея. Со своими туманнейшими и запутаннейшими рассуждениями об «органическом» методе и разных других абстракциях, он до такой степени был не ко двору в эпоху «соблазнительной ясности» задач и стремлений, что уже над ним и смеяться перестали, перестала даже и читать его. Большой поклонник таланта Григорьева и редактор «Времени», Достоевский, с негодованием заметивший, что статьи Григорьева прямо не разрезаются, дружески предложил ему раз подписаться псевдонимом и хоть таким контрабандным путем привлечь внимание к своим статьям.

Последние годы жизни

В «Москвитянине» Григорьев писал до его прекращения в 1856 г., после чего работал в «Русской Беседе», «Библиотеке для Чтения», первоначальном «Русском Слове», где был некоторое время одним из трёх редакторов, в «Русском мире», «Светоче», «Сыне Отечечества» Старчевского, «Русск. Вестнике» М. Н. Каткова — но устроиться прочно ему нигде не удавалось. В 1861 г. возникло «Время» братьев Достоевских и Григорьев как будто опять вошёл в прочную литературную пристань. Как и в «Москвитянине», здесь группировался целый кружок писателей «почвенников» — Страхов, Аверкиев, Достоевские и др., — связанных между собою как общностью симпатий и антипатий, так и личною дружбою. К Григорьеву они все относились с искренним уважением. В журналах «Время» и «Эпоха» Григорьев публиковал литературно-критические статьи и рецензии, мемуары, вёл рубрику Русский театр,

Скоро, однако, ему почуялось и в этой среде какое-то холодное отношение к его мистическим вещаниям, он в том же 1861 году уехал в Оренбург учителем русского языка и словесности в кадетском корпусе. Не без увлечения взялся Григорьев за дело, но весьма быстро остыл, и через год вернулся в Петербург и снова зажил беспорядочной жизнью литературной богемы, до сидения в долговой тюрьме включительно. В 1863 г. «Время» было запрещено. Григорьев перекочевал в еженедельный «Якорь». Он редактировал газету и писал театральные рецензии, неожиданно имевшие большой успех, благодаря необыкновенному одушевлению, которое Григорьев внес в репортерскую рутину и сушь театральных отметок. Игру актёров он разбирал с такою же тщательностью и с таким же страстным пафосом, с каким относился к явлениям остальных искусств. При этом он, кроме тонкого вкуса, проявлял и большое знакомство с немецкими и французскими теоретиками сценического искусства.

В 1864 г. «Время» воскресло в форме «Эпохи». Григорьев опять берется за амплуа «первого критика», но уже ненадолго. Запой, перешедший прямо в физический, мучительный недуг, надломил могучий организм Григорьева. Поэт умер 25 сентября (7 октября) 1864 г. в Петербурге. Он похоронен на Митрофаниевском кладбище, рядом с такой же жертвой вина — поэтом Меем; позднее перезахоронен на Волковом кладбище. Разбросанные по разным журналам статьи Григорьева были в 1876 г. собраны в один том Н. Н. Страховым.

Романс

О, говори хоть ты со мной, Подруга семиструнная! Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная!.. («О, говори...», 1857) Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли... С детства памятный напев, Старый друг мой — ты ли? ......................................... Это ты, загул лихой, Ты, слиянье грусти злой С сладострастьем баядерки — Ты, мотив венгерки! ............................................... Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, С голубыми ты глазами, моя душечка! ......................................................... Пусть больнее и больней Завывают звуки, Чтобы сердце поскорей Лопнуло от муки! («Цыганская венгерка», 1857)

Характеристика творчества

Дать сколько-нибудь точную формулировку критических взглядов Григорьева нелегко по многим причинам. Ясность никогда не входила в состав критического таланта Григорьева; крайняя запутанность и темнота изложения недаром отпугивали публику от статей его. Определенному представлению об основных чертах мировоззрения Григорьева мешает и полная недисциплинированность мысли в его статьях. С тою же безалаберностью, с которою он прожигал физические силы, он растрачивал свое умственное богатство, не давая себе труда составить точный план статьи и не имея силы воздержаться от соблазна поговорить тотчас же о вопросах, попутно встречающихся. Благодаря тому, что значительнейшая часть его статей помещена в «Москвитянине», «Времени» и «Эпохе», где во главе дела стояли либо он сам, либо его приятели, эти статьи просто поражают своей нестройностью и небрежностью. Он сам отлично сознавал лирический беспорядок своих писаний, сам их раз охарактеризовал как «статьи халатные, писанные на распашку», но это ему нравилось, как гарантия полной их «искренности». За всю свою литературную жизнь он не собрался сколько-нибудь определенно выяснить свое мировоззрение. Оно было настолько неясно даже ближайшим его друзьям и почитателям, что последняя статья его — «Парадоксы органической критики» (1864) — по обыкновению, неоконченная и трактующая о тысяче вещей, кроме главного предмета, — является ответом на приглашение Достоевского изложить, наконец, критическое своё profession de foi.

