Крымская война

Затишье перед бурей

После провала июньского штурма под Севастополем наступило относительное затишье. Хотя серьезных боев не происходило, потери - как от бомб и пуль, так и от болезней - противники несли весьма серьезные.
Смерть лорда Раглана
Поражение франко-британских войск 18 июня привело к серьезному ухудшению в отношениях между союзными командующими, хотя они не были слишком душевными и прежде. Академик Е. В. Тарле в книге «Крымская война» отмечал: «Неладно все обстояло и в отношениях между Пелисье и лордом Рагланом. Пелисье совсем стал игнорировать старика. Правда, Раглан крайне мало смыслил в осадной войне, как, впрочем, и во всех остальных разновидностях войн, имеющихся в военном искусстве. Но все-таки, например, мягкий и культурный Канро-бер, предшественник Пелисье, старался соблюдать декорум и делал вид, что совещается всерьез с английским главнокомандующим. А Пелисье вел себя в данном отношении еще более непринужденно, чем Сент-Арно, и Раглан уже стал с теплым чувством поминать покойника, очевидно сопоставляя его с Пелисье, - до такой степени мало он был избалован хорошим обращением.
Расхождение между Пелисье и Рагланом обозначилось по очень важному вопросу. Раглан полагал, что штурм должно повести разом во многих местах, и именно там, где минные работы союзников подошли ближе к русским веркам, чем на Корабельной. А Пелисье стоял на своем: не распылять сил, ударить прежде всего на Корабельную и взять Малахов курган. Раглан, конечно, тотчас же уступил.
Но дальше случилось нечто такое, что ясно указывало на недопустимую и вредную для дела небрежность Пелисье относительно английской армии и ее главнокомандующего.
Еще утром 17 июня произошло последнее перед штурмом свидание обоих главнокомандующих, и Пелше категорически заявил, что его программа такова: сегодня, т. е. 11-го, будет происходить общая и очень интенсивная бомбардировка всей оборонительной линии русских (эта бомбардировка уже началась с рассвета 17-го, т. е. за несколько часов до свидания главнокомандующих); завтра, 18-го, на рассвете Пелисье откроет новую бомбардировку в самом грандиозном масштабе и будет продолжать ее в течение двух часов, причем он приглашает лорда Раглана приказать английским батареям, конечно, действовать одновременно с французскими. Так как в Крыму начинает рассветать в июне в четвертом часу, а бомбардировку Пелисье хотел начать даже до первого проблеска солнца, то, значит, «в пять часов или в половине шестого» пехота, как французская, так и английская, уже пойдет на штурм».
Однако в действительности Пелисье в последний момент решил изменить планы, уведомив англичан об этом постфактум. Ни к чему хорошему подобные действия не привели. Раглан, судя по запискам очевидцев, был крайне недоволен подобным положением дел и, по тем же оценкам, предпринял далеко не все возможное, чтобы поддержать захлебывавшихся кровью французов.
На Раглана обрушилась критика. Одни (по большей части - французы, включая Пелисье) энергично выражали свое негодование, другие (в основном британские офицеры) скорее сожалели о неудачных и недостаточно продуманных действиях фельдмаршала.
Не слишком молодой и не отличавшийся железным здоровьем человек, подавленный произошедшим, слег. Лорда Раглана угнетало, что его - вопреки фактам - считают едва ли не главным ответственным за неудачу.
Приближенные командующего пытались смягчить ситуацию, объясняя, что фельдмаршал болен. Впрочем, к 26-му числу здоровье Раглана вроде бы пошло на поправку и он смог приступить к работе. Но вечером фельдмаршала скрутило по новой, и 28 июня 1855 г. главнокомандующий британскими войсками в Крыму скончался от холеры (возможно, дизентерии) в возрасте 67 лет. Один из британских генералов в своих воспоминаниях писал: «Лорд Раглан умер от огорчения и подавившей его тревоги, умер как жертва неподготовленности Англии к войне».
Несмотря на разочарование действиями командующего, о его смерти сожалели многие - от генералов до простых солдат.