Сам Григорьев всего чаще и охотнее называл свою критику «органическою», в отличие как от лагеря «теоретиков» — Чернышевского, Добролюбова, Писарева, так и от критики «эстетической», защищающей принцип «искусства для искусства», и от критики «исторической», под которой он подразумевал Белинского. Белинского Григорьев ставил необыкновенно высоко. Он его называл «бессмертным борцом идей», «с великим и могущественным духом», с «натурой по истине гениальной». Но Белинский видел в искусстве только отражение жизни и самое понятие о жизни у него было слишком непосредственно и «голо логично». По Г. «жизнь есть нечто таинственное и неисчерпаемое, бездна, поглощающая всякий конечный разум, необъятная ширь, в которой нередко исчезает, как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной головы — нечто даже ироническое и вместе с тем полное любви, производящее из себя миры за мирами». Сообразно с этим «органический взгляд признает за свою исходную точку творческие, непосредственные, природные, жизненные силы. Иными словами: не один ум, с его логическими требованиями и порождаемыми ими теориями, а ум плюс жизнь и её органические проявления». Однако, «змеиное положение: что есть — то разумно» Григорьев решительно осуждал.

Мистическое преклонение славянофилов пред русским народным духом он признавал «узким» и только А. С. Хомякова ставил очень высоко, и то потому, что он «один из славянофилов жажду идеала совмещал удивительнейшим образом с верою в безграничность жизни и потому не успокаивался на идеальчиках» Константина Аксакова в др. В книге Виктора Гюго о Шекспире Григорьев видел одно из самых цельных формулировок «органической» теории, последователями которой он считал также Ренана, Эмерсона и Карлейля. А «исходная, громадная руда» органической теории, по Григорьеву, — «сочинения Шеллинга во всех фазисах его развития». Григорьев с гордостью называл себя учеником этого «великого учителя».

Из преклонения перед органической силой жизни в её разнообразных проявлениях вытекает убеждение Григорьева, что абстрактная, голая истина, в чистом своем виде, недоступна нам, что мы можем усваивать только истину цветную, выражением которой может быть только национальное искусство. Пушкин велик отнюдь не одним размером своего художественного таланта: он велик потому, что претворил в себе целый ряд иноземных влияний в нечто вполне самостоятельное. В Пушкине в первый раз обособилась и ясно обозначилась «наша русская физиономия, истинная мера всех наших общественных, нравственных и художественных сочувствий, полный очерк типа русской души». С особенною любовью останавливался, поэтому, Григорьев на личности Белкина, совсем почти не комментированной Белинским, на «Капитанской дочке» и «Дубровском». С такою же любовью останавливался он на Максиме Максимовиче из «Героя нашего времени» и с особенною ненавистью — на Печорине, как одном из «хищных» типов, которые совершенно чужды русскому духу.

Искусство, по самому существу своему, не только национально — оно даже местно. Всякий талантливый писатель есть неизбежно «голос известной почвы, местности, имеющей право на свое гражданство, на свой отзыв и голос в общенародной жизни, как тип, как цвет, как отлив, оттенок». Сводя таким образом искусство к почти бессознательному творчеству, Григорьев не любил даже употреблять слово: влияние, как нечто чересчур абстрактное и мало стихийное, а вводил новый термин «веяние». Вместе с Тютчевым Григорьев восклицал, что природа «не слепок, не бездушный лик», что прямо и непосредственно «В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык».

Таланты истинные охватываются этими органическими «веяниями» и созвучно вторят им в своих произведениях. Но раз истинно талантливый писатель есть стихийный отзвук органических сил, он должен непременно отразить какую-нибудь неизвестную ещё сторону национально органической жизни данного народа, он должен сказать «новое слово». Каждого писателя поэтому Григорьев рассматривал прежде всего по отношению к тому, сказал ли он «новое слово». Самое могущественное «новое слово» в новейшей русской литературе сказал Островский; он открыл новый, неизведанный мир, к которому относился отнюдь не отрицательно, а с глубокою любовью.

Истинное значение Григорьева — в красоте его собственной духовной личности, в глубоко искреннем стремлении к безграничному в светлому идеалу. Сильнее всех путанных и туманных рассуждений Григорьева действует обаяние его нравственного существа, представляющего собою истинно «органическое» проникновение лучшими началами высокого и возвышенного.

Литература

Ссылки

Wikimedia Foundation. 2010.

dic.academic.ru

Аполлон Григорьев

Аполлон Александрович Григорьев (1822-64) — русский литературный и театральный критик, поэт. Создатель т. н. органической критики: статьи о Н. В. Гоголе, А. Н. Островском, А. С. Пушкине, М. Ю. Лермонтове, И. С. Тургеневе, Н. А. Некрасове, А. А. Фете и др. Воспоминания. По мировоззрению Аполлон Григорьев почвенник. В центре лирики Григорьева раздумья и страдания романтической личности: цикл «Борьба» (полностью издан 1857), в т. ч. стихи-романсы «О, говори хоть ты со мной..» и «Цыганская венгерка», цикл «Импровизации странствующего романтика» (1860). Поэма-исповедь «Вверх по Волге» (1862). Автобиографическая проза. Аполлон Григорьев — один из самых выдающихся русских критиков. Родился в 1822 году в Москве, где отец его был секретарем городского магистрата. Получив хорошее домашнее воспитание, он окончил Московский университет первым кандидатом юридического факультета и тотчас же получил место секретаря университетского правления. Не такова, однако, была натура Григорьева, чтобы прочно осесть где бы то ни было. Потерпев неудачу в любви, он внезапно уехал в Петербург, пробовал устроиться и в Управе Благочиния, и в сенате, но, по вполне артистическому отношению к службе, быстро терял ее. Около 1845 года Аполлон Григорьев завязывает сношения с «Отечественными Записками», где помещает несколько стихотворений, и с «Репертуаром и Пантеоном». В последнем журнале он написал ряд мало чем замечательных статей во всевозможных литературных родах: стихи, критические статьи, театральные отчеты, переводы и т. д. В 1846 г. Григорьев издал отдельной книжкой свои стихотворения, встреченные критикой не более как снисходительно. Впоследствии А. Григорьев немного уже писал оригинальных стихов, но много переводил: из Шекспира («Сон в летнюю ночь», «Венецианского купца», «Ромео и Джульетту»), из Байрона («Паризину», отрывки из «Чайльд-Гарольда» и др.), Мольера, Делавиня. Образ жизни Аполлона Григорьева за все время пребывания в Петербурге был самый бурный, и злосчастная русская «слабость», привитая студенческим разгулом, все более и более его захватывала. В 1847 г. он переселяется обратно в Москву, становится учителем законоведения в 1-й Московской гимназии, деятельно сотрудничает в «Московском Городском Листке» и пробует остепениться. Женитьба на Л.Ф. Корш, сестре известных литераторов, ненадолго сделала его человеком правильного образа жизни. В 1850 г. Аполлон Григорьев устраивается в «Москвитянине» и становится во главе замечательного кружка, известного под именем «молодой редакции Москвитянина». Без всяких усилий со стороны представителей «старой редакции» — Погодина и Шевырева, как-то сам собою вокруг их журнала собрался, по выражению Григорьева, «молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями» дружеский кружок, в состав которого входили: Островский, Писемский, Борис Алмазов, Алексей Потехин, Печерский-Мельников, Эдельсон, Мей, Ник. Берг, Горбунов и др. Никто из них не был славянофилом правоверного толка, но всех их «Москвитянин» привлекал тем, что здесь они могли свободно обосновывать свое общественно-политическое миросозерцание на фундаменте русской действительности. Григорьев был главным теоретиком и знаменосцем кружка. В завязавшейся борьбе с петербургскими журналами оружие противников всего чаще направлялось именно против него. Борьба эта Григорьевым велась на принципиальной почве, но ему обыкновенно отвечали на почве насмешек, как потому, что петербургская критика, в промежуток между Виссарионом Белинским и Николаем Чернышевским, не могла выставить людей, способных к идейному спору, так и потому, что Григорьев своими преувеличениями и странностями сам давал повод к насмешкам. Особенные глумления вызывали его ни с чем несообразные восторги Островским, который был для него не простой талантливый писатель, а «глашатай правды новой» и которого он комментировал не только статьями, но и стихами, и притом очень плохими — например, «элегией — одой — сатирой»: «Искусство и правда» (1854), вызванною представлением комедии «Бедность не порок». Любим Торцов не на шутку провозглашался здесь представителем «русской чистой души» и ставился в укор «Европе старой» и «Америке беззубо-молодой, собачьей старостью больной». Десять лет спустя сам Аполлон с ужасом вспоминал о своей выходке и единственное ей оправдание находил в «искренности чувства». Такого рода бестактные и крайне вредные для престижа идей, им защищаемых, выходки Григорьева были одним из характерных явлений всей его литературной деятельности и одной