О покойном говорили: «Бедного старого лорда Раглана очень жалеют. Что бы люди ни говорили о нем как о генерале, всякий его уважал и любил какчеловека». Кроме того, существовало опасение, что в критический момент осады Севастополя смена командующего может сыграть негативную роль. Вновь сошлемся на записки высокопоставленного британского военного: «Потеря нашего командира при нынешних обстоятельствах ставит нас в очень затруднительное положение, так как я сомневаюсь, был ли кто-нибудь, кто пользовался его полным доверием и кто был бы знаком со всеми его планами, если он имел таковые».
Признавая личную храбрость и несомненную честность лорда Раглана (герцог Веллингтон однажды сказал, что это человек, «...который не солгал бы для того, чтобы сохранить себе жизнь»), современники и историки отмечали, что слишком длительная штабная служба и бумажная работа лишили его энергии и инициативности. Фельдмаршал слишком часто попросту не успевал принять нужные решения в условиях быстро меняющейся обстановки.
Гроб с телом лорда Раглана на специально изготовленном из орудийного лафета катафалке был 3 июля доставлен из британской Главной квартиры в Камышовую бухту, причем вдоль дороги были выстроены почетные караулы - как британские, так и французские. В траурной процессии участвовали все командующие союзными армиями - британской, французской, турецкой и сардинской.
Гроб погрузили на борт парохода (большой канонерской лодки) «Карадок» и отправили в Британию. Корабль прибыл в Бристоль 24 июля, и через два дня останки фельдмаршала погребли в фамильном склепе в Бэдминтоне. В Крыму же осталась памятная плита, где указана дата смерти военачальника. Любопытно, что в 1945 г. после Ялтинской конференции «могилу» лорда Раглана под Севастополем посетил премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль. Знал ли он в тот момент, что лорд похоронен совсем в другом месте - неизвестно...
Новым главнокомандующим британскими войсками в Крыму был назначен генерал-лейтенант сэр Джеймс Симпсон (1792-1868 гг.). В начале XIX в. он участвовал в наполеоновских войнах, сражался в Испании. При Ватерлоо
Симпсон, как и его предшественник, был тяжело ранен. В период Крымской войны гене рал стал начальником штаба при лорде Раглане. Сослуживцы и подчиненные относились к сэру Джеймсу очень неплохо: он характеризовался как образованный, искренний, дружелюбный и тактичный человек.
Однако в качестве главнокомандующего Симпсон оказался явно не на своем месте. Ему не хватало решительности, а французское командование с ним практически не считалось. Забегая вперед, отметим, что и под руководством Симпсона британские войска не слишком успешно действовали у Севастополя. Во время сентябрьского (по русскому старому стилю - августовского) штурма они так и не сумели взять Большой Редан.
Маленький исторический парадокс. В период Первой мировой войны, летом 1915 г., в состав британского флота вошел монитор «Раглан». Это был корабль водоизмещением 6150 т, его главное вооружение состояло из двух установленных в башне 356-мм орудий. Сразу после вступления в строй «Раглан» отправился в Восточное Средиземноморье - для действий у Дарданелл против турок: через 60 лет после смерти фельдмаршала Россия стала союзником Британии, а Османская империя - противником. Погиб монитор у острова Имброс 20 января 1918 г. в бою с турецкими (формально, но фактически -германскими) кораблями «Явуз Султан Селим» и «Мидилли», более известными как «Гебен» и «Бреслау» соответственно.

Хроника осады
Провал июньского штурма вынудил союзников развернуть осадные работы по всем правилам. Французы, окончательно определившие главным направлением своего удара Малахов курган, развернули на этом участке интенсивные работы - возводились новые мощные батареи, закладывались параллели. Э. И. Тотлебен правильно оценил угрозу Малахову кургану и намеревался принять целый комплекс мер по усилению его обороны.
Но тут случилось истинное несчастье для защитников города. 8 июня Тотлебен, находившийся на батарее Жерве, был ранен пулей в ногу. Его пришлось отправить на Северную сторону, причем из-за начавшихся осложнений он надолго потерял возможность ходить. Теперь заведование работами на Городской стороне принял командир саперного батальона полковник Гарднер, а на Корабельной стороне - штабс-капитан Тидебель.