из причин малой его популярности. И чем больше писал Григорьев, тем больше росла его непопулярность. В 1860-х годах она достигла своего апогея. Со своими туманнейшими и запутаннейшими рассуждениями об «органическом» методе он до такой степени был не ко двору в эпоху «соблазнительной ясности» задач и стремлений, что уже над ним и смеяться перестали, перестали даже и читать его. Большой поклонник таланта Григорьева и редактор «Времени», Достоевский, с негодованием заметивший, что статьи Григорьева прямо не разрезаются, дружески предложил ему раз подписаться псевдонимом и хоть таким контрабандным путем привлечь внимание к своим статьям. В «Москвитянине» А. Григорьев писал до его прекращения в 1856 г., после чего работал в «Русской Беседе», «Библиотеке для Чтения», первоначальном «Русском Слове», где был некоторое время одним из трех редакторов, в «Русском Мире», «Светоче», «Сыне Отечества» Старчевского, «Русском Вестнике» Каткова, но устроиться прочно ему нигде не удалось. В 1861 г. возникло «Время» братьев Достоевских, и Григорьев как будто опять вошел в прочную литературную пристань. Как и в «Москвитянине», здесь группировался целый кружок писателей «почвенников» — Николай Страхов, Дмитрий Аверкиев, Федор Достоевский и др., — связанных между собой как общностью симпатий и антипатий, так и личной дружбой. К Григорьеву они все относились с искренним уважением. Скоро, однако, ему почуялось и в этой среде какое-то холодное отношение к его мистическим вещаньям, и он в том же году уехал в Оренбург учителем русского языка и словесности в кадетском корпусе. Не без увлечения взялся Григорьев за дело, но весьма быстро остыл, и через год вернулся в Петербург и снова зажил беспорядочной жизнью литературной богемы, до сидения в долговой тюрьме включительно. В 1863 г. «Время» было запрещено. Аполлон Григорьев перекочевал в еженедельный «Якорь». Он редактировал газету и писал театральные рецензии, неожиданно имевшие большой успех, благодаря необыкновенному одушевлению, которое Григорьев внес в репортерскую рутину и сушь театральных отметок. Игру актеров он разбирал с такой же тщательностью и с таким же страстным пафосом, с каким относился к явлениям остальных искусств. При этом он, кроме тонкого вкуса, проявлял большое знакомство с немецкими и французскими теоретиками сценического искусства. В 1864 г. «Время» воскресло в форме «Эпохи». Григорьев опять берется за амплуа «первого критика», но уже ненадолго. Запой, перешедший прямо в физический, мучительный недуг, надломил могучий организм Григорьева: 25 сентября 1864 г. он умер и похоронен на Митрофаниевском кладбище, рядом с такой же жертвой вина — поэтом Меем. Разбросанные по разным и большей частью малочитаемым журналам статьи Григорьева были в 1876 г. собраны Н.Н. Страховым в один том. В случае успеха издания предполагалось выпустить дальнейшие тома, но намерение это до сих пор не осуществлено. Непопулярность Григорьева в большой публике, таким образом, продолжается. Но в тесном кругу людей, специально интересующихся литературой, значение Григорьева значительно возросло, в сравнении с его загнанностью при жизни. Дать сколько-нибудь точную формулировку критических взглядов Григорьева нелегко по многим причинам. Ясность никогда не входила в состав критического таланта Григорьева, крайняя запутанность и темнота изложения недаром отпугивали публику от статей его. Определенному представлению об основных чертах мировоззрения Григорьева мешает и полная недисциплинированность мысли в его статьях. С той же безалаберностью, с которой он прожигал физические силы, он растрачивал свое умственное богатство, не давая себе труда составить точный план статьи, не имея силы воздержаться от соблазна поговорить тотчас же о вопросах, попутно встречающихся. Благодаря тому, что значительнейшая часть его статей помещена в «Москвитянине», «Времени» и «Эпохе», где во главе дела стояли либо он сам, либо его приятели, эти статьи прямо поражают своей нестройностью и небрежностью. Он сам отлично сознавал лирический беспорядок своих писаний, сам их раз охарактеризовал как «статьи халатные, писанные нараспашку», но это ему нравилось как гарантия полной их «искренности». За всю свою литературную жизнь Аполлон Григорьев не собрался сколько-нибудь определенно выяснить свое мировоззрение. Оно было настолько неясно даже ближайшим его друзьям и почитателям, что последняя статья его — «Парадоксы органической критики» (1864) — по обыкновению, неконченая и трактующая о тысяче вещей, кроме главного предмета, является ответом на приглашение Достоевского изложить, наконец, критическое