Эдуард Иванович в течение долгого времени отказывался покинуть Севастополь и продолжал руководить работами. Однако, утратив возможность лично наблюдать за тем, что предпринимал противник, и руководить своими инженерами, он действовал уже не так успешно и эффективно. Кроме того, моряки опасались, что неприятельский флот все-таки попытается прорваться на рейд, а потому настояли на установке 44 крупнокалиберных пушек на батареях Северной стороны. И это в то время, когда орудий для усиления обороны Малахова кургана не хватало.
Вообще, в действиях руководства обороной наблюдался определенный разнобой. Так, начальник инженеров на Корабельной стороне полковник Ген-нерих (он сменил Тидебеля 25 июня) явно излишнее значение придавал усилению внутренней обороны. Главнокомандующий 1орчаков считал нужным начать строительство моста, который связал бы Северную и Южную стороны. Но против этого, считая мост предвестником сдачи Севастополя, решительно возражал Нахимов, которого поддерживали, приводя аргументы технического характера, другие морские офицеры.
Несмотря на все возражения, Горчаков распорядился начать проектирование моста, утвердил проект генерал-лейтенанта Бухмейера. После гибели Павла Степановича таких авторитетных противников строительства моста уже не нашлось, и начало работ сдерживалось лишь отсутствием необходимых материалов. В итоге закупленный в Херсоне и Николаеве лес удалось доставить в Севастополь только к середине июля.
Работы по возведению моста начались 14 июля, а завершились в середине августа. Длина моста составляла около 900 м (450 саженей), состоял он из 86 плотов. Каждый плот собирали из тринадцати 12-метровых бревен, для удержания плота на месте использовались два якоря. Ширина сооружения была довольно большой - проезжая часть составляла до 5 м (2,5 сажени). В работах по созданию моста участвовало несколько сот человек, включая 40 саперов, 60 плотников из состава пехотных частей, до 100 матросов, назначенных для установки плотов. Наблюдал за всем сам генерал Бухмейер, непосредственное руководство осуществляли офицеры 4-го саперного батальона подполковник Мичурин и подпоручик Градовский.
Как и прежде, большая нагрузка по возведению и под держанию в боеспособном состоянии укреплений ложилась на саперов. Их работа была очень важна, и командование прекрасно понимало это. Есть интереснейшее описание того, как на Третий бастион, подвергшийся 29 июня ожесточенному обстрелу английской артиллерии, прибыл начальник гарнизона Д. Е. Остен-Сакен. Генерала встретил саперный капитан Варакомский, и тут неожиданно генерал-адъютант снял перед подчиненным фуражку: «Здравствуйте, господин саперный капитан, как Ваше здоровье? Вчера мы смотрели на Третий бастион и чуть не плакали, когда его разбивали, с него летели как будто пух и перья, а сегодня не видно следов бомбардировки и даже подметено; честь и слава Вам» - и поклонился офицеру.
На левом фланге французы стремились подвести свои траншеи как можно ближе к Пятому бастиону, соединить их с позициями на Кладбищенской высоте и на площадке перед люнетом Шварца. Русские препятствовали неприятельским работам интенсивным картечным и ружейным огнем с бастиона, а также люнетов Белкина и Шварца. В результате на этом участке от продвижения «тихой сапой» французы отказались, зато построили несколько новых сильных батарей. Это позволяло им вести усиленный обстрел Шестого бастиона, Язоновского редута и собственно города.
Строились новые батареи и на других участках - наученное горьким опытом союзное командование стремилось добиться как количественного, так и качественного перевеса в артиллерии над обороняющимися. Впрочем, в отношении числа орудий защитники Севастополя находились в неплохом положении: благодаря Черноморскому флоту пушек было много. Но явно не хватало тяжелых мортир и крупнокалиберных орудий.
И главное - так и не удалось решить проблему с организацией доставки бомб, ядер и пороха. Их приходилось экономить, и даже для затруднения осадных работ и контрбатарейной борьбы делать не более 2000 выстрелов в день (в 20-х числах июня среднесуточный расход не превышал 1700 артиллерийских снарядов и 12 000 ружейных патронов).