profession de foi свое. Сам Григорьев все чаще и охотнее называл свою критику «органической», в отличие как от лагеря «теоретиков» — Чернышевского, Добролюбова, Писарева, так и от критики «эстетической», защищающей принцип «искусства для искусства», и от критики «исторической», под которой он подразумевал Белинского. Белинского Григорьев ставил необыкновенно высоко. Он его называл «бессмертным борцом идей», «с великим и могущественным духом», «с натурой по истине гениальной». Но Белинский видел в искусстве только отражение жизни и само понятие о жизни у него было слишком непосредственно и «голо логично». По Григорьеву, «жизнь есть нечто таинственное и неисчерпаемое, бездна, поглощающая всякий конечный разум, необъятная ширь, в которой нередко исчезает, как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной головы — нечто даже ироническое и вместе с тем полное любви, производящее из себя миры за мирами»… Сообразно с этим «органический взгляд признает за свою исходную точку творческие, непосредственные, природные, жизненные силы. Иными словами: не один ум, с его логическими требованиями и порождаемыми ими теориями, а ум плюс жизнь и ее органические проявления». Однако «змеиное положение: что есть — то разумно» Аполлон Григорьев решительно осуждал. Мистическое преклонение славянофилов перед русским народным духом он признавал «узким» и только Хомякова ставил высоко, и то потому, что он «один из славянофилов жажду идеала совмещал удивительнейшим образом с верой в безграничность жизни и потому не успокаивался на идеальчиках» Константина Аксакова и др. В книге Виктора Гюго о Шекспире Григорьев видел одно из самых цельных формулирований «органической» теории, последователями которой он считал также Жозефа Ренена, Эмерсона и Карлейля. А «исходная, громадная руда» органической теории, по Григорьеву, — «сочинения Шеллинга во всех фазисах его развития». Григорьев с гордостью называл себя учеником этого «великого учителя». Из преклонения перед органической силой жизни в ее разнообразных проявлениях вытекает убеждение Григорьева, что абстрактная, голая истина, в чистом своем виде, недоступна нам, что мы можем усваивать только истину цветную, выражением которой может быть только национальное искусство. Пушкин велик отнюдь не одним размером своего художественного таланта: он велик потому, что претворил в себе целый ряд иноземных влияний в нечто вполне самостоятельное. В Пушкине в первый раз обособилась и ясно обозначилась «наша русская физиономия, истинная мера всех наших общественных, нравственных и художественных сочувствий, полный очерк типа русской души». С особенною любовью останавливался поэтому Григорьев на личности Белкина, совсем почти не комментированной Белинским, на «Капитанской дочке» и «Дубровском». С такой же любовью останавливался он на Максиме Максимыче из «Героя нашего времени» и с особенной ненавистью — на Печорине как одном из тех «хищных» типов, которые совершенно чужды русскому духу. Искусство, по самому существу своему, не только национально — оно даже местно. Всякий талантливый писатель — есть неизбежно «голос известной почвы, местности, имеющей право в общенародной жизни, как тип, как цвет, как отлив, оттенок». Сводя таким образом искусство к почти бессозательному творчеству, Аполлон Григорьев не любил даже употреблять слова: влияние, как нечто чересчур абстрактное и мало стихийное, а вводил новый термин «веяние». Вместе с Тютчевым Григорьев восклицал, что природа «не слепок, не бездушный лик», что прямо и непосредственно В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык. Таланты истинные охватываются этими органическими «веяниями» и созвучно вторят им в своих произведениях. Но раз истинно талантливый писатель есть стихийный отзвук органических сил, он должен непременно отразить какую-нибудь неизвестную еще сторону национально-органической жизни данного народа, он должен сказать «новое слово». Каждого писателя поэтому Григорьев рассматривал прежде всего по отношению к тому, сказал ли он «новое слово». Самое могущественное «новое слово» в новейшей русской литературе сказал Островский; он открыл новый, неизведанный мир, к которому относился отнюдь не отрицательно, а с глубокой любовью.

Истинное значение Григорьева — в красоте его собственной духовной личности, в глубоко искреннем стремлении к безграничному и светлому идеалу. Сильнее всех путаных и туманных рассуждений Аполлон Григорьев действует обаяние его нравственного существа, представляющего собой истинно «органическое» проникновение лучшими началами высокого и возвышенного.

litcult.ru


Смотрите также