Защитники города постоянно ожидали ночных нападений, поэтому ночами на бастионах не смыкали глаз. Прислуга находилась у своих орудий, заряженных с вечера картечью и наведенных на определенные цели. Солдаты прикрытия дежурили на банкетах, перед укреплениями выдвигались стрелковые цепи и секреты. Отдыхал гарнизон утром и днем. У орудий оставались дежурные, остальные отправлялись отсыпаться. На банкетах оставались немногочисленные штуцерные, остальные, не раздеваясь, ложились спать прямо на батареях или уходили на вторую линию обороны, где можно было отдохнуть в блиндажах, в относительной безопасности.
В какой-то период в Севастополе возник дефицит не только артиллерийского боезапаса и пороха, но и свинца для пуль. Поэтому командование сочло возможным приплачивать солдатам и матросам за собранные на укреплениях
вражеские пули. По имеющимся свидетельствам, некоторые матросы (среди них этот «промысел» получил особенно большой размах) доставляли в штаб до 20 пудов собранных пуль! Сбор свинца не был безопасным, ведь приходилось выбираться на открытые простреливаемые участки и порой самим приплачивать кровью или даже жизнью. Когда в Севастополь были доставлены значительные запасы свинца, от сбора вражеских пуль сочли за благо отказаться.
Питание на бастионах у моряков и армейцев было организовано по-разному. Флотские чины готовили пищу прямо на местах - с помощью кое-как сложенных печей и маленьких плит. Солдатам еду приносили из ротных артелей, которые размещались в городе и Корабельной слободке. Среди прочих продовольственных запасов на батареях имелось некоторое количество кур. В том числе петух, обитавший на редуте Шварца и прозванный в честь генерала Пелисье «Пелисеевым».
На Шестом бастионе, считавшемся относительно тихим местом, в каземате даже имелся рояль. Там устраивались ' музыкальные вечера, причем с других бастионов и укреплений «на огонек» приглашали скрипача и флейтиста.
Почти идиллия, вот только цифры потерь не позволяют забыть, что продолжалась жестокая война. Со времени отбития штурма и до дня смертельного ранения Нахимова из строя выбыли один генерал, 65 офицеров и 3160 нижних чинов. Понесли потери и союзники - французы лишились 1484 человек, англичане - 226. При этом войска буквально косили различные болезни. Особенно свирепствовала холера, от которой жестоко страдали в том числе и почти не участвовавшие в боях сардинцы. Они были экипированы хуже прочих союзных войск, и у них соотношение боевых и небоевых потерь оказалось просто ужасающим. Умер от холеры и брат командующего, командир 2-й дивизии генерал Алессандро Ла Мармора, известный как создатель корпуса берсальеров. Зато от эпидемий относительно мало страдали турецкие войска, которые европейцами всегда обвинялись в антисанитарии и безобразиях со снабжением. Современники объясняли это тем, что турки «...умеренные в пище и привыкшие к южному климату».
Среди защитников Севастополя заболеваемость холерой в период с мая по август составляла от 6 до 10 человек в день, выздоравливала примерно половина заболевших. В гарнизоне считали, что заразе не дает распространяться густой пороховой дым, которым город регулярно «окуривали».
В июле боевые действия и осадные работы шли прежним порядком: ружейные перестрелки, артиллерийские обстрелы, ночные вылазки. Англичане, пользуясь господством на море, постоянно держали недалеко от входа на рейд корабль, с марсов которого хорошо просматривался город и тылы укреплений.
С помощью оптического телеграфа они передавали информацию на берег, а оттуда - на осадные батареи, что делало обстрелы Севастополя весьма эффективными. Всего за месяц русские предприняли 11 вылазок, которые дорого обошлись обеим сторонам. Всего с конца июля по 4 (16) августа севастопольцы потеряли 9097 человек, а осаждающие - 5044, в том числе 3945 французов и 1099 британцев.
А в августе (по старому стилю) произошли решающие события в борьбе за главную базу Черноморского флота.


предыдущая следующая Крымская война